ДУШЕПРИКАЗЧИК / Apollinarius - Gall / 23.08 - 16.10

В один вечер Янко из Пшедбора, набившийся к Коловратам в посыльные, прискакал из Крашова с письмом. Бартошу пришлось перечитать его дважды. Из всех рыцарей, верных пану Ганушу, почему-то предпочли пригласить в сопровождение к Бероуну того, который жил далеко, да еще в крепости, пожалованной младшим братом. Призадумавшись, решил, что знает причину: начищенный до блеска итальянский доспех выглядел весьма впечатляюще. Кого еще брать на дипломатическую встречу, как не ухоженного мужчину с подвешенным языком? Из Точника выехали по заре, и, будь дорога пуста, в Бероун прибыли бы еще по утренней прохладе. Но пыль над королевским трактом стояла столбом, невзирая на ранний час. То и дело пропускали обозы со снопами, камнем, углем. Время от времени в поток вклинивались погонщики с небольшими стадами и отарами. Процессии пана Гануша скорее повезло: они пропускали телеги и скот, но не жались к обочине, подобно тем, кто шел на своих двоих. Те быстро расступались, заслышав тяжелую поступь дестриэ и завидев всадников. Яркий, пестрый ваффенрок пана Коловрата, те же цвета на знамени, которое держал Бартош, ясно растолковывали, что этих людей лучше пропустить подобру-поздорову. И хоть рыцарь весь пропотел под дублетом и нагретыми солнцем доспехами, он не жалел, что отправился в поездку. Никогда не мешало оказать услугу-другую, да еще не бесплатно, человеку, который платит тебе жалованье. Первое время, пока ехали, пан Гануш молчал. Молчал и Бартош. Переговаривались другие рыцари, которых взял себе в охрану пан, но громче всех слышались голоса Линхарта и Янко: — К святому Иакову император весь христианский мир собирал, — негодовал пан. — И что? Хоть кто явился, пока Жижка владения пана Ченека разорял? Или когда сукины дети Подебрады, Гинек с Викторином, епископа оломоуцского били? — Все по юбкам отсиживаются, — поддакивал юнец. — Но я знаю, что еретики между собой грызться начали! Слыхали, что у Страхова двора случилось? Трещали, ровно две вороны на ветке, стремясь перещеголять друг друга ужасом новостей, которых понахватали отовсюду. Выигрывал в нелепом соревновании Янко. Поездив по округе, он наслушался всякого, в то время как юноша мог лишь пересказать услышанное от Собеслава. В какой-то момент из двух голосов остался только один. Пан Янко принялся вещать уже безостановочно и, как это водится с говорящими в одиночестве, все более беспорядочно. Тогда Бартош перестал слушать. Ближе к Кралув-Двуру пристроились за неторопливо идущим обозом со снопами сена. За ним тянулся душистый аромат, мешающийся с колючим, землистым запахом дорожной пыли. Пан Гануш, до того молчавший, вдруг заговорил — негромко, только для всадника рядом: — Я слышал от брата, что вы дружны с бывшим десятником. Тем, которому Парцифаль, да упокоится его дух, разрешил оставить службу мне. Как ловко он переложил ответственность на покойного. Но к чему вообще об этом упоминать? Стараясь не показать ни движением, ни голосом беспокойства, Бартош вернул собеседнику столь же невозмутимый ответ: — Индржихом? Когда служба заносит его в наши края, я разрешаю у меня гостить. Догадывался ли Бейдржих, что последние церковные праздники его приглашения злостно отвергают именно из-за этого гостя? Бартош мог сосчитать их встречи за лето по пальцам двух рук. Не отказался бы добровольно ни от одной. Но и не стал бы доводить до сведения господ, насколько дороги эти встречи. — Точно, Индржихом, — повторил Гануш, будто бы вспомнив имя. — Обращайтесь с ним полюбезнее. До меня дошел слух, что его собираются сделать вторым карлштейнским коморником. Пришло на ум, что до того спутник тоже прислушивался к беседе Янко и Линхарта. Причем, видимо, куда больше его интересовало, что расскажет оруженосец, нежели посыльный. — Я и без того любезен сверх меры. Не зря же он ночует у меня, а не в корчме. — Может, и мне стоит к вам заехать? — пан выдержал паузу, ровно настолько, чтобы в нее уместился вежливый ответный смешок. — Он случайно не рассказывал, что в Карлштейне собираются делать, когда перемирие истечет? Задумавшись, Бартош понял, что Индржих об этом не упоминал. Не то чтобы намеренно умалчивал, просто беседы протекали в стороне от политики. Возможно, поэтому ими и наслаждался. — Боюсь, что нет. За скрипом тележных осей, стуком копыт и звяканьем сбруи Бартош различил недовольное цоканье языком. Его можно было спутать со случайным шумом, но он бы на то не ставил. — Вы слышали, что говорил пан Янко, — продолжил Гануш все так же спокойно. — У Священной Римской Империи свои заботы, помощи от нее не дождешься. В этом году слепец и его прихвостни разгулялись на юге и востоке Богемии, и воистину Божественное провидение, что они не пожаловали к нам. Но в следующем году может так не повезти. Нужны все союзники, каких найдем, если хотим выстоять и удержать наши земли в чистоте от ереси. Пан прервался, чтобы промокнуть лицо платком. Капли пота, успевшие скатиться по щекам, блестели на окладистой бороде, уложенной поверх нагрудника. — Сегодня я встречусь с Кунешем Тлуксой по этому вопросу. Конечно, и по другим тоже. Я поставлю вино и зерно, он мне — пиво и древесину, ну, вы теперь тоже посвящены в такие заботы, — со смесью снисходительности и тоски вздохнул Гануш. — Однако я не уверен, что получу прямой ответ от заместителя Здеслава. — Вы хотите, чтобы я вызнал у Индржиха. — Мне всегда нравилась ваша догадливость, — одобрительно склонил голову пан. — Да. Узнайте, к чему они склоняются. Будущий коморник точно знает, куда идет дело. Пан Гануш смолк, не требуя от ни подтверждения, ни согласия — он, хоть и мягко, но отдал приказ, и был уверен, что его исполнят. Ведь рыцарь хотел дальше оставаться в подчинении и получать серебро, а не только натуральное довольство с Нойметел. Лучше б его позвали ради красивых доспехов.

***

Больше никого, кроме участников встречи — со стороны Коловрата и Тлуксы, — в купальню не допустили. В ее дворе, просторном, обнесенном каменной изгородью, перетаптывались у корыта со свежим клевером кони. А паны переходили из парной к бадьям, от бадьей к столам и обратно. Угощались вином, арбузами, макали хлеб в мед. Вино лилось рекой. Конечно, они собрались не только славно погудеть. В каждой фразе, которой собравшиеся обменивались меж собой, звенело серебро. Бартош вертелся угрем: пытался половчее продать рожь, умасливал пана Ондржея из Горжовице воспользоваться новой мельницей у Нойметел за скромную плату, спрашивал, что везут нынче купцы, и как безопасно отправить лен на пражскую ярмарку. Безземельные рыцари, вроде пана Янко, тоже вносили лепту: обменивались вестями, уговаривались о недолгой службе в обозной охране, тихонько перемывали косточки господам, считая, что их никто не слышит. Линхарта оставил общаться с другими оруженосцами. Юнцы состязались во всякой ерунде: метали ножики, опустошали кружки на скорость и устраивали заплывы через реку. Подопечный Бартоша, хоть и не отличался ловкостью, но демонстрировал сметливость и красноречие, так что за него рыцарь уже не волновался. Час шел за часом, и тени удлинялись. Хмель дал о себе знать: паны общались все развязнее, и все меньше в их речах звучал рассчет, все больше — искреннее, пьяное веселье. Ондржей из Горжовице клевал носом в своей бадье. Янко все обещал сходить за шахматной доской, которую якобы привез с собой, но вместо того с азартом кидал кости с паном Кунешем. Кажется, проигрывал. Под потолком неслась удалая, грубая песня, и громче всех звучал глубокий голос Коловрата. Какой-то рыцарь, сопровождавший его, с хохотом гонялся за шутливо улепетывающей от него банщицей в камизе, и растянулся на полу. Девушка ахнула, метнулась к нему и встревоженно заголосила, однако мужчина, не растерявшись, ухватил ее за лодыжку. Воздух насыщали горячий пар, смесь всевозможных ароматических масел — такая густая, что Бартош не различал в ней отдельных запахов, они слились в единый приторный дух. От столь же плотной мешанины голосов, отражавшихся от стен, гудело в голове. Он уже не поддерживал беседу, кивал, когда захмелевшие собеседники что-то говорили, да улыбался, когда девицы подливали в кубок. И подпел последней песне, которую завел пан Гануш в соседней бадье — уж очень душевно она звучала. Хлопала дверь, впуская в купальню лишь немногим более прохладный воздух с улицы и банщиц. Бартош перестал обращать внимание. Ждал, когда паны завершат встречу, и понадобится сопроводить господина в бероунский замок — а там и отдохнуть можно. Встрепенулся, когда предплечья коснулся край кубка: — Да, пан Гануш? — Удача на вашей стороне, — за гомоном, стоявшим в купальне, мужчина едва различил негромкие слова от склонившегося из своей бадьи пана. — Не подведите меня. Рыцарь заморгал, не понимая, о чем идет речь. Проследил, куда смотрит господин, и вдруг услышал среди голосов один знакомый. — …пан Йиржи просит гонца отправить с первым светом. — Потерпит до полудня! — тихо огрызался Кунеш. — Коль не уходишь, так хоть не стой шибеницей, сядь! Индржих, едва различимый за плотной завесой пара, стоял рядом с Тлуксой вроде бы в почтительном поклоне, но даже не отклонялся в сторону, когда мужчина отмахивался. В сочетании с кольчужной рубахой и мечом на поясе выглядело жутковато. Больше, чем на посыльного, он походил на стражника или палача. — Не сяду, пока вы со мной не поедете. — Я же просил до завтра меня не вызывать! Выбило из колеи видеть его здесь, на панской встрече, после того, как долгое время встречались лишь в Нойметелах. Одетым среди голых и полуголых людей урядник выглядел вдвойне странно. И все же теперь, когда осознал его присутствие здесь, не хотелось отводить глаз… Бартош метнул взгляд на Гануша. Тот уже не смотрел на слугу, вместо того протягивал кубок к банщице. Приятное покалывание, зародившееся в груди при виде Индржиха, портило осознанием, что первым его приметил Коловрат. Стоило притвориться слишком пьяным. Замешкаться и упустить. Не хотелось превращать случайную встречу в вымогание сведений для господина. — Хотя бы перстень дайте, — продолжал нудеть урядник. — Я Велислава уговорю за вас все написать. — Вот сразу б так, — заворчал Тлукса и взялся за палец, скручивая кольцо. — На, не пролюби! Индржих поймал блестнувшую в сумраке купальни звездочку и распрямился. Устремил взгляд навстречу — не окинул взглядом купальню, не глянул мельком куда-то поверх голов. Нет, он знал, куда смотреть. Сквозь пар Бартош плохо различал выражение чужого лица. Но понял, что оно переменилось. И различил кривоватую, едва заметную улыбку, которую уже наблюдал однажды — в Горжовице, когда приметил Индржиха среди толпы. Хорошо помнил, как изменилось выражение лица тогда: от теплого до виноватого. Будто, поймав взгляд, застали за чем-то постыдным. Вдруг понял — Индржих и сегодня увидел его первым. Пока он обмякал в бадье и хлебал вино, не обращая внимания ни на что, урядник приметил его в сумрачной, заполненной паром купальне. Бартош проследил, как гость вышел из купальни. Хлопнула дверь. Чувство потери пришло вместе с прикосновением сквозняка. Хотелось продлить эту встречу, пусть и мимолетную. — Пойду, подышу, — обронил Бартош перед тем, как отставить кубок. Не обращался ни к кому, и вряд ли кто-то его слушал: все были заняты чем-то своим. Обтирался и одевался без спешки. Если б Индржих успел уехать, значит, встрече было не суждено состояться, а пану Ганушу — получить немедленный ответ. Но, выйдя наружу и заморгав навстречу солнцу, Бартош понял, что гость тоже не торопился. Индржих сидел в тени под навесом ближе к воротам и хлебал из запотевшей кружки. Влажно блестели короткие волосы, неряшливая бородка и край ворота, торчащий из-под кольчуги. — Доброго дня, Индро, — улыбнулся Бартош, подходя ближе. — Скоро обратно поедешь? Урядник опустил кружку и вытянулся навстречу его голосу. Да, та самая чуть виноватая, но при этом радостная улыбка. Разве что сдержанная, усталая. — Привет, Бартош, — хлопнул по лавке рядом. Рыцарь без сомнений послушался приглашения, лишь оставив между ними больше расстояния, чем хотел бы. — Посижу пока, от жары отойду. Урядник вновь приложился к кружке. Бартош за ним следил краем глаза, но смотрел вперед: на девчушек, шушукающихся у двери на кухню, и Янко, сидевшего у корыта с водой с осоловевшим видом и порой хихикавшего. Его конь вылизывал пану голову и плечи, а других заинтересовавшихся скакунов отгонял фырканьем. Вид у мужчины был препозорнейший, но меньше всего Бартошу хотелось сейчас заниматься вызволением подчиненного. Молодые голоса звенели из-за ограды, со стороны реки. Воздух здесь был куда свежее, чем в парной: пахло сеном и конским навозом, клевером… Едкой горечью пота несло из-под кольчуги гостя, но от нее не воротило и не забивало нос, как от десятков ароматов в парной. — Не ожидал тебя тут увидеть. А зря, наверное. Ты ведь по округе каждый день ездишь. — Не в эту сторону. Я к Гостомице катаюсь. Сегодня услышал, что пан Кунеш с твоим господином встречается. Подменил Ванко. Под конец сошел в бормотание. Однако Бартош услышал достаточно, чтобы понять: его-то вот увидеть как раз надеялись и ожидали. Не будь лишних глаз, потянулся бы, чтоб обнять. Не мог. Однако тепло, поднявшееся в груди, хотелось выразить хоть как-то. — Что налили, воду? — Бартош склонился ближе, заглядывая в кружку в чужих руках. — Давай вина принесу? Холодное, с пряностями мешают, выходит вкусно. — Вино для панской встречи, — пробормотал Индржих. Уши и щеки, покрытые плотным слоем загара, словно бы еще чуть потемнели. Он не повернулся навстречу, но в голосе читались поровну напряжение и смущение. — И стоит оно тут… Взвыл и расхохотался по-дурному пан Янко: конь добрался до подмышек. Девчушки, щебетавшие у кухни, метнулись оттаскивать мужчину от корыта. На миг смолкли и снова возобновились восклики у реки. — Тебя не хватятся? — Индржих опустил голову, смотря в кружку. — Вроде важные вещи обсуждаете. Не хочу мешать. Дело было не в цене вина и не в том, что Бартоша якобы могли ждать. Индржих чувствовал себя не на своем месте — с каждой короткой, будто рубленой фразой Бартош убеждался в этом все сильнее. В кольчуге, кое-как остриженный, потный с дороги и не позволяющий себе прохлаждаться в самой дорогой бероунской купальне с кувшином вкуснейшего вина, предназначенного для владельцев крепостей. Но гость не торопился вставать с лавки и уезжать. Жался поближе к воротам, и все же вел беседу с тем, ради кого отправился в дорогу по жаре. Решение пришло быстро. — Не хватятся. Дела давно обсудили, а сейчас все просто напиваются, — Бартош встал с лавки. Качнуло: после долгого парения и купания стоять ровно выходило с усилием. — А мы с тобой давай-ка погуляем. Коль вино тут дорогое, найдем подешевле. — Вы когда обратно? — осведомился Индржих. Поднялся на ноги с легкостью, несвойственной уставшему гонцу. — Тебя ко скольки вернуть? — Завтра уедем, договорились о ночевой в бероунском замке, — Бартош посторонился, пропуская спутника за ворота. Выйдя за них, в закоулок, ведущий к шумной, говорливой улице, он положил руку на плечо и склонился к уху: — Верни утром. Индржих втянул воздух меж зубов — в свисте отчетливо слышалась досада: — Мне самое позднее на закате выезжать. Кольнуло совестью. Беззаветно заигрывая с любовником, Бартош совсем забыл о его разговоре с Кунешем. Выехав из Бероуна с последними лучами солнца, гонец бы как раз успел встретиться с замковым писцом до отхода ко сну, а послания отправили бы с первым светом, как собирались. — Прости, — убрал руку, однако Индржих перехватил ее и дернул на себя, накинул на плечи. Звякнули и впились холодом сквозь рубаху кольца кольчуги. Пальцы руки, повисшей с плеча, обхватила крепкая, потная ладонь, не давая отстраниться. — Солнце еще высоко, — урядник поправил перевязь с мечом свободной рукой. — А ты уже вина обпился, держись покрепче. Всплеск недоумения — то есть, обпился? Не прошел бы по натянутой веревке, но не шатался же, — сменился озарением. Ему предоставили повод идти по улицам в обнимку и держась за руку. Грех было не воспользоваться. — И впрямь, — чуть скосился, изображая опьянение. Вдохнул глубже и подавил желание уткнуться носом за чужое ухо, маячившее перед носом. — Что-то ноги не держат. — Гуляка, — ворчливо объявил Индржих. Бартош подавил возмущенный восклик, ощутив, как в волосы зарылись с затылка и взлохматили. Потерялся, чем недоволен больше: что идеальную укладку, которую берег весь день, безжалостно порушили, или томлением, зародившимся в низу живота от беспечного жеста. — Вот, теперь в любой корчме за своего сойдешь. Пятерня оставила затылок, однако легче не стало — обхватили со спины за поясницу, и ладонь легла на бок. Солнце припекало, но куда горячее казались пальцы, прожигавшие сквозь ткань. Жесткость кольчуги перестала казаться неприветливой. Вышли на улицу, обдавшую гулом и вонью. Бартош все же сдался: склонил голову, уткнулся лбом в затылок. Не различал, куда идет. Зато вместо гнили из канав, скисшей еды и речной тины обонял знакомую, душистую горечь. — Куда идем? — урядник неспешно продвигался меж идущих людей, которых рыцарь ощущал не более чем шорохом одежды. — Куда захочешь, — он бы сейчас не вспомнил названия улицы, по которой шел, не говоря уже о названии корчмы. Сбоку овеяло ветром — кто-то прошел мимо. Индржих низко прогудел, задумавшись, и Бартош подавил желание ущипнуть его за ухо губами. Но хоть ничего и не сделал, урядник вдруг вздрогнул, а пальцы крепко стиснули свисающую с плеча ладонь. — Знаю! — выдохнули рядом. Поступь снова стала уверенной и твердой. — Идем, тебе понравится. Ему-то? Это ведь он сам хотел угостить чем повкуснее, возместить усилия, затраченные на поездку… Но пусть. Если его хотели побаловать — отказываться не собирался. Лишь притворялся пьяным, но ощущал себя взаправду одурманенным.

***

Не следил за временем и количеством пройденных шагов. Индржих спрашивал о поездке к сестре, Бартош отвечал. Ни в словах, ни в движениях не ощущалось ни капли скованности. Чужой голос звенел, хотелось слушать еще и еще. — Видел я этих гусей, они меня чуть не защипали. Как ее сын их пасет — диву даюсь… Ну, пришли. Сюда заходим. Только тогда Бартош нехотя поднял голову. Индржих забарабанил кулаком в дверь. — Herr Konrad, sind Sie hier? — позвал он и опустил голову, убирая чужую руку с плеч. С поясницы исчезли гревшие все это время пальцы. — Herr Konrad? Они стояли перед весьма просторным трехэтажным каменным домом. Меж распахнутых ставень окон красовалось стекло. Вывеска отсутствовала. Это явно была не корчма и не лавчонка, куда кумушки забегают за выпечкой и зеленью. — Будто бы нет никого, — вполголоса проговорил Бартош, наблюдая, как спутник настойчиво стучит в дверь. — Работает черт знает как, — вздохнул Индржих. — То днем спит, то ночью, то совсем не ложится… — Wer ist da? — раздалось глухое ворчание изнутри. Дверь отперли, и из-за нее выглянул заспанный, круглолицый мужчина в неподпоясанной рубахе, размером походившей на простынь. Его лицо прояснилось при виде гостя: — Ach, du bist's, Heinrich, komm rein… Перед тем, как впустить, купец покосился на рыцаря: тот, не поняв ни единого слова, улыбнулся в ответ. Мелькнула мысль, что, наверное, воронье гнездо на голове стоило бы пригладить, но сдержался. Внутри, как и ожидал Бартош, оказалась купеческая лавка, да не из простых: на большом прилавке не теснилась выкладка товаров, вместо этого большую часть стола занимали весы и разнообразные гирьки. — Присядь туда, я с хозяином поговорю. Туда — то есть, на угловую скамью с несколькими подушками, за добротный деревянный стол. Бартош послушался, продолжив с любопытством оглядывать комнату. Стены укрывали панели из темного дерева и гобелены. Солнечный свет проходил через полупрозрачные ромбики стекла в окнах, его дополняла тлевшая на прилавке свеча. Восковая — не воняло салом. Ощущался лишь пыльный лавандовый запах от укрытого плиткой пола. Здесь шептала тишина. Мужчина ушел за прилавок, в то время как Индржих следовал за ним и остановился. Он говорил на немецком — дробно, ясно, но совершенно непонятно для Бартоша. Словно река перебрасывала камень по руслу — так звучала его речь. Скоро хозяин перебил Индржиха, подняв ладонь, и коротко ответил, скрылся обратно за другой дверью, ведущей вглубь дома. Урядник же уселся за стол к Бартошу — его шаги сопровождало позвякивание кольчуги. — Вовремя зашли, — Индржих чуть ли не сиял. — Как раз на днях привезли. — Что привезли? — Увидишь. Принесенные кувшин вина и пара кубков не стали чем-то неожиданным. — Danke, — ответил Бартош купцу чуть ли не единственным, что знал из немецкого. В ответ мужчина буркнул что-то неразборчивое и снова ушел. Взял наполнившийся кубок и провел над ним ладонью, направив пряный аромат на себя. — И ты в купальне пить не хотел? Я по запаху скажу, что один такой кувшин стоит трех, как нам подавали. — Отлично, — улыбнулся Индржих. — Но я не ради вина тебя привел. Снова появился пан Конрад, на этот раз с глубокой деревянной миской. — Feigen, aus Welschland, wie du's verlangt hast, — объявил мужчина и поставил принесенное на стол. — Herr, bhraucht Ihr ein Messer? Бартош уже тянулся к миске. Там высилась горстка фиг — темно-фиолетовых мешочков, блестящих капельками воды. Увидеть их здесь, да еще не засушенными и не в меду… Сегодняшний день оказался богат приятные неожиданности. Взяв фигу, повертел в пальцах, надавил. Плод поддался совсем немного, и упругость внушала надежду на свежесть. Не утерпев, Бартош сделал укус. Под тонкой, бархатистой кожицей скрывалась сочная, податливая мякоть. Бартош прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом: сладостным и вместе с тем чуть кисловатым, нежным. Мелкие косточки хрустнули, будто хворост в костре. На миг почудилось, что он снова в Венеции, отдыхает в прохладе от блужданий по рынку, пока мессер Фоскари договаривается о поставках шелка. Вкус фиги ни капли не отличался от тогдашнего, и от этого пощипывало в уголках глаз и заходилось сердце. Сдержал блаженный стон — не при чужом же человеке. Еще одним укусом мужчина поглотил плод целиком, оставив лишь маленький хвостик в пальцах. Пан Конрад снова буркнул что-то на немецком, Индржих отозвался и зашуршал, зазвенел кошелем. Подняв веки, рыцарь увидел, как урядник отсчитывает золотые монеты и отдает их купцу. — Это флорины? — опознал Бартош, дожевав мякоть. Положил хвостик плода в миску и прочистил горло, прежде чем спросить — слова не должны были звучать, будто он за шаг от кончины: — Откуда они у тебя? — Ванко из Венгрии привез, когда к пану Здеславу ездил. Хоть здесь сбуду, а то менялы обдерут, — Индржих прикрыл кошель обратно, а пан Конрад, довольно надувшись, ушел обратно в дом. — Как смоквы? Я в Пльзене находил, но там скисшие продавали. А пан Конрад нам чего только не привозит, и в лучшем виде, вот я на него и понадеялся. Рыцарь открыл и закрыл рот. Описать вкус, смешанный с воспоминаниями, было решительно невозможно. Вместо того, чтобы пытаться облечь его в слова, выбрал плод побольше и протянул спутнику: — Сам попробуй. — Я их купил для тебя, ты их и ешь, — отодвинул руку Индржих. — Ну, не скисли же? — Ничуть, — ответил Бартош так непринужденно, как только мог, и укусил фигу, которую держал. Эта отличалась от предыдущей — более зрелая, медово-приторная. От нее пахло слаще, чем от вина. Такими наслаждался ближе к осени за чтением, под плеск волн в канале за окном. — Ты много купил, мог бы угоститься. — Нет уж, — Индржих отпил из кубка. — Если б ты видел, с каким блаженным лицом эти смоквы ешь. Я их пальцем не трону. Поднося фигу к губам, Бартош бросил взгляд на урядника. Тот наблюдал: искоса, с искрами любопытства, плескавшими в синих глазах, с довольной улыбкой. Значит, следя за голосом, он совершенно позабыл о выражении лица? А купец его тоже видел? Помимо сладости язык связало смущением. Но больше, чем неловкость, он ощутил желание мести. Значит, его сюда привели, заплатили неприличное количество золота за вино и плоды, а теперь еще отказываются их пробовать? Откусив остаток фиги от хвостика, рыцарь не стал разжевывать ее полностью. Скорее, сделал вид, что ест. Прислушался: с улицы к лавке никто не подходил, внутри дома тоже не слышалось ни шороха — хозяин, наверное, ушел дремать дальше. Дождался, когда Индржих снова отвлечется на вино. — Vieni ad me. Давно заметил, что не одну лишь пани из Либомышля завораживает звук итальянского. Вот и сейчас урядник отставил кубок и настороженно глянул в ответ — со знанием латыни он точно понял смысл. Склонился ближе через угол стола. — Да, что? Бартош любил краткий момент, который отделял дружеское сближение — чтоб обменяться шепотком или ухмылкой, — от поцелуя. Вот придвигаешься поближе, а вот уже чужой запах облекает чувства. Особенно приятно было ловить не только губы, но и едва слышный звук замешательства — подловил, поймал. Сначала поцелуй оставался легким прикосновением: касанием губ, щекоткой кожи там, где соприкоснулись волосы. И Бартош не собирался его углублять. Он отлично знал, что это сделают за него. Индржих был жаден, и Бартош обожал эту жадность. От нее по телу расходился жар, и ее можно было направлять, подобно водному потоку. Вот и сейчас ему стоило лишь провести кончиками пальцев вдоль шеи — от кадыка к уху, — как выдохом овеяло верхнюю губу. Индржих склонил голову набок, лизнул губы, принуждая их открыть. Бартош подчинился без малейшего сопротивления, чтобы коварно воспользоваться моментом и протолкнуть мякоть плода в чужой рот. Индржих издал недоумевающий звук и отодвинулся. Бартош не смог подавить усмешку от оторопи на чужом лице. — Что за, — невнятно пробормотал урядник и пошевелил челюстями. Рыцарь услышал мягкий хруст. — Это… Иисусе, Бартош, я уж подумал, откусил тебе что! Возмущенный шепот звучал так забавно, что мужчина тихо рассмеялся. — Ну, как тебе? — Как мне… — пробормотал Индржих и сдвинул брови. — Сладко, вроде бы? Извини, я уже проглотил. — Не страшно, тут еще целая миска. — Погоди, ты же не будешь опять… Вместо ответа откусил от следующего плода, отложил и потянулся навстречу. Индржих попытался отодвинуться вместе с невнятным, смущенно-возмущенным бормотанием, которое Бартош, конечно же, слушать не стал. В этот раз, уже зная о хитрости, любовник крепко сжал челюсти и даже зажмурился — однако руки, упертые в грудь, едва ли давили. А потому Бартош снова приник к губам. Не пытался их развести, вместо этого положил ладонь на подрагивающие пальцы, другой провел по волосам, за ухом. Индржих издал низкое, глухое ворчание, и помимо протеста в нем слышалась тонкая, сдавленная нота — удовольствие. Если бы урядник захотел, он бы оттолкнул без усилий, с его-то телосложением и стеной за спиной. Но вместо того его ладони медленно скользнули ниже, на поясницу. И губы, которые Бартош неторопливо пощипывал, раскрылись навстречу, позволяя вложить в них еще кусочек. После рыцарь отодвинулся. — Больше так не делай, — поспешно проглотив, выговорил Индржих. — Тебе не понравилось? — провел пальцами за горячим ухом и поймал, как дрогнули веки. — Это странно, — выдохнул любовник и перехватил за кисть. Смотрел в упор. — Я не понимаю, то ли смокву жую, то ли язык сейчас откушу. И… путаюсь. Мне то ли нравится, то ли… Не знаю, как сказать, в общем, просто больше не надо! Зажатый в угол, с побуревшими от румянца щеками, блестящими губами — знал бы, как хотелось продолжить. Ведь не отталкивал всерьез, да и в спутанном бормотании не слышалось отвращения. Сейчас этот мужчина, совсем недавно напомнивший палача, казался до невозможности милым. С ним хотелось играться дальше. — Хорошо, не буду, — Бартош отстранился. Взял со стола только что надкушенный плод и протянул навстречу. — Но я в одиночку все не съем, помогай. Индржих поднял руку, однако рыцарь отдернул смокву. — Сказал, пальцем не тронешь, — совладать с улыбкой, игравшей на губах, было превыше его сил. — Так скоро нарушишь слово? — Ну ты лис… — Индржих уставился на фигу. Вздохнув, склонился вперед, откусил вторую половину, задев губами пальцы. Бартош взялся за кубок. Наконец пригубил вина. Оно оказалось намного вкуснее того, что разливали в купальне: не только подсластили медом, но и добавили пряностей. Кажется, корицу с мускатным орехом. Различалось что-то еще, какая-то ароматная горчинка и даже легкая острота. Вроде бы холодное, оно горячило кровь. — Вкусные они, эти твои фиги, — тем временем оценил Индржих. — Как, не знаю, малина? Но послаще. — Не распробовал еще, значит? — Бартош потянулся за следующим плодом. — Куда ты их мне все суешь! — шепотом возмутился урядник. — Я ж тебе купил! Давай хоть через одну! — Через одну, значит, через одну, — охотно согласился рыцарь. Придвинулся поближе — так, чтобы уложить руку на чужое плечо, чтоб от него не отодвигались. Индржих напрягся под рукой, но следующую фигу Бартош, как и обещал, надкусил сам. — На вкус точь-в-точь как из садов Анжело… — Анжело? Это где? — Так купца звали, — мякоть распадалась на сладость и хруст вместе с волной воспоминаний, одолевавшей с каждым укусом. — Шелком торговал в Венеции. Сады у него росли где-то под Тревизо. Он мессера любил угощать и фигами, и виноградом, когда тот заходил. Мне тоже перепадало. — Значит, совсем как итальянские, — пробормотал Индржих. Из плеч под рукой Бартоша ушла жесткость. — Я рад. Теперь понимаю, почему ты по ним скучаешь. — И ты тоже будешь. Ну, открой рот. — Да брось… Но, вопреки ложному возмущению, урядник сцапал протянутую фигу целиком, одним укусом. И блаженно запыхтел, пережевывая. Пожадничал — аж рот не закрывался. Дернулся, чтоб утереть потекшую слюну, но Бартош оказался быстрее и, приникнув к подбородку, слизнул красноватую каплю. Его пихнули в плечо с негодующим мычанием, однако мужчина почти не ощутил удара — словно боднул лбом кот. Отстранился, как ни в чем не бывало, чтобы укусить следующую фигу самому. — Еще с сыром и орехами ел на одном пиру. Оторваться не мог. Как со стола унесли, я притворился, что хочу на воздух выйти, вместо этого слугой прикинулся, на кухню пошел. Там еще выпросил… Делился всполохами воспоминаний, распивал вино и попеременно потчевал то себя, то Индржиха. Сопротивление того слабело с каждой фигой и глотком вина. Бартош ощущал, как уже не он льнет к спутнику, а тот сам наваливается все сильнее — подбивается под бок, укладывает голову на руку, не отстраняется от кормящей руки. И когда Бартош откусил последний кусок последней смоквы, а затем склонился к чужому рту, тот не стал протестовать. Этот поцелуй был глубоким, жадным — ему вылизали рот изнутри, перемешав собственный вкус с кисло-сладким послевкусием плода. И даже когда оно растворилось, поцелуй все равно продолжился, оставляя без дыхания. Впрочем, руки Индржих держал при себе: как бы жадно он ни впивался в губы, но притягивал лишь за ворот рубахи и сжимал плечо. Бартоша это устраивало. Краем уха он до сих пор следил, не зашуршит ли за дверями, помнил — они в гостях. Тело, разморенное днем в купальне, ощущалось хоть и отзывчивым к прикосновениям, но тяжелым. Мнилось, что так даже лучше — ведь обнимал еще и еще, а Индржих никуда после этого не девался. И приятно было перехватывать главенство в поцелуе, то отдавать его — на что так до сих пор и не решился в постели. Терял счет времени. Мысли растворились в безмятежности и сладости, перетекавшей из тепла в болезненное напряжение и обратно. Когда становилось тяжелее дышать — отрывался, уходил губами к щекам, скулам, и дыхание Индржиха тоже успокаивалось. Его ладони согревали лучше вина. Пятна солнечного света перетекали с пола на гобелены. В смутных голосах, доносившихся с улицы, Бартош различил звон колокола. Отстранился. — Звонят на вечерню. Тебе пора. Вместо ответа урядник недовольно прогудел, меж бровей пролегла морщина. Но открывшиеся глаза смотрели мягко, в них мерцала ясная синева. Не утерпев, Бартош чмокнул в последний раз — на этот раз точно последний, — и отодвинулся, с сожалением ощутив, как горько-сладостный аромат чужого тела отдалился. — Чуток посижу, — буркнул Индржих и медленно, с видимой неохотой сел прямо. Потянулся к кувшину, долил в кубок остатки вина. — Ты, может, железный, а я — нет. Бартош тоже железным не был, однако совершенно не переживал. Будто там что-то заметно, под подолом рубахи-то, а у его спутника — еще и под кольчугой. Спорить не стал. Вместо того тоже взял кубок — там плескало на дне. Теперь, когда приятное тепло уходило и близился миг расставания, вспомнилось, как ушел из купальни. И с каким намерением пан Гануш привлек его внимание к гостю. От мысли, что на обратном пути спросят, настроение омрачилось. Бартош отпил, размышляя. Может, солгать, что Индржих отказался говорить? Но ложь не любил — ее требовалось помнить крепче, чем правду, чтобы потом самому не запутаться, и каждая марала язык, слух и честь. В любом случае, в Карлштейне служил еще и брат, так что Гануш предложит вызнать тогда у него… — Чего это ты скис? — вопрос вырвал из раздумий. Индржих смотрел в лицо — прямо, испытующе. — Не хочешь со мной расставаться? — Я б и впрямь еще задержался, — невольно усмехнулся Бартош и допил остатки вина. — Но нет, не о том думаю… Пан Гануш меня позвал ради приказа, который мне не по нраву. — Что там? — подобрался урядник. Вот только что сидел расслабленный и раскрасневшийся, а сразу подобрался, будто охотничий пес. Рыцарь вздохнул, пожалев, что вообще решил заговорить. Лучше б смолчал. А так придется сказать, иначе любовник испереживается — уж это точно понял. — Он хочет знать, что будет делать Карлштейн после окончания перемирия, — помедлил, думая, в какие именно слова облечь самую неприятную часть. — Мы его продлим, — пропустил паузу урядник. — Перед святым Лаврентием пан Кунеш в Прагу… — Замолчи! — опомнился Бартош и для надежности уложил ладонь на шевелившиеся губы. Индржих растерянно моргнул. — Ты думай, о чем и кому говоришь! Мы, может, с тобой и близки, но служим-то разным господам. И у твоих могут быть свои тайны, а ты вот так их и вываливаешь? Урядник закатил глаза и сбросил чужую ладонь с лица. — Это не тайна. Ее уже и с бургграфом успели согласовать, и пан Кунеш сегодня твоему господину наверняка об этом в купальне рассказал. Бартош откинулся на спинку скамьи, отвел взгляд. Он словно бы исподволь воспользовался их связью, чтоб выведать сведения. И теперь договаривать, что приказом Гануша было не просто узнать, но узнать именно от урядника, которого считали другом, было вдвойне противно. Так Индржих точно ощутит свою использованность. — Не хочешь, чтобы мы говорили о делах наших господ? — склонился вперед собеседник. — Про указы, политику, вот это все? Даже думать не пришлось — кивок последовал без промедления. — Так у меня мысль одна есть, — губы Индржиха чуть заметно подергивались, на щеках залегли ямочки. В голосе слышалось озорство. — Может, к тебе на службу вернуться? Все вымело из головы. — Так никаких тайн не останется, и ездить никуда не придется ни мне, ни тебе, — продолжил урядник. — А то меня коморницкой службой поманили, который год идет, и нет ее… Бартош замер, прислушиваясь к себе, пытаясь понять, что чувствует. С одной стороны — хотелось, до тянущей боли в груди. Залатать расстояние между ними, видеться каждодневно, удовлетворить жажду в этой связи. С другой… — Тебе нечего делать у меня на службе, Индро, — слова дались тяжело, но их следовало произнести. — Ты давно перерос десятницкий пост. Сделают тебя коморником, не переживай, об этом слухи разошлись куда дальше, чем ты думаешь. Карабкаться по узкой, ненадежной лестнице положения в обществе было тяжело. Познал на себе, видел на чужих примерах. Большинство тех, кого знал, либо застревали на должности до конца жизни, либо скатывались в нищету. Отказываться от взлета, который сулило положение при королевском замке — ради чего? Отношений, которые сегодня есть, а завтра — ссора, пара недопониманий, и они уже остыли? На месте Индржиха он бы не стал предлагать такую глупость. — Меня не волнует, кем я служу и у кого, — урядник сделал глоток из кубка и отставил его в сторону. — Для меня важно быть к тебе ближе. Куда уж? Они и без того виделись почти каждый церковный праздник, а сверх того и по некоторым воскресеньям. Если видеться каждый день, то надоест так скоро, что опомниться не успеют. Но Бартош подозревал, что на такое получит либо яростную отповедь, либо столь унылое и глухое молчание, что пожалеет о произнесенном. А потому попробовал иначе: — Лучше останься при Карлштейне. Место надежное, даже если урядником останешься, все равно впроголодь жить не будешь. Мое положение слишком шаткое, чтобы я мог обещать такое же довольство. — Не переживай, даже если пан Бейдржих у тебя Нойметелы отберет, а какой-нибудь пан Янко — людей, я тебе пропасть не дам, — Индржих говорил бодро, и, что самое жуткое, верил в свои слова. — Хоть бойцом, хоть кузнецом смогу пойти. Бартош не понимал, что его пугает больше: такое безоглядное доверие или готовность развернуться и уйти с места, где его ценили, в никуда. Одно осознавал ясно — грезу следовало прервать немедленно. Если Индржих не видел ценности своего положения, придется указать на кое-что другое. — Куда ты пойдешь, если меня не станет? Отлично знал вес таких слов для собеседника, и потому оставил их как последний довод. Наступившая тишина яснее чего-либо говорила, что цели достиг. Поднимать глаза от пустого кубка не хотелось. — Я возьму тебя на службу, но только если тебя выгонят из Карлштейна. Чего не случится никогда, даже если потребуешь жалованья золотом, — практически не преувеличивал. Ему точно не доплачивали. — Чем за мной гоняться, подумай о себе. Послышался стук и легкий звон кольчужных звеньев — Индржих перебирал пальцами по столу. Затем сделал вдох и поднялся на ноги. — Wir gehen, Herr Konrad! — объявил он, повернувшись к двери, ведущей вглубь дома. Голос звучал все так же ровно, и вместе с тем… пусто. — Gott behüte Euch! Небо пылало угасающим жаром, черепица и солома крыш светились рыжим. Дневной свет уходил. Людей на улицах прибавилось вместе с наступающими сумерками, сулившими прохладу. Теперь пошатывало по-настоящему. Вино, несмотря на то, как легко пилось, оказалось крепленым. Бартош видел, как урядник брел впереди тоже не слишком ровно. На этот раз они могли бы придерживать друг друга за плечи без единой капли притворства. Не решался предложить. Миновали городские ворота: у них бодро общались стражники, как раз менявшие смену. После ворот поравнялся, но пока думал, что сказать, первым молчание прервал Индржих: — Ты прав. Мне лучше остаться при Карлштейне. Немного отлегло от души. И все-таки было беспокойно. Хотелось смягчить сказанное. — Обещаю, в следующем году я тоже буду к тебе приезжать. В этом слишком завяз в делах, признаю, — этот недочет за собой хорошо видел. Но урядник не откликнулся ни звуком, ни движением. Он шел вперед, не поворачиваясь. Так что Бартош, скрепя сердце, предложил: — Приезжай ко мне на зимовку. Устрою все лучшим образом. Боязно было такое предлагать. Ему недоставало присутствия любовника в жизни, но не настолько, чтобы видеться каждодневно. Так недолго было и случайно раскрыться перед людьми, и пресытиться. Но пропустить мимо ушей мольбу о близости никак не мог. Пришлось бы рискнуть. — На зимовку, — повторил Индржих. С облегчением Бартош понял, что в его голос, хоть и по-прежнему сухой, но вернулись протяжные, живые ноты. — Да. Приеду. После святого Мартина. Его шатнуло вбок, и Бартош вовремя успел ухватить за край кольчуги. Неохотно, но без особого сопротивления урядник позволил взять себя под плечо. К закату почти все успели покинуть купальню, и во дворе осталось лишь несколько коней: пары гостей, Индржиха, Бартоша, Линхарта да пана Янко и его оруженосца. Последний пыхтел, затаскивая обмякшего, подобно мешку, господина в седло. Линхарт ему помогал, но, завидев рыцаря, выскочил навстречу с очумевшим видом: — Пан Бартош! — Dio, — тот аж подобрался, но юноша остановился в шаге. — Что случилось? — Я вас потерял! — в глазах воспитанника горел ужас. — Почти все в замок уехали, а я вас жду-пожду… — Да мы с Индржихом выпить пошли… Говоря об этом, понял, что в какой-то момент спутник незаметно выскользнул из-под руки, а сейчас уже отвязывал коня. — Вы б хоть сказали, — выдохнул Линхарт и уперся ладонями в колени. — Я уж решил, вас похитили… — Кому я нужен, — вздохнул рыцарь и поворошил ладонью светлую копну волос на макушке. — Коня не седлай, я с него упаду. Просто под уздцы поведем. — До встречи, Бартош, — окликнул Индржих, усевшись в седло. — Передавай Петру привет. — Обязательно. Глядя вслед, понимал — зря ткнул в рану, которую бередить не стоило. Но, с другой стороны, как еще вышло бы отрезвить? Терялся в догадках, как мог поступить иначе. Сгущались сумерки.

***

На день святого Гавла над Колином висела туманная дымка. Она милосердно скрывала разоренный годами войны город. Октябрьский сквозняк, продувавший улицы, пах сыростью, свежей сосной и совсем немного — влажным углем. Он щупал свежую черепицу на крышах, провалы окон и беспрепятственно заходил в большой, тяжелый шатер, вмещавший всех съехавшихся гостей. По шатру расхаживал со скорбной миной пан Ченек из Вартенберка — ему-то, с погоревшими владениями, было позволительно. Пан Алеш Голицкий, завидев Бартоша, только вздохнул и повернулся спиной. Попивал из меха и осторожно беседовал то с одним, то с другим, Ян Смиржицкий. А помимо них сходились, расходились, общались, обменивались вестями господа из Лихтенбурка, Вальдштейна, Михаловиц, Дубы, посланец от Рожмберков… Казалось, на сейм собрался весь богемский свет. В глазах рябило от обилия гербов и дорогих нарядов. Запах духов, исходящих от гостей через одного, смешался в неразличимое месиво. Пан Бейдржих, которого Бартош сюда сопровождал, сиял. По елею в его голосе, мельканию увенчанных перстнями пальцев, рыцарь чуял — господин тут как рыба в воде. Бартош и сам воспользовался возможностью зазнакомиться и поздороваться как с панами, так и с их слугами. На встречу не явился никто из Карлштейна. Ожидаемо: перемирие означало в том числе не выступать ни на какой из сторон и не заявлять себя как политическую силу на подобных сборищах. И все-таки в мгновение, наступавшее между выныриванием из одной беседы и нырком в другую — в краткий миг, когда успевал сделать вдох, — находила тоска. За осень Индржих приехал только на святого Вацлава. Выглядел уставшим и поделился, что, хоть и сняли хороший урожай, но скупать его некому. Израненные войной земли выплевывали на дороги лихих людей. Не везде получалось держать порядок. Купцы боялись ездить, да и лишних денег у людей не водилось. Нарушенные договоренности, сорванные сделки и мелкие тяжбы по ерунде, на которую лет пять назад махнули бы рукой — их стремились окончить к зиме, прежде, чем пути занесет снегом. Во всяком случае, так говорил гость. Но Бартош бы уверился, что между ними все в порядке, только с началом совместной зимовки. — Пан, вы с пльзеньской стороны приехали? — ворвался в мысли незнакомый голос. Очнувшись, Бартош посмотрел на собеседника. На него взирал юноша в ваффенроке с узнаваемым гербом: серебряная роза на червленом поле. — Да. Я слуга Коловратов, Бартош из Драгониц. — Неужто? — юное лицо озарилось счастьем. Но тут же сникло: — Ох… — Вы не рады меня видеть? — Нет-нет, просто как раз вам посылка, — юноша перевесил сумку, висевшую через плечо, вперед и зарылся в нее. Бартош принял плотную стопку перетянутых шнуром листов. Сердце радостно екнуло — на верхнем различил почерк и печать Ктибора. — Спасибо, — губы сами растянулись в улыбке. — Это от нашего брата письма. Странно было, что их доставил посланец от Ландштейнов, а не Краваржей, которым служил брат, но рыцарь радовался и такой весточке. — Мне жаль, пан Бартош, — вздохнул юноша и достал еще одну бумагу. — Тут не только они. Поверх писем лег одинокий лист. — Петр из Краваржей перешел на сторону чаши. Ваш брат — нет, — собеседник переминался с ноги на ногу и смотрел куда угодно, но не в лицо рыцарю. — Если никто из родичей не явится к Рождеству, то все пану отойдет… Пропали запахи. Голоса слились в гул. Вязь букв расплылась перед глазами. Он смотрел на завещание и пытался осознать, что старшего брата больше нет.