ЛЮБЯЩИЕ / Nativitas Ioannis Baptistae - Laurentius / 24.06 - 10.08

С круглого донжона округа виднелась как на ладони. За слепящим солнцем и блестящей ниточкой Шумавы уходили вдаль поля и дома Нойметел. По другую сторону пролегала узкая лощина. Выше она обращалась невысоким, но длинным холмом, закрывавшим горизонт. Ветер нес из лощины запах затоптанной травы, конское ржание, крики, глухой стук. Сходились и расходились между собой отряды под наспех намалеванными гербами. Шли военные игры. Именно туда и смотрели собравшиеся на верхушке башни паны. Центром для них, словно Земля, вокруг которой обращаются небесные светила, стал пан Гануш из Коловрат. В красно-синей одежде, расшитой золотыми и серебряными нитями, он наблюдал за происходящим в лощине с вершины башни, сидя на высоком стуле и держа руку на боевом роге, изукрашенном серебром и самоцветами. Не столь родовитые и богатые землями паны вились вокруг него, как осы вокруг мяса. Предлагали то подлить вина в кубок, то попотчеваться еще одним дымящимся кусочком баранины. Пан Гануш принимал дары, не глядя. Бартош не пытался приблизиться. Вместе с Янко из Пшедбора он коротал предобеденный час за шахматной доской, разложенной на деревянном парапете, в тени деревянной крыши. Владелец доски вертелся как ужаленный: отходил за вином, поболтать с панами, вытягивал шею, наблюдая за маневрами. — Селюки несчастные, кто ж так строй держит? — буркнул мужчина, с волнением барабаня пальцами по дереву. — Ежели б они против Жижки встали, он бы точно помер. Со смеху! — Полно вам, пан Янко, — лениво отозвался Бартош и передвинул пехотинца. Перенес вес с одной, затекшей ноги, на другую, продолжая опираться локтем о парапет. — Жижка за Прагой, а новобранцы у всех зеленые. Вы посмотрите, как по соседству своих бьют, и не волнуйтесь. Ходить будете? — Бог с ними, с чужими людьми, у нас четверть отряда как сквозь землю провалилась, — сокрушенно вздохнул пан, тоскливо уставившись на доску. — Куда задевались… Где моя осадная башня? — Побил ее пару ходов назад. Янко играл хуже обычного из-за волнения. От итога военных игр зависело, возьмет ли пан Гануш обратно под крыло их отряд, или людям, худо-бедно существовавшим сейчас на скудном натуральном довольстве с земель вокруг Нойметел, понадобится искать кого-то другого. Окрестности, немало потрепанные в прошлый год войском, осаждавшим Карлштейн, испытывали нужду в защите, но еще большую — в средствах, которыми могли бы заплатить. Не только их отряд показывал себя сегодня перед Коловратом. В общем, волнение заместителя Бартош хорошо понимал. Сам пятидесятник нимало не волновался. Он доверял Йозефу, имевшему опыт в военном деле, и прочим десятникам, обучавшим сельских парней, набранных тут и там. Вместе с Янко руководил обучением весь июнь, а потому знал — лучше никак не получится. Оставалось выдохнуть и отдать происходящее на волю судьбы. Он мог найти соперника, который более внимательно следил за игрой. С которым не ленился бы просчитывать стратегию, не закрывал бы глаза на глупые промахи, чья тактика не походила бы прямолинейностью и жадностью на кабаний напор. Посматривал на Хабарта из Врани, но тот мотался между низом и верхушкой башни, едва ли не на части разрываясь от мелких забот, навалившихся на него как на принимающего хозяина. Но имелась причина, по которой Бартош предпочел зазвать в игру именно такого соперника. Он мог играть вполсилы, пока мысли витали вдали от шахматной доски. Первый месяц лета пролетел незаметно и впервые за долгое время — счастливо. День Святой Троицы, празднество Тела и Крови Христовых, Витов день — с нетерпением ждал каждый. И отнюдь не затем, чтобы провести их набожно. Индржих являлся на большие церковные праздники. Порой приезжал и просто по воскресеньям без предупреждения — но тогда и сам Бартош, бывало, отлучался в Жебрак. Сорвалось паломничество в Пльзень на Рождество Иоанна Крестителя — на него паны Коловраты поставили военные игры. Но в те дни, которые все-таки получилось провести вместе, урядник присоединялся к утренним службам, где вовремя толкал в бок клевавшего носом Бартоша. Спорил с Янко на обедах, как лучше тренировать. Вечером отмокал в купальне с бывшими сослуживцами. Всегда обретался неподалеку, чтобы в нужный момент тенью оказаться рядом с пригоршней жимолости, посланием от десятника или прикосновением к плечу. Ночью он по-прежнему уходил. Но думалось, что однажды перестанет. Когда-нибудь. А пока что Бартош позволял воспоминаниям проплывать перед глазами. Скоро уже наступил бы день святых Петра и Павла, и в предвкушении губы тянуло призрачной сладостью поцелуев, а в груди разливалось тепло. Воспоминания об удовольствии, разделяемом ночами, норовили обратиться жаром. Сдерживал их с неохотой. — Флаг захватили! — вдруг ахнули. Откуда только взялись, неужто по зарослям пошли, чьи цвета — загудели голоса. Бартош даже вздыхать не стал, когда соперник вновь отвлекся. Все равно тянулся к фигуре, ход которой привел бы к неминуемому поражению через ход. — Доспех знакомый, — пробормотал Янко, сощурившись. — Но цветов и впрямь не видать… Поддавшись уколу любопытства — кто же в первый раз за утро смог забрать флаг, да еще, судя по возмущенному ропоту панов, не отвагой, а хитростью, — Бартош повернул голову. Он доспех опознал с легкостью. Спрятал довольную ухмылку под усами. По уши в грязи, покрытый тиной, травой и Бог весть еще чем, Линхарт стоял, размахивал древком и ожидал, когда рог пана Гануша объявит о его первой победе.

***

Солнце то мелькало, то скрывалось за облаками. Моросил мелкий, назойливый дождь, но пани Маркета показала себя прозорливой хозяйкой. Несмотря на то, что она испросила гостей приехать для смотра ее бойцов, на них попросила оставить слуг Бартоша — десятников Йозефа и Дузанека, — в то время как слуг пана Хабарта отправила для осмотра поголовья коней, а самих Бартоша и Хабарта водила по крепости исключительно под крышей. — Не люблю запах смальца, — пожаловалась она, едва сделав шаг внутрь оружейной и обмахиваясь рукавом. — У меня от него голову клонит. Пан Хабарт, вы не могли бы помочь гетману с оценкой, какое оружие стоит заменить? Благодарю сердечнейше, не знаю, что бы делала без ваших блестящих знаний. Мужчина, лишенный даже права на ответ, пригладил редеющие волоски поверх проплешины на макушке, неловко улыбнулся и последовал за подчиненным пани в тесно обставленную комнатушку. — А вы, пан Бартош, извольте рассказать, кого пан Гануш из Коловрат отобрал себе на службу? — она осталась стоять у дверей и улыбалась, посверкивая глазами. Одежда и волосы пани источали цветочный аромат, различимый даже в тяжелом духе оружейной. — Вас я уже поздравила, но кого еще? Они внимательно слушала или умело притворялась, что слушает. Бартош склонялся к последнему, наблюдая, как потихоньку, по шажочку пани увлекала на узкую крепостную галерею. И он в свою очередь притворялся, что не замечает, как его выманивают прочь. — Ох, совсем забыла! — воскликнула женщина, перебив в момент, когда перечисление панов и рассказ о военных забавах затянулись чуть дольше приличного. — Вы второй раз в гостях, а до сих пор не видели мою гордость — витраж из венецианского стекла! Уж вы точно можете сказать, действительно его привезли из Венеции или торговец меня обманул, всучив подделку за баснословную сумму. — А как же пан Хабарт? Его оставим томиться в оружейной вместе с вашим гетманом? — Именно так, — заговорщицки понизив голос, подтвердила Маркета. Ее глаза сияли, подобно мелким капелькам дождя на парчовом шапероне, укрывшем от непогоды затейливую прическу. Слишком затейливую для добрососедской встречи. — Все равно он не смыслит в витражах. — То, что я видел остров Мурано издалека, не значит, что я великий знаток стеклодувного искусства. — Прошу, помогите спуститься, — будто ничего не услышав, она подцепила гостя под локоть. — Терпеть не могу эту лестницу, все время боюсь запнуться, а тут еще и сырость. Поддавшись женскому коварству, Бартош пошел с ней под руку на виду у собравшихся во дворе: своих десятников и подчиненных пани. То, как смело она игралась с репутацией — его и ее, — забавляло. Маркета подкармливала слухи, расползающиеся вокруг их изысканного общения. Гадал, до какого предела дойдет женщина. И не позволял лишнего ни в письмах, ни лично. Благо, сдержанность лишь подстегивала ее интерес. Мнилось, что целью богатой вдовы, как когда-то у подобных ей в Праге, была игра ради игры. Ей горячили кровь двусмысленные фразы, тщательно отмеренные порции прикосновений, развлекали шепотки. До тех пор, пока ее интерес не угасал, охота продолжалась, а Бартош изображал, что она взаимна. Такие игры его полностью устраивали — ведь ими удобнее всего прикрывалась причина незаинтересованности в браке. Может, не найди он любовника до встречи с ней, счел бы встречу даром судьбы. Изобразил бы, что увлечен, добился женитьбы, а дальше подождал, пока наигравшаяся с итальянским супруга не найдет, к примеру, французский. Может, даже разделил бы ее увлечение. Но куда больше верил, что вдова, поигравшись, выберет в мужья кого-нибудь помоложе и познатнее. Никогда не бывало иначе, с чего ждать перемен сейчас. — На весь витраж бы грошей не хватило, — продолжала говорить Маркета, спускаясь по лестнице, — только на нимбы Богоматери и ее Дитя… Бартош ощущал на себе взгляды. Йозеф и Дузанек ставили людей на короткие поединки, не могли уследить больше, чем за двумя боями сразу, а потому остальные, ожидавшие очереди, не только обсуждали бои товарищей и вердикты судей, но и следили за шляхтичами. Нет, ему не было неуютно или неприятно от этих взглядов — привык, — но и не наслаждался чужим вниманием к делам сердечным. Стряхнуть руку пани стало бы вопиющей дикостью, однако Бартош сразу освободился от ее хватки, как только сошли с лестницы. Улыбнулся, повернувшись к ней телом — так, чтобы снова потянуться к нему было бы неудобно, — и показал ладонью в сторону часовни, притулившейся в углу двора. Пани ответила милой улыбкой, обнажившей острые клычки, и, все так же воркуя про мастерство стеклодувов, последовала далее. — Жаль, сегодня пасмурно, — вздыхала она, толкая тяжелую дверь перед собой. — А то вы бы увидели, как прекрасны их лики в солнечном свете… В часовенке едва хватало места для нескольких скамей и алтаря. Над ним, как и предсказывала пани, сияло тусклое оконце. Сквозь незатейливый, пожалуй, даже кривоватый витраж просачивалось совсем мало света. — Вот, подойдите, взгляните сами, — женщина сделала несколько шагов вперед. Бартош внимательно огляделся. Остаться наедине в тихом, закрытом месте со вдовой, которая подавала такие явные сигналы, могло стать началом немалого скандала. Однако его успокоило, что на одной из скамей, почти незаметная в сумраке, сидела девочка в темном платье, не оглянувшаяся на них. Кажется, она молилась без слов. — Вижу, — откликнулся мужчина после небольшой заминки и последовал за хозяйкой замка к алтарю. Поднял голову. — Весьма тонкая работа с золочением. Я вижу, почему вы гордитесь этими вставками. — Как вежливо вы обошли вниманием остальную часть витража, — хихикнула женщина. Бартош ощутил, как цветочный запах стал гуще, ближе. — Так что скажете? Несчастную легковерную вдову не обманули, сказав, что эти кусочки стекла прибыли из самой Италии? — Не обманули, — обернувшись, мужчина, как и ожидал, обнаружил спутницу на расстоянии, чуть нарушавшем приличия. Он бы мог коснуться ее, согнув руку в локте. — Вы собираетесь купить больше фрагментов, чтобы часовня стала краше? — Подумываю, — промурлыкала пани. Она смотрела, игриво склонив голову набок и обхватив себя руками за талию вокруг пояса — в позе беззащитной и неприступной одновременно. — Но не уверена, хватит ли средств, чтобы вести дела с торговцем. Он ставит высокую цену за свои сокровища, а приезжает редко. Одно наслаждение было вести с ней подобные беседы. Скрытые комплименты и подначивания с двойным дном, истинно женская хитрость вкупе с дьявольским лукавством — казалось, еще несколько фраз, и она вытянется вперед и клюнет в губы. Бартош держался начеку. — Я думаю, вам стоит обсудить это… наедине, — выделил последнее слово паузой. — В следующий раз, как он приедет. Она недоуменно моргнула, а потом бросила взгляд на скамьи. И скуксилась, но лишь на мгновение. — Агата, милочка, что ж ты даже голос не подаешь, — обольстительный тон сменился нежным. Почти незаметная смена, но в ней Бартош не распознавал лжи. Женщина любила ту, к кому обращалась. — Помнишь пана итальянца, о котором я рассказывала? Пан Бартош, это моя дочка. Девочка неохотно подняла лицо от ладоней, между которых зажимала розарий. Даже детского очарования не хватало, чтобы скрыть крупные, по-крестьянски дурноватые черты — видимо, лицом пошла в отца. Скромная одежда не походила на наряд панночки. Не скажи Маркета об их родстве, Бартош бы догадался о нем разве что по нежности в женском голосе. — Здравствуй, Агата. Девочка смотрела так угрюмо, что становилось ясно: не горела желанием знакомиться. В темноте часовни не распознавалось, сколько ей лет — могло оказаться и пять, и десять. — Ну, поздоровайся, как я учила, — поощрила женщина. — Saluta? Вместо ответа девочка бочком сползла со скамьи и отступила к выходу, не оглядываясь. — Агата, — сокрушенно позвала пани, но девочка была такова. Вместе с ней ушла и завеса приличий. — Благодарю, что показали витраж. Я вернусь в оружейную, — Бартош сделал шаг прочь, обратно к дверям. — Чуть не забыл, о чем еще стоит рассказать вашему гетману. — Мы могли бы помолиться вместе, — тихо предложила пани. Он обернулся. В тусклом свете, сиявшем через стекло, она казалась невероятно одинокой, когда смотрела вслед вот так — сквозь длинные ресницы, по-прежнему обнимая себя руками вдоль пояса. — Я не хочу, чтобы про вас думали, будто вы выгнали дочь из дома Господня ради воздыхателя, — мягко произнес Бартош. — Вернемся вместе, донна Маргерита? Она раздосадованно вздохнула и свесила руки вдоль тела. — Пойдемте, — согласилась почти бодрым голосом, и поплыла навстречу, нацепив яркую улыбку. Кажется, упоминание «воздыхателя» и обращение на итальянский манер достаточно ее умилостивили. — Только извольте снова придержать меня на лестнице. — Certamente.

***

Возвращались под вечер, и размокшая стежка хлюпала под копытами. Вздыхали горьким запахом дождя политые небом луга. Вспухшая струйка Шумавы, вившаяся вдоль пути, бурлила сильнее обычного. Спину пригревало солнце, выглянувшее в проем между горизонтом и облаками. Над полями тяжело перепархивали подмокшие птицы. За спиной Йозеф, Дузанек и слуги пана Хабарта оживленно обсуждали крепость пани. Подчиненные коморника завистливо вздыхали, сравнивая хоть и небольшую, но ладную каменную крепость с неказистым донжоном Хабарта. Дузанек отмечал глубину и ширину рва, а Йозеф бойко отмечал, что в нем, в отличие от озерца в Нойметелах, не искупаешься. А пан Хабарт молчал, насупившись. Бартош попытался завести беседу, обсудить дела хозяйки, приютившей их на день, и щедрую оплату за помощь, но мужчина отвечал немногословно. Держать при крепости коморника, затаившего на тебя обиду, ни в коем случае не следовало. Так что Бартош обратился снова, понизив голос: — Вы на меня дуетесь, ровно вон та туча над Гоусиной. Что я вам сделал? — Ничего, — неохотно обронил спутник и хмуро глянул за спину. Оттуда как раз донесся звонкий хохот Дузанека. Понятно, при свидетелях ничего бы не сказал. — Йозеф, Дузанек, — окликнул Бартош, повернувшись в седле. — Вы езжайте с товарищами вперед, мы с паном Хабартом чуть отстанем. Надо обсудить кое-какие дела, о которые вам уши греть не следует. Слуги откликнулись вразнобой, но утвердительно. Они объехали панов вдоль стежки, по мокрой траве. Шляхтич смотрел все так же хмуро, но перечить не стал. — Что не так? — примирительно склонился Бартош навстречу, когда кони снова пошли рядом, отстав от уехавших вперед. — Я дорожу вашей службой и дружеским общением. Скажите, я исправлюсь. Он был простым человеком, этот пан. И с ним можно было не играть словами, как с умудренными интригами шляхтичами высокого пошиба, навроде панов Коловратов или королевских слуг. Нет, Хабарт из Врани являлся открытой книгой, и сам об этом знал, а потому нечасто пытался что-то скрыть. И этим, в том числе, был Бартошу приятен. — Я просил вас ответить сегодня на запросы по зерну. Скоро уж страда, а мы до сих пор не договорились, с кем торгуем. Вот опять он про бумаги. Оброненная при первой с ним встрече фраза Маркеты, что пан погряз в земельных делах, становилась для Бартоша все более и более понятной. — Разве я мог отказать призыву о помощи нашей доброй соседке? — добавил побольше покаяния в голос. — Вы могли отправить только меня, — буркнул мужчина. — А сами бы довели дело до конца. Ах, вот оно что. Не только недовольство нерасторопностью, но и ревность. Однако напрямую Хабарт не сказал, так что Бартош решил подтолкнуть: — Но пани Маркета выслала приглашение на мое имя. Было бы странно, приедь вы вместо меня. Даже будто бы немного… scandaloso. Как и ожидал, круглое лицо мужчины покривилось в непроизвольной гримасе при звуках итальянского. — А гулять с ней под руку — нет? — шикнул Хабарт. Редкие усики — бледное подобие роскоши, которую Бартош холил и лелеял на своем лице, — подергивались. Но почти сразу мужчина овладел собой. Сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Выдохнул: — Простите, пан Бартош. Мне больно смотреть, как вы заигрываете с женщиной, которая мне дорога, и не ставите ни в грош ее чувства. Что ж, шутка зашла слишком далеко. Рыцарь не хотел по-настоящему ранить человека, отвечавшего за его кров. — Извините, последнее, чего я хотел — это уязвить вас, — повинился Бартош. — В защиту могу сказать, что пани Маркета играет моими чувствами куда более безжалостно и пускает в ход очарование всего рода Евы. — Она умеет так, — чуть слышно, печально согласился Хабарт. Он точно тосковал по временам, когда эти чары пускали на него. — Но зачем вы ей подыгрываете? — Развлекаю, чем горазд, — Бартош глядел на спины отъехавших вперед всадников. — Для пана из Крашова выигрываю маневры, его брату читаю жития мучеников. А к пани Маркете обращаюсь на итальянском и надеюсь, что она станет союзницей, когда настанет час выспрашивать у другой богатой вдовы долг. Мы с вами здесь похожи, пан, выживаем, как умеем. О главной причине любезничать перед женщиной Бартош умолчал. Коморнику хватило бы и озвученного. Парни, ехавшие впереди, весело гудели. Приближалась развилка, где одна тропа уходила в сторону крепостицы Хабарта, а вторая — к Нойметелам. — Вы считаете, она с вами лишь играет? — вдруг переспросили с надеждой. — И намереваетесь держаться только союзнических отношений? — Вы верно услышали, пан Хабарт, — подтвердил Бартош, едва сдерживаясь, чтобы прямо сказать… Хотя, зачем сдерживаться? — Я не соперник вашему искреннему чувству. Пусть мое присутствие не останавливает вас от ухаживаний за дамой сердца. Спутник преобразился: распрямился в седле, лицо просияло. — Я рад, — выдохнул Хабарт. — Видит Господь, я готов сойтись на дуэли за ее честь, но предпочту соперника, которому не проиграю совсем уж позорно. Вы не станете держать на меня зла, если я продолжу изъявлять пани свою привязанность? — Ни в коей мере, — торжественно подтвердил Бартош, сдерживая смех и откровение, что пани такое только подзадорит и позабавит еще больше. — Спасибо. Спасибо от всего сердца… У него не имелось ни шанса. С его назойливыми ухаживаниями и немецкими виршами, неприглядной залысиной и разговорами, в которых то и дело садился на любимую лошадку — земельные дела. Но Бартош об этом умолчал. Он прикидывал, на сколько еще мнимый соперник продлит интерес пани Маркеты к нему самому.

***

Из Жебрака Бартош уехал с ощущением, будто нажрался конского навоза. Подсохшего, с травяным душком, расцарапавшего горло до першения, невзирая на вино, которым чтец смачивал горло на протяжении нескольких часов. Но никакое вино не могло смыть гадливый привкус, оставленный мудреной каталанской речью. Приятно было бы решить, что пан Бейдржих мстил за приглашения на церковные праздники, которые рыцарь пропустил. Но отнюдь. Юноша приветствовал гостя искренней улыбкой, а книгу слушал с благостным выражением лица. Ему действительно лежали близко к сердцу прочитанные строки, а как радостно говорил, что хочет услышать продолжение… Но Бартош осилил прочитать и перевести едва ли шестьдесят строк, и ему становилось дурно от одной мысли, что придется провести так еще пять или шесть вечеров. Мысленно он поклялся себе этой книги больше и пальцем не касаться. Лучше б он сегодняшний вечер провел в одиночестве, чем такое читал. Хотя, какое одиночество? Ладно, Индржих отправился в поездку по замковым делам, но можно было навестить сестру. Или даже заглянуть в гости в Либштейн — пани хоть и была несколько навязчива, но с ней бы не заскучал… Линхарт, как ни странно, тоже светился ярче закатного солнца. Когда их кони бодрой иноходью двинулись из замка, Бартошу стало понятно, почему. Чуть слышно юноша пробормотал под нос: — Между надеждой и страхом живет любовь… Ключ к любви позолочен заботой и желанием, вздохами и слезами… Он споткнулся и упал в шипы, подобные любовному ложу… И ладно б просто бормотал это все, так, когда миновали Седлец, вздумал обернуться с блаженной улыбкой: — Какое же все-таки красивое сочинение, пан Бартош! Я б ради него каталанский выучил. И не думал, что пан Бейдржих захочет такое услышать. Мужчина неразборчиво хмыкнул в ответ. Для него причина, по которой пану понравилась книга, была кристально ясной. Но горло саднило от долгого чтения вслух и перевода, говорить не хотелось. Однако Линхарт жизнерадостно поинтересовался: — А вам из него что больше всего понравилось? — Ничего, — пришлось уж ответить, хоть однословно. — Как так? — озадачился юноша. Сияющее выражение лица поблекло. — Я думал, вы такие книги уважаете. Ну, про чувства, про страдания. Вон, Петрарку знаете. Его отец переводил, там похоже было. — Петрарка был заложником своих чувств, а не добровольным тюремщиком самому себе, — проговорив, Бартош коснулся ладонью кадыка. Взялся за мех с вином, но там плескало на дне. — Тюремщиком? — возмущенно повторил юноша. — По-вашему, так Любящий, про которого писал мейстер Раймунд, сам виноват, что влюбился? Остатка едва хватило смочить горло. Но когда Бартош молча протянул руку к спутнику, тот покачал головой — у него тоже кончилось. Набирать воду было негде — под конец июля луговые родники пересохли, — да и Бартош бы побрезговал пить из придорожного ручья. — Ты эту историю видишь как любовную, а на деле — богословский трактат, — решил обрубить коротко рыцарь. Кашлянул и докончил: — Не вздумай такое воспринимать как руководство по отношениям. — Богословский, значит? — вздернул подбородок Линхарт. — А как по мне, все звучало очень по-рыцарски! Я у миннезингеров много похожего читал. Их тоже хаять будете? Значит, юноша не хотел внимать голосу разума, а собирался поспорить. Что ж, Бартош был отнюдь не против выплеснуть едкий комок раздражения, скопившийся от чтения, наружу. Только б нашлось, где выпить. Мужчина сощурился, глядя вперед, на дымки, вьющиеся из труб деревушки. — Дай я горло промочу, и поговорим. — А давайте! Пути было всего ничего, так что когда въехали в Прасколесы, Линхарт даже губы дуть еще не перестал. Единственно только, возникло опасение, что места не найдется — с полей съезжались на отдых после дня в поле крестьяне. В корчме густо, хлебно пахло пивом, растоптанным по полу сеном, среди которого пылили ошметки грязи с полей. Служанка глянула оценивающе, но, видимо, решила, что панове потратят грошей больше, чем селяне, а потому провела меж набирающихся пива трудяг и усадила на табуреты за стол в углу, поодаль от всех. Бартоша это более чем устраивало: ни обсуждать страду, ни кидать кости он не собирался. Дождались кувшина с пивом и кружек. Линхарт едва глотнув, скривился и отставил напиток прочь. Кажется, после красного вина и лосося, которые в замке подавали в честь святого Иакова, деревенский хмель ему пришелся не по душе. — Вы правы, книга была богословская, — вдруг признался юноша, уложив локти перед собой на стол и сцепив пальцы в замок. — Мы пока сюда ехали, я припомнил, что там Богоматерь упоминалась, и Господь тоже. Ему приходилось чуть повышать голос, чтобы преодолеть царивший здесь гам. Вместо гулкой, часовенной тишины здесь гомонили, гоготали и смеялись, а где-то за уличным столом постукивали в барабан и напевали. Шум умиротворял в той же мере, в какой живительной волной прошло по иссохшему горлу горькое, подкисшее пиво. — Но я считаю! — стукнул сомкнутыми ладонями по столу Линхарт, и его светлые глаза яростно блеснули. — Что та любовь, про которую мейстер Раймунд пишет — истинная и достойна настоящего рыцаря! И все, что мейстер говорит — верно и для того, что меж людьми! Вспомните вот повести о «Тристане и Изольде», или о герое, в честь которого моего отца назвали! Там сколько бед было… — Угомонись, — поднял ладонь Бартош. — Давай все в кучу не валить, а лишь про прочитанное поговорим, иначе отсюда только утром выйдем. Ну и ладно, будем смотреть на трактат так, будто он про людей написан. Что тебя так зацепило? Ты почему это мученичество целью видишь? — Книгу достанете? Чтоб я не голословно… В противоположном углу корчмы раздался игривый женский визг и последовала волна мужского хохота, из-за чего юноша прервался и бросил кислый взгляд в ту сторону. Но его слов хватило, чтобы ответить: — Прости, будем по памяти, — рыцарь сделал еще пару глотков. — Я вернул. Пускай в следующий раз зовут пани Маркету, ее итальянского хватит, чтоб перевести. — Будь по-вашему, — буркнул Линхарт. Он насупился и угрюмо блестел глазами. — Там неоднократно говорилось, что вместе с любовью приходят… как же… и труд, и печаль, и горе. По-моему, истинно. — Оглянись, — посоветовал Бартош, доливая пива из кувшина. Юноша послушно бросил взгляд за плечо. У окна, склонившись к последним закатным лучам, стоял крепкий молодец с роскошной копной каштановых волос. Из нее тонкими пальцами выбирала стебли и репьи девушка. На ее лице играла мягкая улыбка. — Вместе с чувством должно приходить удовольствие, Линхарт, — вполголоса поведал Бартош повернувшемуся обратно оруженосцу. — Немного горя, можно потерпеть, но не должна любовь становиться сплошным мытарством, как у Раймунда. — И как только женщина удовольствие приносить перестала, от нее сразу отказаться? — насупился юноша. — Не по-христиански это. — Не перевирай. Я лишь говорю, что если так охота пострадать, то выбери не женщину, а тренировки. В разы полезнее. — А, вы поэтому такой умелый мечник? — едко сощурился Линхарт. Щенок! Не удержавшись от ухмылки, Бартош хлопнул юношу ладонью по макушке. Тот не успел отдернуться в сторону и приложился лицом в кружку. — Да, поэтому я такой умелый мечник, а ты даже от оплеухи не увернулся. Следи за языком, когда со старшими говоришь, я умоляю. — Угу, — Линхарт поднял голову и обтер мокрый нос рукавом. Прогундосил: — Вот вы и доказали, что любви без страданий не бывает… — Так иди пану Бейдржиху служить, — улыбнувшись, Бартош смотрел, как оруженосец трет переносицу пальцами. — Он тебя ими вдоволь обеспечит. — Нет-нет-нет… Ухмыляясь, Бартош отхлебнул еще пива. В корчме не становилось тише — выпитый хмель распалял людей на громкоголосицу. Музыка, звучавшая на улице, перетекла внутрь корчмы: барабанщик бодро настукивал ритм, а его спутник наигрывал на флейте. Люди начинали подтанцовывать: качать головами, притоптывать ногами. — Так что, даже тосковать по любимой женщине нельзя? — Линхарт убрал руку от лица. На переносице остался красноватый след после столкновения с кружкой, но он быстро бледнел. — Задумался о ней — и сразу во двор идти, мечом махать? Несколько лет назад он бы дал ответ без лишних раздумий. Сейчас же, открыв рот, помедлил, прежде чем ответить: — Немного тоски — не вредно. Из нее могут появиться чудесные стихи, как у Петрарки. Но следи, чтобы она тебя не отравила. — Разумно, — протянул юноша, нахмурившись. Бартош увел взгляд в сторону, на окно. Парочка, стоявшая у него, принялась танцевать — притоптывать, прихлопывать, обходить друг вокруг друга. Не они одни. — Там еще неоднократно говорилось, — не обладай Бартош острым слухом, он бы пропустил эти слова. Глянул на Линхарта: тот смотрел в кружку. — Любящему даже печаль, которую дает Возлюбленный, по нраву. Это тоже плохо? Это было одной из самых ужасных частей книги. Читая строки, в которых так говорилось, Бартош сдерживал бурлящее негодование. Да кем надо быть, чтоб принимать всяческие испытания, страдания, невзгоды, и еще этому радоваться и воспринимать как знак любви? Он с трудом мирился с богословским толкованием, однако решительно не собирался допускать подобное в отношениях с живыми людьми… Ну, когда-то точно не собирался. Прежде, чем рыцарь успел разразиться прочувствованной тирадой, что нельзя позволять обращаться с собой как с ничтожеством, терпеть оскорбления или делать жизнь хуже ради кого-то, кто, наверное, может быть, однажды полюбит в ответ… Что-то помешало. Встало комом поперек горла, и он не сумел выговорить того, что изначально собирался. И при попытке понять, что именно мешает, в груди холодело — будто вглядывался в ночной лес и видел мерцающие огоньки во мраке. Нечто жуткое. — Но тут, наверное, — продолжил Линхарт все так же тихо, не дождавшись ответа, — правильно как и с предыдущим — слишком этой печалью не увлекаться. Юноша сам нашел ответ, и можно было не искать его самому. От сердца отлегло. Тем временем, кивнув самому себе, Линхарт глубоко вдохнул и присосался к кружке. Опустошил ее в несколько больших глотков и поставил на стол. — Смеркается уже, пан Бартош, поедем? Не хочу совсем уж по темноте возвращаться. — Поедем. Только остатки из кувшина себе в мех перелью. Ты иди, коней подготовь. Юноша вскочил, да с такой поспешностью, что задел стол. Бартош успел придержать качнувшийся кувшин, но его кружка покатилась по столу. Линхарт, в попытке ее поймать, дернулся еще раз и задел локтем собственную кружку, которую так и не опустошил. Обдало сочным хлебным ароматом. Волна густого, непрозрачного напитка растеклась по столу, быстро подобравшись к краю. Бартош отодвинулся, но пиво успело капнуть на дублет, прежде чем пролиться дальше на устланный сеном пол. — Dio te fulmina… — Простите, пан Бартош! — Если б за каждое твое «простите» давали по грошу, — сокрушенно вздохнул рыцарь, по привычке хватаясь за пояс — там обычно висел платок… Но не сегодня. — Дай платок! Звать служанку с чистой тряпицей было бесполезно: она весело скакала вокруг флейтиста. А безрукий остолоп, дернувшись к поясной сумке, как назло замер и беспомощно замялся, теребя пальцами пряжку. — Линхарт, ну что ты возишься? — Я, э… — На люди без платка выехал? — позабыв о стареньком дублете, которому только деревенского пойла не хватало для пущей ароматности, Бартош уставился на оруженосца. Тот низко опустил лицо. — Madonna Santa, что ты за дикарь? — Есть он у меня, — возмущенно буркнул юноша и, к великому облегчению рыцаря, все-таки выдернул из сумки беленую тряпицу. — А ваш-то где? — В книгу заложил, — Бартош промокнул льном капли, еще не впитавшиеся в шелк. — Пани Маркете на радость, как заместо меня читать будет. — Коль все вытерли, верните. — Еще не все… — не обращая внимания на требовательно протянутую руку, Бартош щурился, ища пропущенные капли. Но вместо этого увидел кое-что другое. В самом уголке платка виднелись четыре голубые полоски. Их можно было принять за случайно нашитые ниточки, но Бартош достаточно разбирался в геральдике, чтобы узнать герб. — Верните… — снова потянулся юноша. Рыцарь сжал тряпицу, пряча в кулаке. — Оботрусь и перелью пиво, — изо всех сил старался контролировать голос. — А ты седлай коней. — А платок-то… — Живо. Больше не переча, Линхарт тенью ускользнул из корчмы.

***

Когда Бартош вышел, край неба горел медью, первые звезды наступали вместе с глубокой синевой. Оруженосец ждал у ворот, держа коней под уздцы. И, едва рыцарь приблизился, зачастил: — Пан Бартош, я этот платок нашел, но не понял, кто хозяйка, да и решил оставить… От столь неуклюжих оправданий едва не затошнило, так что мужчина перебил: — Давай выедем сначала, потом обговорим. — Да что там обговаривать, — буркнул юноша, взбираясь на седло, как поступил и его господин. — Так и быть, себе оставьте, раз он вам приглянулся… Бартош не торопился с началом разговора. Не приведи Господь, их бы кто услышал. Да и не помогло бы просто сорвать на оруженосце весь ужас, который он ощутил, опознав герб. Стало понятно, почему последнее время Линхарт не отлынивал от поездок к Бейдржиху. Почему так мечтательно вздыхал по прочитанному этим днем. Строки, в которых воспевалась мученическая, преданная до абсолютной слепоты любовь, обещающая взаимность только после испытаний, благотворным бальзамом легли бы на сердце любого пылкого юноши, тянувшегося к недосягаемой цели. Не то чтобы он совсем не понимал происходящего. Сам когда-то вздыхал по высокородным панночкам, смотревшим на него с восхищением после выигранных боев и турниров. Сам надеялся обрести их благосклонность не только на ночь-другую. А потому хорошо понимал, чем окончится любовь, подобная воспетой треклятыми миннезингерами. Дождался, пока крепкий, горьковатый дымок, окутывающий деревню, сменится знойным духом, реющим над полями. В опускающихся сумерках звенели сверчки. По левую руку объезжали высокую, густо заросшую деревьями сопку, и в ее кущах граяли вороны, устраивающиеся на ночлег в ветвях. Вокруг не было ни души. И тогда спросил: — Как далеко все зашло? — Не понимаю, о чем вы, пан Бартош. — Помилуй, — вздохнул рыцарь. — Я девичьи платочки на турнирное копье подвязывал, когда тебя еще в помине не было. Я понял, чей он, и что ты его не случайно где-то подобрал. Так что рассказывай. — Не хочу, — Бартош почти чувствовал, как от юноши колючими иглами исходили смущение, страх и неприязнь. — Вам зачем? Чтоб надо мной посмеяться, как в корчме? Ему бы тоже не понравилось бесцеремонное вторжение. И, видит Господь, мужчина не стал бы ни о чем говорить, и даже притворился бы, что ничего не заметил, но здесь беда могла задеть его самого. А потому заговорил спокойно: — Я не хочу потерять жалованье и место, которых добился. Я понимаю, что запрещать тебе вздыхать по ком-то бесполезно. Но я могу хотя бы посоветовать, что делать, как не попасться. А если все-таки попадешься — то как извернуться, чтоб ты в тот же день Богу душу не отдал. — Пан Бартош!.. — Не вздумай, что я одобряю происходящее, — не позволил излиться преждевременной благодарности рыцарь. — Но ты мне служишь, и я твоему отцу обещал за тобой присмотреть, а поэтому не стану вышвыривать немедля. Однако мне нужно знать, что вы успели натворить, и успел ты рискнуть и моей шеей впридачу, или пока все ограничивается только твоим позором. Рассказывай. Линхарт снова сгорбился. В сумерках Бартош плохо различал его лицо, а потому не пытался всматриваться. Вместо того прислушался. Ответ прозвучал не сразу, тихим голосом, больше напоминавшим пересыхающий полевой ручей: — Мы миннезингеров вместе читали… Не наедине. Один раз рядом нянька была, с сыном возилась. Другой раз в главном зале сидели перед ужином, и нас еще пан Янко слушал… Вряд ли что-то понял, мы ж на немецком говорили. И когда с вами в Либомышль письмо готовили, то исподтишка стихами обменивались: я ей начало строки пишу, она дописывает… Меж робких слов мерцало по чуть-чуть, но все ярче восхищение, обожание, преклонение. Любовь — первая и невинная. Будто наблюдал за бабочками, порхающими вокруг друг друга — забавно, и вместе с тем чарующе. — …ей нравятся свежие цветы, — в его голосе слышалась мечтательная улыбка. — Особенно ирисы. Случайно узнал, когда разок рискнул под шитьем оставить. Она небольшой бутон в прическу вдела, да так ловко — гребень желтый, цветок тоже, и не заметишь, пока не приглянешься… По правую руку мерцали огоньки погружающегося в ночь села — Лоховице. Копыта зачавкали по грязи, заплескали по ручью, который пересекла стежка. За ним вновь простирались поля, но уже рукой было подать до Нойметел. С темнотой воздух насыщала прохлада, поднимавшаяся из оврагов с тинистым душком. Все реже слышались трели птиц. В холмах подвывали не то волки, не то бродячие псы. Линхарт договорил. Его рассказ иссяк и окончился робким вопросом: — Так что? Главным, что услышал рыцарь, было — оруженосец ограничился знаками внимания. Вполне невинными. Пока что. Он не питал заблуждений, что все так и останется. Шаг за шагом молодые будут заходить все дальше. Сегодня читают стихи. Завтра он украдкой целует выбившуюся прядь волос. Послезавтра она скрывает его в покоях до утра. Через неделю обоих ждет позор. Сколько Бартош перевидал таких историй с разным концом, в скольких сам участвовал — не брался подсчитать. — В лучшем случае вы будете вместе, когда ее муж окажется в отъезде, — честно сказал он. — И даже тогда вам придется скрываться ото всех. Ты понимаешь, что станет, если он прознает? — Ей будет очень плохо. Что ж, хотя бы это понимал, уже хорошо. — Но вдруг он умрет? — с вызовом добавил Линхарт. — Вдруг… ну, шальной стрелой снимут? Бартош удержался от кислого смешка. Конечно, в панский доспех да стрелой. Скорее уж гауфницу под забрало — и то, зная владельца, извернется. — Считаешь, тогда-то тебя осчастливят: свадьбу сыграете, будешь своих детей с ней делать вдобавок к тем, которых прежний муж оставил? Послышался шорох — оруженосец неуютно переминался в седле. Однако следовало развенчать романтические грезы прежде, чем они приведут к беде. — Все, что у тебя есть: молодость, кобыла да отцовский доспех. Панночки таких не выбирают. Они в мужья ищут толстосумов с землями… — Да причем здесь замужество! — Притом, что одна она долго ходить не будет. Не при ее крови и землях. Следующего мужа тоже стрела найдет? — Но она же меня любит! Перевалили за край покатого холма, и вдали, в ложбине долины показалось мерцание Нойметел. Навстречу повеяло прохладой, и Бартош запахнул расстегнутый ворот дублета. Слова вышли с трудом, будто меч из ножен, залежавшихся в грязи: — Любви недостаточно, чтобы с кем-то остаться. Пошарил рукой у пояса и снял мех, глотнул пива. — Она так со мной не поступит, — с вызовом начал Линхарт. Тем временем обманчиво душистое пойло смочило пересохшее горло и осталось мерзким, кислым привкусом на языке. — Она не такая. Бартош криво усмехнулся, пользуясь тем, что вряд ли в сгущающейся темноте его увидят. Он тоже был уверен. С каждым разом, впрочем, все меньше. — Думаешь, семья даст выбрать вместо человека с именем и землями мальчишку из оломоуцкой шляхты? Да ее скорее придушат, чем дадут так род позорить. — Вы говорите от нее отказаться?! — в голосе юноши звенело отчаяние, он почти сорвался на крик. — Я не стану! Рыцарь потер ухо. Прикрепил мех с пивом обратно. Призадумался. Нет, сейчас все доводы отскочат как о стенку горох. Не послушает. Слепая, восторженная, безрассудная любовь — прямо как в том трактате. И юноша будет с радостью вкушать ее горькие плоды, пока однажды не обнаружит, что ему оставили несколько приятных воспоминаний и выставили прочь с тугим кошелем. Но он, конечно, не примет чужого опыта — ведь она не такая. — Не стану… — упрямо, глухо повторил Линхарт. Значит, надо поступить хитрее. Раз бросить блажь юноша не в силах, то можно хотя бы попытаться направить ее в благое русло. — Я и не говорю отказываться, — вкрадчиво начал Бартош. — Но чем бессильно любить издалека, лучше в нужный момент оказаться достойным. Если хочешь защитить женщину, которую любишь, то должен обрести больше власти. Стать сильнее. Стать ей ровней. До сей поры юнцу недоставало движущей силы. Он ныл, занимался из-под палки, больше из страха наказания, чем от желания развиться. Изредка — из дурашливого соревнования со сверстником. Но кем бы он стал, если бы появилась причина стараться? — Сильнее, — повторил Линхарт. Краем глаза Бартош различил, как его силуэт распрямился на фоне почти погасшего неба. — Да. Вы дело говорите. Значит, слова упали на благодатную почву. Мужчина бесшумно выдохнул. Самая сложная часть осталась позади. Теперь он не только знал о происходящем, но и заполучил доверие, которое позволит вовремя узнавать о затеях оруженосца и пресекать пагубные, подпитывать полезные. Бартош не верил, что у этой истории вышел бы счастливый конец. На его памяти такого не случалось. Как королевы не брали в мужья цирюльников, так и панночка не приблизила бы к себе обычного слугу более чем на время всплеска любопытства. Но к чему топтать юношеские мечты? С этим справится время. А сейчас пусть любовь ведет вперед, пока не иссякла. — Я сделаю все в моих силах, чтобы ты стал достойным человеком, однако ты и сам должен постараться, — Бартош опустил руку в поясную сумку. — Дальше дело за тобой. Он достал аккуратно сложенную тряпицу — попахивающую пивом, но все еще белевшую в наступающей ночи. Протянул обратно оруженосцу. Линхарт забрал платочек, принадлежавший пани Элишке из Зайнсхаймов. Припрятал куда-то под гамбезон, поближе к сердцу. Ничего не сказал. По правую руку шелестела листьями непроглядная темень — рощица у Шумавы. Небо догорело, оставив бледную, быстро гаснущую полосу сумерек у горизонта. Послышался колокол — нойметелская колокольня звонила на комплеторий. — Я постараюсь, пан Бартош, — вплелся в звон негромкий голос. — Вот увидите. *** Солнце припекало макушку. Бартош шагал вдоль заборов и ворот, из-за которых порой доносился бодрый лай, и мечтал о том, как зайдет в крепость и выпьет кружку или две прохладного молока. На душе было радостно — наконец сумел втолковать священнику, что от Збраславского монастыря нескоро еще новости поступят, а с зерном вопрос следовало решать уже сейчас. Предвкушал, как обрадуется пан Хабарт завтра. Вывернув на тропку вдоль озера, увидел, как люди плещутся в воде. Прачка полоскала белье на мостках. Несколько дружинников лежало в воде поодаль, двое юнцов плескалось вблизи. Один, обладатель соломенной шевелюры, усердно пересекал пруд от одного берега к другому, к самым мосткам. Каждый раз, когда он приближался, прачка грозно на него косилась. Второй паренек, сложенный покрепче, с коротким ежиком темных волос, сидел на мелководье и болтал, погромче, чтоб его слышали даже сквозь плеск: — …да с ними и воевать уже не надо — сами друг друга пожрут! У Страхова двора на днях сцепились, слыхал? Ванко в Прагу ездил, новости привез… Теперь Бартошу оставалось только удивляться, как он раньше не видел столь явной схожести с братом — у Собеслава даже голос звучал похоже. Подметил, что юноша все-таки постригся, как ему когда-то советовали. Надоело, видимо, держать прическу, которая его ни капли не красила. — День добрый, Собеслав, — подойдя ближе, поздоровался он. — Ты один или с моим братом заглянул? — Здравия, пан Бартош, — обернулся парень. Сощурился, смотря против солнца, обтер лицо мокрой ладонью. — Пан Петр вас в крепости дожидается. Кухарка ему шнапсу вынесла, чтоб не скучал. — Пойду тогда, — хмыкнул мужчина. — А то с ним говорить, когда он лыка не вяжет, мало радости. — Пан Бартош! — запыхавшийся Линхарт пригреб к берегу. — Я двадцать раз пруд переплыл! — Ты молодец, но вылезай, у тебя уже губы синие. С другой стороны пруда кто-то замахал, и Бартош махнул в ответ. Не разглядел, кому именно — будто бы кому-то из десятников. — Нет, я еще пяток хочу… — Собеслав, тащи его на берег. — Сделаю, — просиял парень и поднялся, побрел по колено в воде. — Плыви сюда, карасик, за жабры подержу! Давя ухмылку, рыцарь пошел дальше, не отвлекаясь на то, как жалостно заголосил оруженосец, пойманный товарищем. Никош, дремавший на лавке в тени, не шевельнулся, когда хозяин зашел в крепость через распахнутые ворота. Янушка сидела у него в ногах, штопая белье. Она приветливо улыбнулась навстречу. — Не жарко тебе тут сидеть, Янушка? — осведомился мужчина вполголоса. — Шла бы в дом, там попрохладнее. — В теньке хорошо, — опустила взгляд девочка. — И дед Никош, как проснется, воды попросит. — Как знаешь. Брат мой должен был приехать, никуда не уходил? — Нет-нет, он с мамой общается, — она опустила голову еще ниже, словно вглядываясь в узелки, стягивающие края дыры. — На кухне. Нехорошо екнуло в груди. Оставалась слабая надежда, что Петр обсуждает с Гретой чудеса кулинарии, но Бартош знал брата как облупленного. Когда зашел в дом, то услышал и с закрытой дверью, что шнапс ускорил знакомство этих двоих. Не став обращать на себя внимания, Бартош поднялся в спальню. Взял кувшин недопитого вечером вина, кружку, устроился в главном зале за столом. Решил для себя — как допьет, пойдет на кухню. И принялся цедить понемногу. Брат увивался за женщинами всю жизнь, и ни одна желающая не оставалась обиженной, будь она девица, замужняя или вдовая. Его животное обаяние сражало почти всех, к искреннему удивлению Бартоша. Впрочем, примерно так же и Петр удивлялся, что младшему братишке, щуплому и тихому, перепадает от кого-то. Не происходило ничего нового и ничего странного. Но сегодня почему-то от понимания, что этажом ниже эти двое возятся друг с другом, покорежило. Почти допил кувшин, когда услышал, как открылась дверь на кухню и донеслось: — …вспотел, ополоснуться бы… — Петр! — окликнул Бартош. — Как закончишь, поднимайся. — О-о-о, вернулся! — загудели в ответ. — Да, сейчас, метнусь! Петр хлопнул входной дверью, а спустя несколько мгновений тишины подала голос Грета: — Пан, на стол накрыть? — Не надо, отдыхай до ужина. Сейчас он не хотел ее видеть. Воротило, но не головой, а нутром. Не имел ничего против того, как одинокая и вдовая женщина проводит время — уж не ему судить, — но от понимания, что и до нее этот любодей дотянулся, становилось не по себе. Он водил пальцем по краю кружки в ожидании, когда раздались шаги на лестнице. — Ах ты жук навозный! — радостно воскликнул Петр, едва увидев брата. — Чего кислый какой, в рот кто нассал? Иди сюда, обниму! Бартош приподнялся со стула. Качнулся от навалившегося объятья. От брата пахло мукой, укропом и женщиной. Но острее всего в нос бил тяжелый дух шнапса. — Наконец я до твоего медвежьего угла доехал, — Петр отстранился. Он довольно ухмылялся, ровно кот, нализавшийся сметаны. — Ничего себе берлога! — Я этой крепости не владелец… — Знаю, мне Индро рассказал, — махнул ладонью брат. — Показывай, что да как, а то я только конюшню и кухню повидал. — И кухарку, — не удержался Бартош. — О ней тебе тоже Индро рассказал? — Ага, — широко ухмыльнулся Петр, не уловив яда в чужих словах. Кажется, ему все еще было безбрежно хорошо. — Я так и подумал, что она тебе не по вкусу придется. Не боись, в сторону прачки твоей миленькой я даже не дышал. И дурашливо подмигнул. — Опять на те же грабли лезешь… — Грабли? Ты о чем, Бартошек? — непонимающе заморгал собеседник. И все то кипучее и едкое, бурлившее в груди, переполнилось и выплеснулось: — С одной не ладится, так по другим скачешь. Не думал, что Собеслав матери все расскажет, если заметит? Вита тебя и близко на порог не пустит еще лет двадцать. Чем к моей кухарке пристраиваться, лучше б себя в руки взял. Оторопь пополам с негодованием заняли место счастливой мины, но Бартошу было почти не жаль. — Кто растрендел… — Петр проглотил вопрос и не стал дожидаться очевидного ответа. — Сам с одной бабой дольше месяца не ходишь! Иди в жопу, бобыль сраный, и советы туда же захвати. Прелесть родственников заключалась в том, что они прекрасно знали, где больнее. И напоминание, что у него самого отношения не отличались длительностью и плодотворностью, укололо глубже, чем хотелось. Особенно потому, что ответить было нечем. — Ты перед Маркетой и Пржехоном извинился? — помолчав, спросил Бартош. Петр цыкнул и отвел давящий взгляд. — Сегодня хотел, — буркнул он. Сцапал со стола кувшин с вином, в пару глотков прикончил прямо из горла, поставил обратно. Направился к лестнице. — Сейчас отправлюсь. Бартош уткнулся взглядом в кружку. Ну зачем поддался сиюминутной прихоти? С Петром было, конечно, нелегко, но язвить ему с порога, ссориться в первую минуту встречи… — Эй, заноза вонючая, — окликнул брат, опустившись на несколько ступеней. — Со мной поедешь? Тяжесть на сердце дрогнула и распалась. Кончики губ сами дернулись вверх.