Часть 5

Незаметно для всех ребят, Костя протянул руку Ване и сжал его ладонь, чтобы подуспокоить и выразить дружескую поддержку. Который раз Пушкин ведёт себя так бестолково, и который раз Костя вынужден лицезреть последствия чужих, необдуманных поступков. До самых глубин души больно за Ваню. И вся эта боль переливалась в гнев. Пушкин снова не берёт на себя никакой ответственности. Чтобы ему было не ладно, только бы дождаться конца фильма. Вроде разумом Костя понимал, что нужно успокоиться и не делать глупостей, о которых он очень будет жалеть, но именно сейчас всё кипело, переворачивалось, громыхало. Захотелось вырвать Саше сердце и принести его Ване. Однако такое никому не понравится. Вечер закончился на обсуждении фильма. После все разошлись. Первым чуть ли не вскочил Ваня, за ним менее быстро ушла Наташа, а Костя всё не собирался покидать комнату друга. Саша занимался лёгкой приборкой, чтобы в скором времени лечь спать. Костя стоял, облокотившись об стену и наблюдая за Пушкиным, выбирал момент и точную форму разговора. Долго ждать не получится и стоит начать хоть как-то. — Зачем ты поцеловал Ваню? — вроде как Данзас начал и не издалека, но и совсем не близко с тем, что действительно хотел обсудить. Проблема в Саше и в его глупой недогадливости. Как ему легко живётся! Костю пробирала от этого, все вокруг должны страдать по вине великого Пушкина! — Наташа сказала, я и сделал, чтобы не донимала, — Саша сложил последнюю подушку в шкаф. С глубоким выдохом остановился напротив Данзаса и попытался повторить позу собеседника. — А если она бы сказала из окна выпрыгнуть? — Костя решил язвить, выплеснуть накопившийся яд. Саша поменялся в лице. Он не до конца понимал к чему клонит Костя, говоря заезженные фразы. Друг, вроде, ему не мать и не отец, а всё лезет учить. — Так, Костя, к чему весь этот бред? — снова появилось чувства, что все вокруг знают больше самого Саши. И чего им стоит поведать о происходящем? Какие-то тайны, секреты, сплетни. — А ты включи голову наконец, — Костя оторвался от стены, предчувствуя, что до добра этот разговор не доведёт. Останавливаться тоже не вариант, Пушкина надо было пресечь, если это некому больше сделать, то Данзас готов взять на себя роль воспитателя, хоть он бы предпочёл быть здравым рассудком. — Повторяю ещё раз, что происходит? — Пушкин сам начинал беситься. Как друг может докапываться к нему с очередными вопросами? Да и ещё с такой злобой, словно во всех грехах мира виноват только Саша. — А ты не видишь? Ваня сидел как дрожащий зверёк, а тебе хоть бы что. Ещё ты прекрасно видел как он не хотел этого прикосновения! — Костя на шаг приблизился к Саше. В его глазах горело адское пламя, а в глазах напротив только загарался огонь, в который успешно подкинул дров Данзас. — Откуда я должен знать, что с ним? Говоришь так, будто я способен читать мысли. Если захочет скажет, не захочет так его дело. Да и я затеял всё это, чтобы нам всем было хорошо, я стараюсь вернуть нашу дружбу, может не стоит упираться? А лучше помочь? — Нельзя вернуть всё назад, Пушкин. Это невозможно. Придётся разбираться с чужими чувствами. — Да о каких чувствах ты говоришь?! — Тех, которые ты в упор не замечаешь, даже если я тебе прямо скажу, ты же будешь искать лазейки, искать во всём неправду! — А ты попробуй. Вдруг я не такой идиот, за которого вы все меня держите! — Пушкин вскинул руками. — Я не скажу тебе ничего, потому что дорожу Ваней. Я никогда не скажу того, что может ему навредить или не понравиться, — больше всего Косте хотелось сказать другу всё так как есть, но он не мог. Когда же Пушкин поймёт... — Ах, какой! Посмотрите, герой! Один тянешь всю дружбу? Думаешь, я хочу навредить ему? — Пушкин переполнила неизведанная ярость. Он даже перестал контролировать свой голос, повышая тон, чтобы собеседник услышал его. В конце концов Костя не выдержал и без особых усилий врезал Саше, прямо в его пылающее лицо. Парень не сильно, но отлетел в стену. Удар был сдержанным, Данзас умел управлять собой. И лишь в этот момент, он захотел заткнуть друга, привести в чувства. — Да тебе как и было, так и сейчас всё равно. Пора повзрослеть, Пушкин, — Костя начал отходить от своего состояния. Он знал, что будет жалеть, знал что это ничего не изменит, но какая боль тогда внутри обжигала органы... Да и бог с ним, с Сашей. Нужно было к Ване, и Костя молча покинул комнату лицеиста. Сашу же словно облили водой. Всё пламя мигом погасло. Боль отрезвляла и наводила на новые мысли. Раз Костя не сдержал свой пыл, значит, что Пушкин сильно провинился. Чем быстрее он поймёт в чём, тем быстрее начнёт думать как это решать. Щека начинала опухать, а из губы сочилась маленькая струйка крови. Всё вокруг замерло. Было слышно лишь прерывистое дыхание маленького лицеиста. Перед глазами всё плыло, не столько из-за действия Кости, как из-за непонимания и чувства грызущей вины. Что он сделал? Как он так мог разрушить всё? Почему все с ним так обращаются? Сжав зубы, Пушкин позволил себе пустить слезу, что так рвалась изнутри.

* * *

Время уже действительно было позднее, и хоть никто не проверял комнаты на наличие детей, всё равно было страшно попасться. Все конфликты и переживания подкреплял будоражащий адреналин. Костя быстро оказался в комнате Вани, благо она была буквально за стенкой их «любимого» Пушкина. Дверь он тут же претворил и оценил обстановку происходящего. Ваня явно лежал на постели, закутанный в одеяло словно гусеница, однако лица не было видно. Данзасу пришлось медленно подкрасться к столу, чтобы оказаться вплотную к постели. Сколько ребята не думали, никогда не понимали почему комнаты настолько маленькие, а мебель расположена настолько по-дурацки. Костя опустился перед Ваней, пытаясь понять спит ли друг или пытается переварить произошедшее. В темноте было трудно разглядеть истинное выражение Ваниного лица, но Данзас всё понял по судорожно у всхлипу. Это не была истерика, что, конечно, не облегчало ситуацию, но всё же друг заметил какие-то изменения в Пущине. — Как ты? — Костя очень аккуратно хотел поговорить, настолько в этот момент Ваня казался хрупким и беззащитным, но таким он ни был, ведь друг никогда не даст его в обиду, даже если это будет чёртов Пушкин. — Я... — Пущин пытался собрать какие-то жалкие предложения из смешанных слов в голове, но было тщетно. Он все больше путался в своих чувствах, и именно сейчас Ваня не мог осознать: для чего он плачет? Внутри что-то так быстро вращается, а на лбу побаливает венка, и всё это позволяет выдавливать слёзы. — Ничего уже не понимаю, Костя, — Ваня решил не держать друга в неведение, в конце концов он единственный, кто его выслушает и поймёт. Но как поймёт, если тот сам себя не понимает? Данзас глубоко вздохнул, по правде говоря, он сам ничего не понимал. Он такой же подросток, как все его друзья. Костя лишь чуть-чуть познал больше, но не во всём. И как сейчас помочь Ване? Что сказать? Он не знал, не понимал. Раньше хватало простой поддержки и коротких, выдуманных советов, но сейчас менялось всё. Пущин был другим, он стал по-другому смотреть на Сашу, по-другому плакать. Данзаса подобное заводило в тот же тупик. Он хотел сделать многое, больше чем мог, да и сделал бы, если только знал что. Ваня такого не заслужил... В знак успокаивающего жеста Костя положил ладонь на щёку маленького Вани, стирая остывшую слезу. Ненароком Данзас улыбнулся, совсем чуть-чуть, атмосфера позволяла. — Всё будет хорошо, мы со всем разберёмся, Ваня, — подобное звучало как обещание, некий уговор. Костя укрепил слова, соприкоснувшись лба друга своим, прикрывая глаза, хотя того не требовалось. Ваня тоже быстро среагировал и последовал примеру Данзаса, опустив веки. Внутри разлилось такое невиданное тепло, что даже лицо запылало. Пущин всегда знал, что Костя прекрасный друг, единственный и неповторим, и веди правда. Но сейчас было так хорошо, что мир за мгновением этого соприкосновения не существовал. За долгое время Пущин ощутил спокойствие, как будто он дома.

* * *

Следующий день начинался жутко странно. Ваня старался сохранить вид спокойного, ничем не тронутого молодого человека. И было не сложно, особенно потому что Пушкин снова мечтал за своей партой, что-то высматривая за окном. Вроде бы и ничего такого, но всё равно как-то что-то не так. В голове даже возникали вопросы. Почему тебе всё равно? Может подойти и узнать? Хотя Ваня не ощущал особого рвения помочь Саше. И чем больше он пытался понять почему всё так внутри пустеет, тем становилось хуже. — Доброе утро, Ваня, — неожиданно раздался голос спереди. Перед Пущиным, за второй партой сидел Корф. — Доброе, — как бы в знак вежливости ответил Ваня, хотя парень ему явно не симпатизировал как собеседник, тем более в данный момент. — Погода сегодня намного теплее, неправда? — парень всё настаивал на продолжительном диалоге, и это стало напрягать Пущина. Может не всё так плохо? — Ты к чему это? — на такие вопросы как Корфа не принято отвечать, они всегда задаются специально, показать другому, что надо завязать разговор, в основном с какими-то целями. — Думал, может вместе сегодня прогуляемся после окончания уроков? — Я не знаю, — Пущин растерялся. Если бы рядом был Саша, то он послал Корфа подальше, но Ваня был не в состоянии. В прошлый раз это было так просто, а сейчас что-то сильно давило. — Мы очень мало общаемся, и я бы хотел изменить твоё мнение обо мне. В тот раз я завёлся на пустом месте. Дашь мне шанс? — ещё как бы в подтверждение своих хороших намерений Корф посмотрел на Ваню с такой искренней улыбкой, что будь на его месте девочка, то точно согласилась бы на всё, тут же подпрыгивая от радости. — Хорошо, — Ваня хотел отказать, правда хотел, но не мог быть груб. Ему хотелось верить, что Модест может изменится, что-то обсудить, понять. — Отлично! — Корф прямо-таки засиял и мигом отвернулся, уткнувшись в учебник биологии. Больше он ничего не сделал, Ваня чувствовал подвох и уже успел пожалеть, что согласился, в силу своей доброты. И всё же вернулся к своим делам, успокаивая себя мыслями: «Ну он ведь мой одноклассник, он ничего мне не сделает.» За всем натянутым диалогом наблюдал Саша, что не отрывался от своего излюбленного занятия, однако козни Корфа его выдернули. Что он задумал? Для чего втирается к Ване в доверие? Этот завистник точно коршуном парит вокруг его друга, с каким-то гнустным замыслом! Разве Ваня не видит? Пушкин ощутил прилив ярости, которая не успела угаснуть со вчерашнего вечера. Ей ничего не стоило снова поглотить тело молодого лицеиста. Саша не мог понять, почему Ваня идёт на поводу его врага. В прошлый раз они вроде как всё уяснили, но видимо этот отбитый недопонял. Неужели придётся устраивать драку? Пушкину такой расклад был нежелателен. Драку ему точно не простят... До начала урока оставались скорее всего считанные минуты, но Саше это не помешало встать и недобро посмотреть на Ваню, который не сразу заметил, как Пушкин вышел из своего состояния. — Надо поговорить, — быстро пробубнил Саша, не желая излишнего внимания от сидящего впереди. Сейчас он направлял невидимые лучи в спину Корфа, желая выжечь на них какой-нибудь неподобающие знак. — Саша, сейчас урок, — Ваню словно одёрнули, он всё не хотел смотреть на Пушкин, хоть и был поражён происходящим. Но мало ли что может понадобиться Саше? За годы их дружбы Пушкин ни раз обращался по всякой ерунде, не ставя чьи-либо интересы в рассмотрения. — А это не просьба, — Пушкин буквально вытащил Пущина из-под парты и вывел из кабинета силой. За всем этим как-то даже довольствуясь наблюдал Модест, но его никто не замечал. Саша дотащил бедного Ваню прямо до туалета, где им не могли бы помешать. По пути Пущин пытался высвободить свою руку, но промолвить слова не мог. Что так повлияло на Сашу? Пушкин выглядел жутко злым и обеспокоенным, таким Ваня видел его редко. — Зачем ты согласился на прогулку с этим коршуном? — в упор задал вопрос первым Саша. Он отпустил руку друга, как только увидел, что тому не всё равно, когда Ваня наконец поднял глаза, обратив внимание. — Я не знаю, — всё ещё Пущин не хотел смотреть в эти горящие глаза напротив. Они словно выгрызали его изнутри, словно он был в чём-то виноват перед Саше. Но ведь не был! Ване стало не по себе. — Почему ты такой? Да что с тобой?! — Пушкин в конце концов перевёл все стрелки на друга. Да разговор с Корфом взбесил лицеиста, но больше парня мучило что-то подкравшееся совсем недавно. — Я не знаю... — Пущину хотелось бы что-то ответить, хотелось бы сказать прямо, но ведь он и сам ничего не понимал. Не понимал, почему себя так ведёт Саша, зачем он согласился на прогулку с Модестом, что почувствовал ночью с Костей, и что чувствовал к Пушкину. — Как же такое может быть? — всё давил Пушкин, не замечая как вжимает Ваню к холодной стене. Что-то внутри металось по всему телу, это невозможно сдерживать, невозможно понять. Этому нужно подчинятся. Ваня чувствовал себя загнутым в угол. Его непременно раздавят и съедят все внутренности. А главное этим человеком будет тот, кого Пущин боготворил. Пальцы уже не хотели слушаться, подрагивая цеплялись за пробелы между плиток. Головой же прижался к стене, и уже готовыми плакать глазами посмотрел на Сашу, который не был собой. Это не его друг. В его глазах была плотная защитная стенка, которая решила скрыть все внутренние переживания. Пушкин скрывался. В отличие от него, Ваня был открыт, не был способен заполнить глаза твёрдостью. В голове Пушкина проносились представления, какие-то обрывки прошлого и вчерашний разговор с Костей. Что-то творилось, Ваня ничего не хотел ему говорить. То ли так умело врёт, то ли действительно не знает. Как можно не знать, почему на что-то соглашаешься? Как нельзя знать того, что происходит с самим же собой? Но вот на него глядят Ванины глаза и всё перестаёт иметь смысл. Пущин никогда не был настолько растерян. Он боялся? Боялся Сашу? — Ты боишься меня? — Пушкин охладел за секунду. Пыл смягчился, словно он получит новый удар от Кости. — Я не знаю, — это был удар страшнее, чем от Данзаса. Пущин почувствовал как друг медленно приходит в себя, и, пока тело обмякло, он мигом выпутался и неуклюже выбежал за пределы туалета. Пушкин остался с остриём, что пронзило его спереди, прямиком в грудь, в область сердца. Раньше он не мог такое почувствовать, раньше не было таких разговоров, раньше не было так тяжело... И всё же Саша ощутил, что сорвался в какую-то неведомую пустоту.

* * *

Очень скоро, даже как-то слишком, закончились уроки. Ваня успел отдышаться, как надо успокоиться. Он устал думать о Саше, устал от такого поведения. И могла же прогулка с кем-то спасти его из этого пожирающего состояния? Ваня был уверен, что да. Ему нужно просто подышать свежим воздухом, поговорит ни о чём. Тем более Пущин не хотел говорить с Костей, а Наташа даже не хотела пытаться сегодня обсудить их план, что потерпел такой крах. И когда Корф стал спасением? А может просто приютом для потерявшегося Вани? — У тебя всё хорошо? После выходки Пушкина ты погрустнел, — Корф говорил со всей своей миловидностью, поднимая действительно важную и, в каком-то смысле, дружескую тему. Ваня уже не задумывался о намерениях одноклассника. — Не сказал бы, но давай не будем об этом, — Пущин смотрел под ноги, на поросшую плиту двора, на непроизвольно лежащие камни и вдыхал свежий запах, вещающий о скором лете. — Окей, тогда скажи, ты думал о завтрашнем турнире или о бале в субботу? Ты кого-то пригласил? Завтра и вправду был турнир, про который Пущин забыл сразу же после объявления о нём. Хотя он и не собирался принимать участия, но друзья любили это мероприятие. Костя не зря тренировался, а Саша... Саша просто участвовал. Снова хочет покрасоваться на всю школу и нарушить правила. — Я не думал, честно говоря. В турнире я и так не участвую, а что насчёт бала... Мне некого приглашать. — Точно, ты же всегда с Пушкиным, забыл. Будешь с ним до конца одиннадцатого класса носиться? Не хотел бы девушку найти? — Я не задумывался об отношениях, давай эту тему тоже упустим, — Пущину становилось всё неприятнее вести диалог. Корф любую тему переводил на Сашу. Да неужели нельзя обойтись без Пушкина?! — Понимаю тебя, этот Пушкин не считается ни с кем, только и думает о себе. Небось свободно дышать тебе не даёт. Лучше покажи придурку, что у тебя есть личная жизнь, — Корф словно читал мысли, эмоции Вани, надавливая на больное. Всё не хотел уходить от главного триггера парня. Только зачем? — Замолчи! — Ваня сорвался. Сколько же оскорблений наговорил Модест. Пущин не мог такого потерпеть, когда оскорбляют его друга так бесцеремонно и нагло! И уже никакая своя обида не ощущалась так ярко, как злость на этого человека. Что во время уроков, что сейчас он всё портит! Пушкин не мог пропустить прогулку своего друга и своего врага. Как бы не говорил себе, что это личное, что это неправильно. Перед Сашей стояло главное: оберегать Ваню. В каком-то смысле Пущин ещё не выросший птенец в их огромном гнезде. И именно за ним он по умолчанию присматривает. Корф лишь с виду только неспособный на плохие действия, а кто знает, что он может вытворить на самом деле? В любом случае Саша должен быть рядом. И что он услышал? Корф как последний гад унижал его в глазах друга. Вот она натура настоящего завистника, но важно было не это. Для чего он это говорит? Чтобы отобрать Ваню? Да у них были натянутые отношения, но это не повод очаровывать его друга за спиной. Настолько это мерзко! Неожиданно даже для Пушкина Ваня приказал собеседнику замолчать. И так чётко, так громко, что Сашу передёрнуло. Никогда он не слышал от друга смесь такой грубости и злости. Как же Корфу нужно было кольнуть, чтобы Ваня не выдержал. Друг не предал его, не повёлся на слова манящего коршуна. Саша ощутил что-то нежно-тёплое от кончиков пальцев до щёк. Сердце обволок горящий шар, что медле нно таял, стекал. И стоя в проёме, Пушкин пообещал себе вызвать Корфа на состязание. Завтра Саша должен его уделать, во что бы то ни стало!