не столько разрушали...

И ты представь эту картину: мы вдвоём

Я говорю: «люблю тебя», — но произношу имя не твоё

Злая правда или просто орфография?

А вдруг я ошибся одновременно на все пять букв?

Одному богу знать, другим богам не догадаться

Язык петляет и спотыкается в коннотациях.

pyrokinesis — "Клятвы"

Хаджиме сваливается как снег на голову. Почти в самом буквальном смысле — только под ноги. Про «снег» Инуи мимолётно и глупо думает сразу же, как только в неровном свете мигающего фонарного столба замечает белое пятно — чужие белоснежные волосы, раньше спускавшиеся по плечу пышными черными волнами. Не узнаёт даже сначала. Пугается, подхватывает машинально на руки упавшего, оглядывается судорожно, словно ищет подсказку — ну кто же это, кто? И только потом, точно тоскливый зверь, чувствует до тошноты знакомый запах чужих духов с примесью чего-то ржаво-колкого, мельком оглядывает до каждой гребаной черточки родной абрис чужого лица, и понимает. Это Коко. И ведь ничего не предвещало — был обычный рабочий вторник, поздний вечер. Мастерская давно закрылась, Дракен ушёл в раменную — близнецы Кавата давно пытались его вытащить к себе, напичкать новинками в обмен на пару бутылок пива. Они и Сейшу с собой звали, но он отказался — поковыряться в своем стареньком Suzuki ему хотелось чуточку больше, чем выслушивать чужие нетрезвые истории о былом. Магнитофон тихонько стрекотал то музыкой, то новостями — Инуи уже даже не вскидывался от болезненной дрожи где-то под рёбрами, когда репортёры скупыми словами описывали очередные преступления Бонтена. «Привык, переболело», — заверял он сам себя. Не переболело, конечно, и не зажило совсем — так, заросло тонкой кожицей сверху, продолжая гнить изнутри. Тёплое пиво в бутылке, к которому Инуи время от времени прикладывался, стояло на полу, сам он копался в байке, покачивая головой под музыку. Сначала подумал, что показалось, когда со стороны заднего входа послышалось какое-то странное копошение — почти неслышное, едва не пропущенное им за громкими завываниями «The Gazette». Бросив машинальный взгляд в ту сторону, Инуи нахмурился. Узкая тень в щели у пола мелькнула и пропала, как морок. Сразу вспомнилась история покойного Шиничиро-сана. Честно говоря, помирать вот так по-глупому от болтореза по башке не сильно хотелось — а воровать, если так подумать, у них ведь было что. С беззвучным вздохом Инуи поднялся на ноги. И нахмурился тут же — снова послышался тот звук, на этот раз более отчётливый. Похожий на падающие коробки, сваленные ими днём небрежно на улице. «Кошка, наверняка ведь, бродячая», — посетовал Инуи на себя и свою паранойю, но проверить, конечно же, пошёл. А оказалась, вот, ничерта не кошка. Кот. Коко, то есть. Со своими этими непривычно белыми волосами и платьем алым, как кровь. Это, в общем-то, было единственным, что Инуи заметил — лицо его было скрыто в тенях, да и свет фонаря чадил до смешного тускло. — Возьми… — Коко хрипит так тихо, пугающе, и впихивает что-то с силой в ладонь Сейшу, падая в подставленные вовремя руки, словно подстреленный. — Что ты здесь… — начинает Инуи беспомощно, сжимая ладонь в машинальном жесте, но ответа не получает — Коко прикрывает глаза, обмякая в его руках. Тут же прошибает колкой дрожью по всему позвоночнику, продирает до самых костей осознанием. Не «словно». Не «словно подстреленный». Чужой бок под ладонью Инуи на ощупь тёплый и влажный — и, приглядевшись, Сейшу замечает наконец, что пятно краски, темнеющее на чужом боку, оказывается вовсе не причудливым узором. А резкий запах, который дразнил нос, вдруг вспоминается чётко металлом на языке, сотней драк, в которые ввязывался, не раздумывая. Это кровь. Коко ранен. Казалось бы, прошло шесть лет — грёбаные шесть лет не сказать, чтобы сытой, но довольно спокойной и размеренной (скучной) жизни (жизни без Коко), жизни, в которой из драк были только пьяные потасовки с Дракеном шутки ради, а на смену зашиванию чужих ран (и поцелуям на синяки — чтобы заживало быстрее) пришли пластыри на коленки девчонок Мицуя и антисептик на неосторожные царапины от бритвы. Но наглухо вбитые в голову рефлексы не забываются — тело двигается само собой. Сейшу аккуратно поддерживает Коко под затылок, быстро затаскивает его в подсобку — там у них стоит небольшой диванчик, на котором они с Дракеном иногда спят, если днём не особо много работы. Под ногами путаются коробки, Инуи отпинывает их раздраженно. Тело Коко на его руках кажется непривычно тяжелым. Или, скорее, «позабыто тяжёлым». Сколько раз ведь таскал его на плече — и когда тот ранен был, и когда выебывался много (больше обычного). В голове проносится дурацкая мысль — «Хорошо, что Кен ушел сегодня пораньше». Ни к чему ему в это все влипать. А в том, что он влип, Инуи почему-то был уверен. Как же иначе? На диване валяются пустые пачки чипсов — Сейшу спихивает их на пол и аккуратно опускает Коко под аккомпанемент тихого скрипа. Тот непривычно тих — не язвит, не выёбывается, и даже не стонет, хотя ему явно больно — это видно по глубокой морщине на лбу, по закушенной в кровь губе. Ладонь царапает незнакомый предмет, и Сейшу вдруг вспоминает — Коко что-то ему всунул в руку. Он быстро разжимает судорожно стиснутый кулак. Это… просто флэшка? Заляпанная кровью — непонятно, правда, чей. Впрочем, сейчас это не так важно. Инуи закидывает её в кривоногую тумбочку и сосредотачивается на Коко, занявшем весь диван. Мельком окинув Хаджиме взглядом, Инуи ругается сквозь зубы. Сейчас хочется как никогда от души проклясть любовь Коко к выебонам и дорогим шмоткам. Одежда эта чертова, красная, как кровь, не позволяет увидеть реальной крови. По-хорошему, конечно же, Коко нужно раздеть, осмотреть. Но сначала… Зная, что сейчас это важнее всего, Инуи опускается на колени перед диваном, аккуратно, чтобы хоть немного привести в чувство, сжимает чужое плечо — тут же замечая с тошнотворным ужасом, что другое плечо прострелено и по ткани платья вокруг дыры расплывается кровавое пятно. — Сколько их? — спрашивает он веско, всматриваясь в полуприкрытые угольные глаза. — Они видели, куда ты пошел? У них есть оружие? Сначала даже кажется, что Хаджиме не ответит, что он в отключке. Тёмные ресницы еле заметно подрагивают, а взгляд, всегда цепкий, не может сфокусироваться. Но вот узкие губы разжимаются. Инуи склоняется ниже, чтобы расслышать негромкий голос — что-то внутри него ёкает, едва он (господи, спустя эти грёбаные шесть лет без него) слышит голос Коко. — Было четверо… одному я перерезал глотку, второго пристрелил… — выдыхает Коко прерывисто, едва слышно. Хмурится, жмурится — от боли, видимо. Инуи хочется попросить его помолчать, хочется его исцелить, забрать всю его боль себе, как всегда пытался, но ещё больше хочется защитить — и он слушает, только сжимает от бессилия кулаки. — Ещё у двоих… точно есть пистолеты… знают, что я в этом районе… стреляли на поражение… в меня попали, я… прости… петлял… не знал, куда… — голос его становится всё тише, скатывается в невнятное бормотание, и он замолкает — кажется, теряет сознание. Инуи снова матерится сквозь зубы. Определенно — хорошо, что Дракена здесь нет. Они с Коко давно не общались, и, наверное, связать вместе Хаджиме и эту мастерскую будет непросто… если только это не кто-то из давних знакомых. Но, чёрт… Коко подстрелили. И, скорее всего, для ищеек банды найти его по следу из крови будет не так сложно. Сколько у него есть? Полчаса? Меньше? А может, они уже рыскают у порога? Ногти впиваются в ладони, оставляют лунки-полумесяцы на мозолистых ладонях. Инуи резко выдыхает, поднимаясь на ноги. Чёрта с два он его хоть кому-то отдаст. Сначала осмотреть — иначе, если рана серьёзная, Коко истечёт кровью и сам сдохнет быстрее, чем ублюдки его достанут. Инуи не жалеет дорогие шмотки — разрезает неаккуратно прямо на Коко. Это лучше, чем переворачивать его, пытаясь раздеть — что-то подсказывает, что в этом случае Хаджиме сам наплевал бы на свои вещи. Осматривает внимательно. На боку широкий след от пули — только чиркнула, видимо, увернулся, пусть и выглядит погано. Открыв зубами бутылёк с перекисью, Инуи щёдро плещет ей на рану и аккуратно перекрывает её широким куском марли, перемотав бинтами — сейчас нет времени с ней возиться. Кожа под пальцами лихорадочно-горячая. А ещё — до одури нежная. Инуи слишком хорошо помнит это ощущение — чересчур хорошо для человека, который пытался забыть. Дыра от пулевого в плече выглядит куда опаснее. Инуи аккуратно приподнимает Хаджиме, придерживая за затылок — выходного отверстия не видно. Осталась внутри. Ёбаный пиздец. Аккуратно опуская Коко обратно на диван, Инуи замечает, как подрагивают его руки, и, стиснув зубы, отвешивает себе пощёчину. В голове звенит, но проясняется тут же. «Приди, блять, в себя». Это его не оправдывает, но всё же — Сейшу давно не сталкивался со всем этим бандитским дерьмом. Настолько давно, что почти забыл, как же, сука, тяжело смотреть, как на твоих руках истекает кровью единственный дорогой тебе человек. Инуи отрывает ещё один кусок марли (хорошо, что они недавно пополняли аптечку) и закрывает рану на плече. Остаётся только молиться, что пуля не задела ничего серьезного — вытащит и зашьёт позже. Самой лёгкой раной оказался разбитый висок — пусть и выглядел он страшно. Алая, уже запекшаяся кровь на белоснежных волосах — словно брызги прямо на снегу. Промыв кое-как рану, Инуи аккуратно наклеил на неё пластырь. Жить будет… пока что. Всё время, что Сейшу занимается чужими ранами, он то и дело прислушивается к происходящему на улице, посматривает на двери. Не послышатся ли шаги? Не будет ли видно фигуры, шастающие рядом? И только когда он, закончив, собирает все окровавленные бинты, сквозь закрытые ворота гаража по полу крадущимся лучом пробивается свет фар с дороги. Мимо проезжает машина — медленно, так, словно сидящие в ней что-то ищут. Кого-то. Нормальному человеку, наверное, стало бы страшно, но Инуи чувствует только, как изнутри поднимается ледяное спокойствие. Как будто и не было этих шести лет порознь. Как будто бы снова есть только он и Коко против всего ёбаного мира. И это кажется таким чертовски правильным. Беззвучными, отточенными движениями, Инуи пробирается к заднему входу, в руках его покрытые кровью Коко бинты и марля. Бандиты едут по главной дороге, наверняка осматривают район, но они будут идиотами, если не заглянут в подворотни — а совсем уж идиотами они явно не были, раз смогли застать Коко врасплох. Инуи небрежно обмазывает кровью с бинтов стену — так, чтобы выглядело, словно кто-то шёл, опираясь на неё, и вел по стене окровавленной рукой. Мажет кровью дверную ручку, оставляет бордовые пятна на полу, углубляясь в сторону главного входа — подальше от Коко, лежащего в закрытой подсобке. Бита, усыпанная гвоздями, ложится в ладонь, как влитая. Инуи устраивается за поворотом от двери, спрятавшись в тенях. В узком коридоре темно и тихо. Слышно только, как тикают часы где-то в мастерской. Тик-так. Отмеряют последние секунды чьей-то жизни. Инуи спокойно ждет, сжимая в ладонях ручку биты. Ждёт, пока тихо, едва слышно открывается задняя дверь, пока на пол ложатся две высокие тени. Пока бандиты крадутся по коридору, следуя по каплям крови как по рассыпанным хлебным крошкам — точно как Инуи и планировал. Двое проходят в тёмную мастерскую, оглядываясь по сторонам, и Инуи, дождавшись, неслышно шагает в проем. Бита входит в чужой затылок с мерзким чавканьем, с хрустом проломленного черепа. Инуи бьёт со всей силы, бьёт наверняка, бьёт так, чтобы тело, не успев не издать ни звука, осело на пол, роняя пистолет. На лицо брызжет кровь, течёт по рукам. Бита застревает в ошмётках чужой размозжённой башки головками гвоздей — Инуи, сразу выпуская её из рук, пригибается, хватает обронённый пистолет, и почти не глядя стреляет во второго. Глухой звук выстрела, тихое бульканье крови в глотке, и второе тело оседает рядом с первым. Всё занимает не дольше нескольких секунд — головорезы даже не успевают ничего осознать, прежде чем всё заканчивается. На полу мастерской два трупа, под ними расползается такая чёрная в темноте кровь. «Расслабились» — думает Инуи с отвращением, еле сдерживаясь от того, чтобы не пнуть тела. Явно подумали, что цель тяжело ранена и не сможет сопротивляться. Инуи не жалко их совершенно. Его охватывает ледяная ярость, едва он думает, что эти два урода просто добили бы раненого Коко, не моргнув и глазом. Тут просто — либо ты, либо тебя. Поэтому, блять, Инуи так хотел сбежать из этого мира. Поэтому звал Коко с собой. Жаль, что тот не послушал. С равнодушием во взгляде Инуи пускает каждому по контрольному в лоб, досадливо разглядывая лужи крови на полу. Оттирать придётся… Да и вообще, судя по всему, ему предстоит охуительно длинная ночка. Первым делом стоило заняться Коко. Инуи вооружается перекисью, иголкой и нитью и садится на пол у дивана. И на пару мгновений просто замирает, глядя в лицо бессознательного Коко. Тот… всё же сильно изменился. И словно бы не изменился вовсе. Волосы покрасил, да, набил татуировку на виске — символ его принадлежности (уже не Инуи). Но вечные синяки под глазами всё так же выдают его чёртов трудоголизм, подводка (теперь уже красная) даже не размазалась, несмотря на весь окружающий хаос. Узкие губы были строго поджаты даже сейчас. Интересно только, он изменился лишь снаружи, или внутри?.. Инуи аккуратно, едва касаясь, кончиками пальцев отводит светлые волосы от чужого лица. Позволяет себе эту маленькую вольность, жест нежности в водовороте жестокого безумия. И принимается за работу. Зашить рану на боку. Снова залить перекисью висок — благо, там кровь уже остановилась и зашивать не пришлось — заживет так, все равно на Коко, как на настоящем коте, быстро все проходит. Вытащить пулю из плеча, заштопать рану. Без анестетика приходилось херово — особенно Коко, который никогда не мог похвастаться высоким болевым порогом. От боли Хаджиме то просыпался, начиная стонать сквозь стиснутые зубы, то вновь отключался. Инуи старается шить быстро, но как следует — чтобы не переделывать заново, чтобы не занести инфекцию, и только тихо шепчет Коко что-то успокаивающее, когда тот смотрит на него мутным взглядом сквозь слипшиеся ресницы. Шепчет, зная, что тот не запомнит, шепчет то, что даже сам себе боялся сказать. Под конец от усталости и нервов просто трясутся руки. Кое-как разогнувшись под скрип многострадальной спины, Инуи оглядывает себя и тускло освещенную комнатку. И руки, и пол, и Коко — всё вокруг в бордовой крови, словно он попал в какой-то ебучий низкобюджетный хоррор. Рабочий комбез явно придётся выкидывать. А ещё в мастерской у него два трупа. Это пиздец. Инуи жмурится, запуская ладонь в волосы, и с силой тянет светлые пряди на себя — до боли, до осознания, что это нихуя не фильм ужасов, это его ебаная жизнь. Одного взгляда на бледного, снова потерявшего сознание Коко, хватает, чтобы прийти в себя. И всё дальнейшее сливается в сплошную ленту монотонной работы — кадр за кадром, как киноплёнка (того самого плохого низкобюджетного хоррора — денег хватило лишь на одного заебанного актера с эмоциональным диапазоном зубочистки, а из реквизита — тонны свиной крови, вот ваша «Золотая малина», получите и распишитесь). Надеть перчатки, обыскать карманы мертвых бандитов, найти ключи от машины. Взять мусорные мешки, затолкать кое-как туда трупы, по локоть пачкаясь в грязной крови. На лице Инуи ни единой эмоции, привычная ледяная маска. Без единой мысли, без «Я убил этих людей», без «Что я блять сейчас делаю». Накроет, наверное, потом, а пока что — похуй. Дотащить мешки до тачки, затолкать на заднее сиденье. Вернуться в мастерскую, привести себя в порядок, вновь проверить Коко — тот, кажется, забылся неровным сном, хмурился, пытаясь повыше натянуть на себя заботливо наброшенную Инуи на него ветровку. Доехать до порта — благо, до него было недалеко — направить машину с трупами прямиком в реку, пешком дойти обратно до мастерской, держась в тенях — камер в этом районе немного, да и вряд ли кто-то будет проводить нормальное расследование, но Сейшу итак нажил себе слишком много проблем. Очнувшись от этого оледенелого спокойствия, Сейшу приходит в себя только на полпути к мастерской. В лицо бьёт поток свежего ветра — как пощечина от мироздания. Он прикрывает глаза и глубоко втягивает в себя воздух. Руки почти не дрожат. Когда он возвращается в мастерскую, Коко всё ещё в отключке. Оно и к лучшему, может. Дышит (Инуи проверяет это, прижимая к чужому лицу прямо под носом старый кнопочный телефон и с облегчением замечая запотевшее стекло) — значит, жить будет. Коко слишком упертый мудак, чтобы сдохнуть вот так. К тому же, он задолжал ему нихуевое такое объяснение. За окнами ещё темно, но горизонт неуклонно начинает розоветь. Ночь, способная скрыть то, что произошло сегодня в неприметной мастерской, подходит к концу. Инуи с тоской оглядывает заляпанный засохшей кровью пол мастерской и приступает к уборке. Сначала, конечно, отдраивает всю кровь перед магазином — ту, которой изляпал стены и дверь. Ни к чему ему внимание ранних пташек. Та уже успела высохнуть и оттиралась с трудом, и Инуи с тоской думал о том, каким же пиздецом будет отдирать кровавые ошметки от деревянного пола. Очередной мешок для мусора стремительно наполняется, правда, уже не трупами, а окровавленными бинтами и марлями. От холодной воды сводит покрасневшие пальцы. Но Инуи упорно оттирает засохшие разводы крови от дощатого пола, а ошметки мозгов от стены. К утру у него совершенно не остаётся сил, но, кажется, ничего не говорит о том, что мастерская стала местом преступления. Кроме, разве что, бессознательного члена одной из верхушек главной преступной группировки Токио. Но и это поправимо. Последний раз оглядев мастерскую, Инуи выдыхает. Можно домой. Остальное он решит потом. На Хаджиме приходится натянуть что-то из старых шмоток — то ли его, то ли Дракена, а, может, оставленных малолетними нахлебниками, которые то и дело отираются в мастерской — не тащить же его голым по улице, даже если идти тут всего пару кварталов. Аккуратно закинув Коконоя на плечо, так, чтобы не потревожить раны, Инуи закрывает мастерскую на ключ и ведет его к себе домой. Адреналин, заставлявший тело работать на пределе последние несколько часов, понемногу отпускает. Ноги становятся всё тяжелее, выпитое Инуи на голодный желудок пиво внезапно напоминает о себе. На чистом автомате Инуи доходит до дома, поднимается по ступенькам, всё ещё стараясь не слишком сильно дёргать Коко — тот, очнувшись на полпути, кое-как перебирает ногами, и, кажется, даже что-то бормочет, но Инуи слишком устал, чтобы разбирать — а то ещё придётся бить ему ебало за хуйню, которую он несёт, а на это сил нет совершенно. Сгребая последние остатки сил, Сейшу укладывает Коко на кровать. Проверяет швы — не разошлись, на месте, дышит и ещё долго будет дышать (не сдохнешь в мою смену!). Чиркает Дракену короткую смску «меня сегодня не будет, объясню позже» и валится рядом с Хаджиме под тихий скрип своей старенькой полуторки, почти сразу вырубаясь. Когда Инуи просыпается от солнца, бьющего прямо в глаза (потому что нахуй занавески), Коко рядом нет. Только постель слегка примята, а на полу валяется небрежно скомканная кучка вещей. Инуи бы даже подумал, что это был какой-то больной сон, порождённый его тупой собачьей тоской, если бы не смска от Дракена на телефоне. Инуи выдыхает коротко, когда видит отправленное Кеном «на диване кровь. если у тебя не начались месячные внезапно, у меня охуеть как много вопросов». Как будто у него самого вопросов меньше… Очевидно, что совсем уж без объяснений отделаться от Дракена не получится. Сейшу устало трет лицо. Что за хуйня. Короткий сон ничуть не добавил бодрости — сколько он проспал, часов пять? Не в том он уже возрасте, знаете ли, чтобы всю ночь бегать, как в жопу ужаленный, а потом спать, скрючившись на узкой для двоих кровати, то и дело сквозь сон чутко вслушиваясь в чужое неровное дыхание. В голове вдруг всплывает картинка размозжённой башки — кровавое месиво и кусочки костей. Инуи сглатывает тошнотворный комок. Плевать. Так было нужно — и это всё, что важно. Поднявшись с кровати под тихий скрип досок, Сейшу бредёт на кухню, сонно потирая глаза. И на пороге застывает на полушаге, словно наткнувшись на невидимую преграду. Потому что в его кухне, на его столе, словно грёбаное видение из прошлого, сидит Коко — до дрожи знакомый в своей домашней уютности. Коко в его, Сейшу, старой футболке с логотипом Suzuki, с небрежным мокрым пучком на голове, закрепленным его же, блин, зубной щеткой. В пальцах у него подрагивает сигарета, под пепельницу пристроена какая-то пустая консервная банка. Тут бы раздражаться за самоуправство, но Инуи чувствует только ненормальную нежность и что-то еще, что он не может описать, перехватившее горло обручем. Сейшу чувствует себя странно — его сердце отчетливо бьётся в груди. Не спешит, нет, просто размеренно отбивает ритм. Ему казалось, что оно остановилось в тот день, когда их пути с Коко разошлись, лишь качало кровь на автомате, по долгу службы. А теперь вот — ожило вместе с самим Сейшу при одном взгляде на Коко. Как получается, что шесть лет планомерного выстраивания себя по кусочкам можно снести одним лишь взмахом тонкой ноги? Сейшу не знает. Он прошёл все эти гребаные стадии принятия — как по учебнику, от депрессии до подобия принятия (какой же пиздёж), а сейчас, вот, стоит Коко поднести сигарету к узким губам, и внутри Сейшу по ощущениям что-то разбивается. И он сам немножко разбивается тоже. Может, так и надо? Может, ему просто не суждено никогда было быть целым? Как кот, почуявший чужака (интересно, когда он успел стать чужим?) Коко вдруг оборачивается и смотрит прямо на него. Щурится подслеповато. Разглядывает. Зрачки у него узкие-узкие — ну точно кошачьи. — Проснулся, — констатирует Хаджиме на удивление спокойно, выпуская дым в воздух. Инуи только кивает и молча шагает вперед, выходя на свет. Подходит ближе, шлёпая босыми ногами по полу. Вынимает из тонких пальцев Коко сигарету, затягивается сам и отдает обратно. Кончики холодных пальцев Коко скользят по его ладони, забирая сигарету. Инуи не отдёргивает руку. — Я вылил всю твою горячую воду, — Коко каким-то резким жестом снова подносит фильтр сигареты к губам, торопливо затягиваясь. — Как обычно, — равнодушно пожимает плечами Инуи, разглядывая Коко сквозь приспущенные ресницы. В широком вороте футболки (острые ключицы Коко режут не хуже ножа, вышибая ударом воздух из лёгких) виднеется заново наложенная повязка на плече. — Ты перекрасил волосы, — произносит он совсем не в тему. — Узнавать стали, — хмыкает Коко, снова передавая сигарету в чужую теплую ладонь. — Тебе нравится? Сейшу смотрит на него долгим, пристальным взглядом. Коко отвечает таким же взглядом — колкие зрачки его глаз впиваются прямо в душу, как колючая проволока, выворачивая насквозь. Срывая, как казалось, только-только поджившую корку с застарелой раны, обнажая воспоминания. Красуясь, Коко игриво склоняет голову на бок. Мокрая светлая прядка, выпадая из пучка, мажет по уху, звенит длинная лента сережки, и Инуи следит завороженно за капелькой воды, скользнувшей по точёной шее. — Нравится, — наконец кивает он. Это первые нормальные слова, которые они произносят друг другу за долгое время. Всё это это кажется таким ебучим сюрреализмом — пустой разговор о прическах, о горячей воде. Еще бы блять погоду обсудили. Нужно бы проверить, не раскрылись ли у Коко раны. Нужно бы выяснить, какого чёрта вчера произошло. Но Коко сидит на его столе, легкомысленно болтая ногой. Курит его, Инуи, потрепанную пачку сигарет, припрятанную в ванной за зеркалом (бросал, вновь начинал и по новой — если так подумать, у Коко и сигарет пиздец как много общего). Им будто снова по шестнадцать — сидят на импровизированной «кухне» в своем убежище, избитые и ненормально счастливые. Тогда, кажется, были счастливые. Инуи уже не помнит (врёт, он помнит всё — и в этом, наверное, его главная проблема). Между ними — жалкие сантиметры физического расстояния. А ещё тонны невысказанных слов, застарелые обиды и года порознь. Коко совсем рядом — только руку протяни. И Инуи протягивает, вновь забирая сигарету из почему-то подрагивающих пальцев. Сейшу не знает, как начать разговор, а поэтому молчит, скрывая ураган эмоций за светлыми ресницами. Хорошо, что у Коко проблем с болтовнёй не было никогда. — Спасибо, что не оставил подыхать, — выдыхает он вместе с дымом, высовывая язык в своей обычной язвительной манере. — Я бы, конечно, справился сам. «Справился» бы он, ага. Разве что с тем, чтобы рыб кормить в порту. — Ну так пиздуй, если бы справился сам, — холодно дёргает плечом Инуи. Конечно, он не сможет его выгнать. Будто хоть когда-то мог. Конечно же, Коконой — мудак — это понимает, потому что цокает, закатывая глаза. Впрочем, видимости ради, Хаджиме, как настоящий придурок, делает вид, что пытается слезть со стола, неловко опираясь на него здоровой рукой — с долей лёгкого злорадства Инуи видит, как по до идеального красивому лицу (въебать бы или поцеловать) пробегает дрожь от одного лишь неловкого движения. — Да сиди, придурок, — вздыхает Сейшу, гася дотлевшую до фильтра сигарету о дно банки. Переводит взгляд в окно, хмурится, подбирая слова. — Тебе нужно кого-то… поставить в известность, что ты жив? — спрашивает он, слегка хмурясь. «Кого-то» из «Бонтена», очевидно. На языке горчит не сигарета, а осознание того, кто есть Коко теперь. В чем участвует, перед кем отчитывается. Впрочем, чего уж прятаться за чистеньким фасадом из «Я к этому отношения не имею» — разве он, Инуи, лучше? Разве не убил вчера двоих человек, не моргнув и глазом? Сейшу хватает смелости на то, чтобы не обманывать хотя бы себя — он совсем не хороший человек. Ему не жаль — ни на единую грёбаную секунду. Он убил бы тех двоих снова, и снова, и снова. Ради Коко. — Никто не вспомнит про меня ещё минимум пару дней, — отмахивается Коко. — И не узнали бы, что я сдох, — ухмылка на его губах вызывающе рваная. Мол, да, вот такую жизнь я выбрал сам. Этого я хотел. Ведь деньги самое важное, да? Инуи только мычит коротко. Взгляд цепляется за бычок сигареты в жестяной банке. Курить у них всегда получалось лучше, чем разговаривать. Курить одну сигарету на двоих, драться плечом к плечу, выцеловывать раны и сжимать в отчаянных объятиях, вжимаясь приоткрытым горячим ртом в безмолвной попытке что-то донести. Как будто прикосновения могли сказать сами за себя лучше слов. Очевидно, они были идиотами. Ими и остались. — Кстати, — Коко прищёлкивает языком, обращая на себя внимание. — Флэшка. Которую я тебе отдал. Она же у тебя? Инуи хмурится, вспоминая вчерашнюю ночь. Да, что-то такое было. Но, конечно, в водовороте событий он просто-напросто забыл про неё. Пытался не дать Коко сдохнуть и всё такое. — Я её спрятал в мастерской, — отвечает он коротко. — Если нужна — могу принести. Быстрый, как змея, Коко бросается вперёд, цепляясь за плечо Сейшу с необычайной силой. — Её не должны найти, Инупи, — цедит Хаджиме, хмурясь. Инуи слегка тревожится от лихорадочного блеска в его глазах. — Это небезопасно. Они убьют любого, понимаешь? — Я принесу её, — тихо, но уверенно отвечает Инуи. И, осторожно отцепляя узкую ладонь от плеча, мимолётно сжимает её в своей. Ему сначала стоит принять душ — пусть даже и холодный. Может, получится смыть с себя всю вчерашнюю ночь и долгие, тоскливые взгляды Коко — одним из них тот провожает Инуи, когда тот отступает от стола. За спиной Сейшу слышит тихий щелчок зажигалки. Мысль в голове проскакивает сама собой. «Сожги всё это. И меня тоже заодно. Может, из пепла родится кто-то получше». Сейшу сбрасывает одежду прямо на пол. Она напоминает о прошедшей ночи, и он мимолётно думает — может, просто выбросить её нахуй. Всё же подбирая неряшливую стопку, он сразу закидывает её в стиралку. Подальше от глаз. Вода в душе всё ещё теплая — может, Коко напиздел из природной вредности, а, может, просто нагрелась за то время, пока он спал. Тёплые струи хлещут по обнажённой спине. Инуи опускает голову, позволяя воде намочить волосы. Смотрит на свои руки. Ладони его все в крови — всё ещё влажной и горячей. Он трёт их, трёт и трёт под водой, раз за разом намыливая их гелем для душа. Берёт жёсткую нейлоновую мочалку, с каким-то тупым ожесточением всё пытаясь оттереть от себя несуществующие потеки крови на руках. Вода в сливе чистая. Руки краснеют только от трения. Никакой крови нет. — Развлечений у меня не особо много, но можешь телек посмотреть, — Инуи быстро обувается, не глядя на Коко, который зачем-то решил его проводить до двери. — Или поспать. Тебе бы восстанавливаться лучше. — Как скажешь, мамочка, — фыркает Коко, неловко опираясь о косяк двери здоровым плечом. Инуи смотрит на него мельком — повреждённая рука висит плетью. Конечно, Коко бы к врачу. И, конечно же, это не выход в их ситуации. — Хуямочка, — буркает Инуи, оставляя последнее слово за собой — просто чтобы заткнуть Коко — и выходит из квартиры, оставляя ключи на тумбочке. Смешно — не хочет, чтобы Коко думал, что он его здесь запирает. Как будто бы он хоть когда-то его запирал. А, может, стоило бы. Тогда, шесть ебаных лет назад. Взять за руку, сжать крепко, сказать «Выбью тебе, Коко, твои красивые зубы, если ты ещё хоть раз от меня уйдешь». Сказать «Ты поклялся следовать за мной — хорошо. Позволь и мне следовать за тобой». Сказать «Я тебя люблю». Может, тогда бы не… А впрочем, какая уже разница. Инуи заходит через заднюю дверь. В мастерской Дракен о чём-то беседует с незнакомым мужиком — клиентом, видимо. Сейшу коротко свистит, привлекая его внимание, кивает и скрывается в подсобке. Флэшка находится ровно там же, куда Инуи забросил её ночью — вся в засохшей крови. Сейшу нашаривает взглядом рулон салфеток, отрывает одну, и, замотав в неё флэшку, просто засовывает её в карман. Дома разберётся. Диван тихонько скрипит, когда Инуи садится на него. Сейшу окидывает рассеянным взглядом подсобку. Как будто бы всё чисто… Кроме едва различимых тёмных разводов на обивке дивана. Сейшу хмурится досадливо, откидывая голову на спинку дивана. Конечно, Дракен заметил — он пиздец какой наблюдательный мудак, особенно когда не надо. И в том, что касается чужих чувств, и во всем остальном. — Только не говори, что ночью роды у кошки принимал или какую-нибудь другую хуйню, — Дракен, словно чёрт (помяни и появится) возникает у двери в подсобку, подпирая своей мощной фигурой дверной проём — видимо, чтобы Сейшу не сбежал без объяснений. Инуи, в общем-то, и не собирался сбегать. Если кто и заслуживал правды, то Дракен, которому тоже тут работать. Перед полуприкрытыми глазами всплывают два трупа в мастерской. Пустые взгляды, кровь, уродливыми остовами торчащие конечности. Он жмурится сильнее и всплывает другая картинка. Труп сестры — обожжённый, обезображенный, накрытый белоснежной больничной простынёй. Сейшу открывает глаза, смаргивая картинку с пушистых ресниц. Может, не всей правды. Может, лишь какой-то её части. — Объявился… кое-кто из знакомых, — расплывчато отвечает он, глядя прямо на Дракена. Дракен только фыркает, скрещивая на груди руки. — Дай угадаю, — начинает он, так по-родительски вредно закатывая глаза, что уголок губ Инуи невольно дёргается в подобии улыбки. — Имя твоего знакомого начинается на «Хаджиме» и заканчивается на «Коконой»? — что-то, видимо, поймав в выражении лица Инуи — обычно такого безэмоционального, что читать по нему, могли, пожалуй, только Коко и Дракен, он щёлкает языком. — Сука, я так и знал, что он объявится рано или поздно. Такие как он с концами не исчезают. — Это не было его выбором, — пожимает плечами Инуи. Он чувствует какую-то внутреннюю потребность защитить Коко, несмотря на то, что Дракен, в общем-то, отчасти был прав — потому что знает, если бы у Коко действительно был хоть какой-то выбор — он никогда не подверг бы его опасности. Не после того, как ушел именно ради этого. — Просто… возникли сложности. — И эти сложности, как обычно, стали твоей проблемой, — хмыкает Дракен и качает неодобрительно головой. Но тут же со вздохом интересуется, — Помощь нужна? Инуи улыбается самыми кончиками губ. В этом весь Дракен. Поворчать, как старый дед, помочь всем, чем сможет. Посмотреть на них всех умудренным взглядом, как на детей в песочнице, а потом помогать вытряхивать сожранный песок из-за щёк. Иногда Сейшу видел в нём Шиничиро. Иногда, наверное, Майки видел тоже — может поэтому и ушёл. — Я сам разберусь, — заверил Инуи, поднимаясь на ноги. — Но, возможно, пару дней меня не будет. Ты, если что, пиши и я приду. И будь здесь повнимательнее. Если ходить будут, спрашивать — ты ничего не знаешь и не видел. Дракен снова нечитаемо хмыкает, отходя от двери и пропуская Инуи в коридор. — Про резинки только не забывайте, — кидает он в спину Сейшу. — Мало ли по каким хуям эта змея шароёбилась. Инуи молча показывает ему средний палец, скрываясь за тяжелой железной дверью под хриплый смешок друга. Квартира встречает его запахом чего-то съедобного. Живот позорно урчит, напоминая, что вчера он съел только пару паршивых онигири из круглосуточного и выпил пива. Инуи с тоской думает, что, наверное, опять из вытяжки в туалете от соседей запахи доносятся, пока не видит выглянувшего из кухни Коко. Тот машет ему от двери лопаточкой (у него дома есть лопаточка?..) и снова скрывается где-то в недрах кухни. Сейшу осторожно, сам себе не доверяя, проходит на кухню. — Вау, — вырывается из него невольно, когда он видит вполне себе приличный обед на столе. И тут же хмурится, разглядывая Коко — тот кажется бледнее, чем утром. Как бы раны не раскрылись. — Тебе не стоило, — мягко произносит он, подходя ближе. Честно говоря, он и сам не знал, что у него, оказывается, остались вполне себе живые овощи в холодильнике, которые Коко умудрился пожарить, и, вон, остатки морской капусты, и рис… Живот снова предательски что-то провыл, намекая, что готовить Коко все же стоило. — Я пожрать захотел, а у тебя в холодильнике мышь повесилась, — отмахивается Коко, продолжая помешивать что-то в сковороде. — К тому же, знаю я, как ты готовишь. Ещё одного сожжёного дома я не переживу. И ты тоже. Сейшу аж перекашивает — от шутки темнеет в глазах и он сдавленно хрюкает, опускаясь за стол. — Еблан, — произносит он — так до одури нежно, что оба вздрагивают от неприкрытой откровенности, сквозящей в его голосе. Таким тоном произносят ту самую фразу из трех слов, а не оскорбляют. Ну, вечно у них всё через жопу (иногда буквально). — К тому же, мне надо было хоть как-то тебе отплатить, — виртуозно переводит тему Коко, не поворачиваясь к Сейшу лицом. — Ты не подумай — я потом заплачу тебе за неудобства, — бросает он небрежно через плечо. Приподняв бровь, Сейшу молча смотрит на него, как на еблана — и продолжает смотреть, пока Коко не косится на него вопросительно. — Мне твои деньги нахуй не упали, — грубо отрезает Инуи, скрещивая руки на груди. Злость острой вспышкой колет внутри — блять, Коко в своем репертуаре. Напрочь игнорирует тот факт, что Сейшу никогда не видел в нём «просто кошелек», кем бы сам себя Коконой не считал. Коко просто молча закатывает глаза. — Флэшка, — напоминает он, выключая плиту. И, как только Сейшу с негромким стуком выкладывает замотанную в бумажную салфетку флэшку на стол, тут же добавляет быстро, — Ты не смотрел? Инуи замечает, что рука его вздрагивает — словно Коко хочет сразу убрать флэшку, спрятать подальше. И только отрицательно мотает головой. В глазах повернувшегося к нему Коко целое море облегчения. — Это хорошо, — кивает он, наконец выключая плиту. — Нахуй тебе это не упало. — Я итак уже вляпался, — безразлично пожимает плечами Инуи, глядя, как Коко аккуратно перекладывает жареный тофу из сковороды в тарелку. — Да… — эхом отзывается Коко дрогнувшим голосом. Спина его непроизвольно горбится, лопатки выступают из-под футболки обрубками крыльев. — Уже вляпался. В светлых глазах Сейшу светится сочувствие. Он прикрывает его, опуская ресницы, чтобы Коко ничего не заметил — помнит, что тот не выносит даже подобия человеческих чувств. Пусть Хаджиме обычно не отягощал себя понятиями совести и морали, Инуи сейчас искренне верит, что тот не хотел втягивать его во все это дерьмо. Как бы они не скучали друг по другу, они выбрали разные пути не просто так. Правда, видимо, у мироздания все же были другие планы. Не просто же так они столкнулись, верно? Они едят молча, изредка только соприкасаясь взглядами и кончиками палочек. Молчание между ними ощущается почти физически — как натянутая паутина. Тронь и влипнешь. Сейшу время от времени залипает — на том, как хмурится Коко, неловко подцепляя палочками морскую капусту, на том, как он слизывает с губ прилипший рис. Может, паук, свивший эту ебаную паутину между ними, на самом деле сам Коко. Иначе отчего Инуи так в него влип? — Посуду помою, — бросает Инуи, поднимаясь из-за стола. Коко только кивает и, выбивая из пачки очередную сигарету, снова затягивается, выпуская дым в приоткрытое окно. Вода, льющаяся на руки Сейшу из-под крана, едва тёплая — и вновь почему-то ржаво-красная. Инуи терпеливо смаргивает картинку до тех пор, пока вода не становится прозрачной — такой, какой и должна быть. Не кровь. Просто вода. — Может, хочешь что-то посмотреть? — предлагает Сейшу, закончив с посудой. Лишь бы хоть как-то разбить неловкость, повисшую между ними. То, как быстро Коко кивает в ответ, говорит куда больше, чем проскользнувшее в его глазах облегчение. Кровать тихо протестующе скрипит, когда Инуи заваливается на неё, щёлкая пультом от телевизора. Он перелистывает пару каналов, не глядя на Коко, который изящно опускается рядом — он, как настоящий кот, мнет рукой подушку, устраиваясь поудобнее, вертится, крутится, подтыкает под спину одеяло, закидывает на Инуи ногу — так небрежно и обыденно, словно делал так каждый день последние несколько лет. Сейшу, в общем-то, и не против. Он чувствует то же самое. По одному из каналов идёт какая-то дорама. Инуи останавливается на ней, и, кинув пульт на пол, устраивается поудобнее. Чужую ногу с бедра, конечно, не убирая. На экране меняются кадры один за другим. Главная героиня, имя которой Инуи всё никак не может запомнить, мечется, выбирая между двумя парнями. Сейшу дышит всё реже, а глаза сами собой закрываются. Усталость и плотный обед сказываются на нём накатывающей сонливостью. Он не спит, нет, но дремлет, то приоткрывая глаза, рассеянно вникая в разворачивающуюся на экране драму, то снова проваливаясь в неровный чуткий сон. Коко, наверное, решает, что он уснул. Потому что он приподнимается на локте здоровой руки, нависает сверху, загораживая экран. Сейшу не хочется открывать глаза — ему сонно и хорошо, ему тепло от чужой ноги, лежащей на его бедре, ему до тошноты уютно и не хочется ничего менять, и… А потом Коко его целует. Губы касаются губ легко, словно крылья бабочки. Инуи почти ожидает услышать имя сестры, но Коко, отстраняясь, молчит. Только дышит тяжело прямо в губы. Будто бы что-то решает в своей хитровыебанной голове — тригонометрические задачки, проблему экономики всего Токио, «любит — не любит». — Мы ведь это уже проходили, нет? — шепчет устало Инуи, не открывая глаз. Он чувствует, как Коко напрягается, как собирается отстраниться — а, может, отшутиться или уколоть, кто его, Коко, разберёт, у него в башке мусора не меньше, чем у самого Инуи, но Сейшу разбираться с этим сейчас не хочется, ну вот совсем. Он просто тянет наугад руку вперёд, вплетая пальцы в светлые пряди на чужом затылке (привычно-шелковистые, но непривычно прямые) и притягивает Коко к себе, мягко целуя. Говорить у них и правда никогда нормально не получалось. Но общий язык они находили другим способом. Губы Коко ровно такие же мягкие, какими Инуи их помнит — даром, что кажутся жесткими, изгибаясь в ухмылке, а язык, ядовитым жалом готовый уколоть каждого, кто попробует проникнуть через толстую броню, ласково встречает его собственный. Напряжение отпускает Коко сразу же, едва Инуи тянется на встречу — он льнёт ближе, отвечает на прерывистые поцелуи — медленные, ленивые, пока на фоне продолжает пиздострадать главная героиня. Мягко обводя губы Коко языком, Сейшу как-то равнодушно думает, что, наверное, должен был заебаться от того, что в нем видят только сестру. Но как же ему кристаллически похуй. Замена он или нет, Коко пришел к нему — как возвращался всегда. Они уже расходились не один раз — и что, стало кому-то легче? Обратно Коко укладывается не на подушку, а прямо на плечо Инуи. Ворочается, по-собственнически обнимая ногой его бёдра, закидывает поврежденную руку ему на живот, напрочь разрушая концепт личного пространства. Инуи, впрочем, не в претензии — о каком личном пространстве может идти речь? И спали друг на друге, и мылись в одном душе, и ели когда-то одну пачку лапши на двоих, потому что на большее денег не хватало. В его, Сейшу, личное пространство с комфортом помещался весь Коконой целиком и полностью, и обоих это устраивало. Хаджиме, словно расслабившись наконец в уютном полумраке, мягко сворачивается котом в его руках. Инуи позабыто-привычно обнимает его, уткнувшись носом в белоснежную макушку. — Спасибо, — вдруг слышит Инуи тихое-тихое. Коко не поднимает на него взгляд, и потому, наверное, прячась, звучит так искренне. — Что спас. Мог бы нахуй послать и был бы прав, наверное. Инуи цокает устало. Вытрясти бы из этой головы шибко умной все идиотские мысли. — Хуйню несёшь, — отрезает он грубовато, смягчая слова лёгким прикосновением губ к чужой макушке, пахнущей его же собственным шампунем. — Ты бы для меня то же самое сделал бы. Коко, будто не слыша его, вжимается сильнее, продолжая хрипло: — Тебе… Инупи, тебе не нужно было вмазываться в эту грязь. Все, чего я хотел — чтобы ты жил спокойной жизнью, — Коко прерывается на секунду, сглатывает, все же продолжая. — Это все не твое. Никогда не было твоим. А я сам тебя в это втянул. Сейшу пробегается ладонью по чужому боку. Словно может стряхнуть так с Коко тревогу, и боль, и все эти годы, проведенные порознь. — Я убью каждого, кто посмеет тебе навредить, — роняет он веско. Словно пытается эту мысль в чужую красивую голову вбить, так, чтобы сомнений не было больше. И добавляет глухо. — Я всегда на твоей стороне. Если твоя сторона вот такая — это мой выбор. Коко больше ничего не говорит. Инуи тоже молчит. Сон с него слетает, он только смотрит не до конца осмысленным взглядом в телевизор, пытаясь разобраться в хитросплетении сюжета. Всё самое важное сейчас в его руках. И какая разница, надолго ли это? — Хуйню какую-то снимают сейчас, — чуть хрипловатым голосом заключает Коко, когда сериал заканчивается, и садится на кровати, разминая затекшую шею. По телеку крутят какую-то яркую рекламу, лицо Коко хорошо освещено, и Инуи замечает, что глаза у него чуть покрасневшие. Инуи предпочитает сделать вид, что ничего не заметил — Коко все равно все будет отрицать — и только угукает согласно. — Хочу проверить, не открылись ли у тебя раны, — произносит Сейшу негромко, поднимаясь с кровати. — Что, так хочется меня раздеть? — Коко щурится в ухмылке, узкий язык, по дурной привычке, пробегается по губам. Инуи только закатывает глаза и идет за аптечкой. Раны не загноились, уже хорошо, швы плотно держатся, а висок и вовсе заживает быстро — ну как на кошке. Коко, конечно, надо бы показаться к доктору, но, наверное, свои, прикормленные медики у них там есть. На секунду Инуи становится тошно от мысли, что Коко придется вернуться, и он, отвлекшись, сильнее нужного сжимает ладонь на чужом предплечье, получая за это острым кулаком в бок. — Заразы нет. Ну, кроме тебя, — заключает Инуи, заканчивая менять повязки, и снова встает, чтобы унести аптечку. Коко показывает ему язык, щурится, неловко потягиваясь одной рукой, и вдруг зевает. Время, наверное, детское, но Инуи и сам чувствует себя невероятно заебавшимся. — Спать? — предлагает он, вернувшись из ванной. Окидывает взглядом свою небольшую полуторку — он-то один тут, конечно, помещается, а вот вдвоем… Коко ведь ранен, вдруг будет неудобно? — У меня есть футон. Могу постелить себе на полу, — предлагает он без особого энтузиазма. Коко встречает его предложение пренебрежительным шипением. — Хуйню не неси, — раздражается он тут же — только что хвостом не бьет по кровати, как сердитый на своего глупого хозяина кот. — Ложись. Инуи только молча пожимает плечами. Они лежат на узкой кровати лицом к лицу, в каких-то жалких сантиметрах друг от друга. Коко, устроившись на подушке, сразу же закрывает глаза, и Инуи беззастенчиво пользуется этим, внаглую его разглядывая. Смотрит, как подрагивают чужие угольные ресницы. Оглаживает взглядом острые скулы, опускаясь к губам. Кончики пальцев зудят от желания дотронуться (губы тоже), но Инуи просто смотрит. За просмотр же денег не берут, да? С Коко, конечно, станется… Но Инуи, честно, заплатил бы любые деньги, продал бы все органы (особенно своё глупое влюбленное сердце), лишь бы у него было право целовать Коко. А не красть его поцелуи, притворяясь кем-то другим. — Ты пялишься, — бурчит Коко, даже не открывая глаз. Инуи молчит — не отрицая, но и не признаваясь. Но взгляд не отводит, когда Коко пристально смотрит прямо на него. — И слишком громко думаешь. Гибким, слаженным жестом, словно чертова змея, Коко движется ближе. Замирает на расстоянии вдоха, аккуратно целует Инуи, а затем опускается обратно на подушку. — У тебя не получается думать, из нас двоих мозг — я, — безапелляционно произносит он и показывает Инуи язык. У Сейшу наверняка на лице читается желание как следует Коко пиздануть — останавливает только осознание того, что Хаджиме итак досталось. Ничего, он запишет это на его счёт — количество задолженных (и честно заслуженных) пиздюлей в этом списке, правда, давно стремится к бесконечности. — Так что выкладывай, до чего ты додумался. Разобрав, что скрывается за грубыми словами Коко, Сейшу вдруг слегка приподнимает брови. Выдыхает тихое «О». Коко о нём… переживает. Не то, чтобы это было неожиданным фактом — они всегда друг о друге заботились, как могли. Но почему-то свидетельство чужого неравнодушия каждый раз выбивало почву из-под ног. Дракен, с умным видом потягивая пиво, говорил, что у них с Коко были созависимые отношения. Что-то там затирал про сепарацию (где только слов таких умных нахватался), про то, что они друг для друга токсичны. Инуи только уклончиво пожимал плечами, прекрасно понимая — насрать ему на терминологию. И на очевидность нездоровости их отношений тоже насрать. Даже если Коко — ебаный наркотик, который рано или поздно его убьет, он готов обдолбаться до смерти. До приступа, до рвоты, до кровавых соплей. Лишь бы Коко смотрел на него вот так — с проскальзывающими во взгляде искорками искренней — черт его дери — заботы. Вместо ответа Инуи молча протягивает ладонь вперед. Аккуратно кладет её на чужую щеку, поглаживает мягко. И совсем не ожидает того, что Коко перехватит его ладонь здоровой рукой, и, потеревшись о нее носом, как самый настоящий кот, прижмется к давно огрубевшим пальцам поцелуем. Инуи хочется отшатнуться. Хочется отдернуть ладонь, вытереть ее как следует о покрывало, отмыть, и только потом отдать обратно. Коко ведь не видит, что рука его в крови. — Ты когда-нибудь… убивал людей? — неожиданно даже для себя выдыхает Сейшу. Хаджиме прячет взгляд в тенях ресниц. Смотрит ведь, наверняка смотрит — хочет реакцию увидеть. — Сам — нет, — произносит он тихо, сглатывая с усилием. — До вчерашнего дня. Но и там я… мало что помню. Меня по башке хорошо так из-за угла приложили, — Коко замолкает на пару секунд и признается с явной неохотой. — Но… из-за меня погибли многие. И на моих глазах тоже. Вдруг подавшись вперед, Коко резко выдыхает, с силой вжимаясь губами в чужие пальцы. Его лихорадочный шепот оседает жаром на коже. — И я видел… много всякого дерьма. И вчера все слышал тоже, — он перехватывает крепче ладонь вздрогнувшего Сейшу, подаваясь ещё ближе. Смотрит с жаром прямо в глаза, не прячась и не давая Инуи от него спрятаться, прибивает своими зрачками-иглами как бабочку к подушке. Бормочет сбивчиво, непривычно рвано для себя — всегда такого уверенного и острого на язык. — Ты… Инупи… Сейшу, — Инуи почти перестаёт дышать, когда слышит (наконец-то) свое имя. — Те ублюдки… они заслужили, ясно? Вчера, пока ты меня зашивал… Я то отключался, то пытался очнуться, и твой голос… То, что ты говорил… Не представляешь даже, как я тебя… Нет. То, что Инуи лихорадочно бормотал, когда кровь Коко разливалась по его рукам, когда он дрожал на диване и с м о т р е л на него, выбивая пол из-под ног — все это должно было остаться его и только его. Инуи не хочет слышать этого. Он просто не справится, если это не то, чего он хочет услышать, он просто не сможет. Он шесть ебаных лет собирал из обломков то, что, уходя, оставил после себя Коко, и он просто сдохнет, если придется делать это снова. Или его добьет Кен — из жалости к его жалкому состоянию. Проще жить в иллюзиях. И Сейшу, быстрым движением переместив ладонь, крепко закрывает ей рот Коко, не давая ему больше сказать ни слова. Коко тут же — весьма справедливо — кусает его за ладонь, как сердитый кот, но замолкает. И все же отводит ладонь Инуи от своих губ, чтобы вновь опустить её на свою скулу. Под пальцами Коко, там, где он держит чужую руку за запястье, истерично бьётся пульс. Знал бы Сейшу, что его, Коко, сердце, колотится так же быстро. Они просто молчат и смотрят друг на друга. Как будто общаются вот так, телепатически, одними взглядами, морзянкой, быстрыми взмахами ресниц, прерывистым дыханием. Может, до чего-то и договорятся вот так. Может, выйдет даже лучше, чем словами. — Знаешь, а я ведь не чувствую ничего. К ним. К тем, кого убил, — признание срывается с губ с легкостью. Сейшу знает, что Коко может признаться в чем угодно (кроме самого важного). — Может, я психопат? Коко тихо фыркает. Смотрит мягко, как на идиота полного. Смотрит так, что Инуи готов сердце из груди вырвать, сложить у ног Коко и сам рядом лечь, свернувшись в клубок, как пёс. — Для психопата ты слишком много думаешь, — отвечает Коко с негромким смешком и тянется ладонью к лицу Сейшу. Отводит от лица длинные светлые пряди, обнажая шрам от ожога. Инуи прикрывает глаза, вжимаясь щекой в его холодную ладонь. От прикосновения тонких пальцев Коко к ожогу — уродливому напоминанию о его собственном существовании (простая ошибка выжившего) — опаляет жаром. Будто он снова в полыхающей комнате, прячется от танцующего по стенам огня на кровати под одеялом, как идиот, думая, что это спасёт его от кошмаров также, как от огня. Не спасает — ни от огня, ни от кошмаров. Кошмар смотрит на него пустыми глазами Коко, огонь полыхает в его зрачках. «Не ты». — Отвлеки меня, — просит он негромко. И, когда Коко тянется к нему с поцелуем, Инуи позволяет себе в нём сгореть.