...сколько не умели строить

Ну, а что же тогда между нами-то?

Может близость, может быть зависимость

Знает лишь Тетраграмматон

Это ужасная крамола, и я себе не верю

Мы слипаемся в крахмале, как яблоки в карамели.

pyrokinesis — «яблоки в карамели»

Хаджиме целует Сейшу так долго, пока не кончается воздух — и в лёгких, и в самой комнате. Пока Сейшу не перестаёт вздрагивать под аккуратными прикосновениями к лицу и ладоням — огрубевшим от работы, но всё ещё таким же изящным, словно Инупи — чёртова модель. Пока бьющийся под его кожей пульс не перестаёт истерично выкрикивать своё «три точки–три тире–три точки». Хаджиме, может, и хотел бы Инупи спасти, но вовсе не был его спасением. Разве что временным лекарством. Но и так тоже подойдет — пока помогает. — Спи, — произносит тихо Хаджиме, прижимаясь губами к чужому встрепанному виску. — Спи, Инупи. И тот, обвивая Коко руками, слушается. Утыкается головой своей растрепанной куда-то в бок, бедрами зажимает ногу, цепляется ладонью за здоровый бок — так крепко сжимая, наверное, чтобы точно не сбежал. Не то, чтобы Коконой собирался. Не то, чтобы хотел хоть когда-то — просто считал, что так будет правильнее. Он так-то с цифрами всегда дружил, считать получалось отлично. А тут вот — бац, и обсчитался. Калькулятор надо было доставать. Думать надо было лучше. И слушать не только себя. Инупи вырубается сразу почти, даже не возится, устраиваясь. Вот такая у него суперспособность идиотская — засыпать где угодно. На полу, пока телек смотрят, на стуле, пока домашку решают. На подоконнике в библиотеке. Коко вот так не может. Ему бы повертеться, как уж на сковородке, подушку взбить, одеяло перекрутить в ленту Мебиуса. Отпинать случайно Инупи во сне по ребрам — тот и не просыпался обычно, только ворчал что-то сквозь сон. А сейчас вот не получается — ни повертеться, ни взбить, не перекрутить. Потому что Инупи его держит крепко в своих руках. Потому что под глазами у него темные-темные круги. Потому что Коко так отвык засыпать в чужих руках, что боится даже вздохнуть громче нужного — лишь бы не отвернулся, не отодвинулся, не ушел. Им обоим всегда было холодно по-отдельности. А вдвоем вот — вдвоем уже тепло. Минус на минус ведь плюс. А чего плюс — температура или ментальные травмы, это уже детали. Хаджиме, говоря откровенно, вообще был не из тех, кто терпит неудобства. Он у жизни свое зубами выгрызал не для этого. Но сейчас, когда ныла рана на боку, рука неудобно прижалась к кровати, а нога, зажатая между чужих бедер, кажется, начинала затекать — ему похер было бесконечно. Куда важнее было то, что Инупи, уперевшись лбом в его грудь, крепко обнимал его — так, словно не хотел отпускать ближайшую вечность. И пусть вечность свернётся хотя бы в эту ночь — Коконой не принципиальный, на сделки с совестью идет охотно. Его устроит и эта ночь. И, может быть, потом Сейшу не захочет отпускать его чуточку дольше. Стоило, наверное, перед сном обезбола выпить — но не догадался, что уж тут. Поэтому, полуприкрыв глаза, Коконой просто ловит чужое дыхание, пытаясь уснуть. Под веками мерцает море — такое же, какое разливается во взгляде Сейшу. Холодное зимнее море, с волнами, готовыми накрыть тебя, неосторожно зазевавшегося, с головой. Хаджиме давно уже на дне. И всплыть даже не пытается. Только следит рассеянно, как последние пузырьки воздуха срываются с приоткрытых губ, устремляясь к поверхности. И, в какой-то момент, все же засыпает. На лицо рваной раной ложатся отблески заката. Заместитель комиссара полиции — тучный мужчина, постоянно утирающий лоб платком, тянет вперед руку. Коконой пожимает её с вежливой улыбкой, маскирующей брезгливость, и поднимается из-за стола. — Думаю, на этом встречу можно закончить, господин Яшимото? — с безупречной вежливостью улыбается он, кланяясь ровно настолько, чтобы это выглядело с достоинством — пусть перед ним важная шишка, но Хаджиме, если захочет, может уничтожить его одним щелчком пальца, и они оба это знают. Флэшка с данными мелькает в пальцах лишь на долю секунды и тут же исчезает в кармане платья. — Спасибо вам за сотрудничество. Понимая его с полувзгляда, невысокая блондинка — секретарша Коконоя — достаёт из-под стола небольшой чемоданчик, туго набитый банкнотами, и с поклоном передаёт его помощнику комиссара. Пересчитыванием денег никто не утруждается — там ровно столько, сколько должно быть. На лице толстяка сияет алчное выражение — и Хаджиме даже хочется спросить, стоят ли эти деньги стольких жизней, но он молчит, потому что знает — стоят. Информация — это деньги. И Бонтену, неуклонно наращивающему мощь, необходимы эти точки давления. Как хорошо, что все в этом мире продается и покупается, включая людей. И поэтому на флэшке ровно то, что нужно. За эти данные, пожалуй, можно убить — Коконой знает тех, кто точно убил бы. И жутко бесится, что на подобную встречу послали именно его. Он обычно отсиживается за бумажками и отчётами в кабинете, прекрасно справляясь без опасных миссий и карательных операций — спасибо, и без этого голова кругом. Правда, на эту встречу просто никого другого не нашли — без дипломатии и вежливости было никуда, а на какое-то подобие этикета среди всей верхушки Бонтена были способны только он и старший Хайтани — а тот, как назло, вместе с братцем уже неделю как решал дела с новой бандой в Осаке. Вот и приходится отдуваться самому. Флэшка жжёт карман. Здесь данные на миллионы йен. Здесь все полицейские осведомители, все крысы, доносившие на Бонтен. Здесь все продажные полицейские, все данные, которые они передавали сторонним бандам. Здесь данные их семей — мамы, дети, жёны, сестры и братья. Здесь судьбы, без преувеличения, тысяч людей — и все они в руках Коконоя. Вот она — власть, которую дают деньги. И она — тоже его. — Что у нас дальше? — небрежно спрашивает Хаджиме у помощницы, едва они выходят за двери кабинета. Нестерпимо хочется курить, но он подождет до своего кабинета — в этом районе задерживаться не хочется ни на минуту. Если бы он сам выбирал место для встречи, он бы никогда сюда не приехал — находиться так близко, зная, что Инупи где-то в нескольких кварталах, было совершенно невыносимо. — Коконой-сан, у вас встреча завтра в семь, и… Договорить девушка не успевает. Задорный цокот каблучков прерывается глухим выстрелом, и блондинистая голова взрывается, словно арбуз. Пуля влетает прямо в висок девушки, вылетая с другой стороны — кровь брызжет на лицо Коконоя, пачкает губы. Он машинально облизывается — горячая. Телохранители что-то кричат, пытаются отстреливаться, прикрыть его — но их машина внезапно срывается с места, скрываясь прочь. Это с самого начала было ловушкой — и они попались. На раздумья времени нет — Хаджиме бросается в сторону на одних лишь голых инстинктах. Одна из пуль пролетает в считанных сантиметрах, вторая чиркает по боку и кожу опаляет болью. Кто-то хватает его за волосы, бьёт виском об стену — голова трещит, но Хаджиме как-то умудряется достать нож, закрепленный в чехле на боку, и наугад полощет куда-то назад, вонзая в чью-то плоть. Нападающий захлебывается кровью, выпуская его из рук, и Коконой, чувствуя, как кружится голова (как бы не сотряс) бросается в сторону, уворачиваясь от очередной пули. На асфальте рядом с трупом одного из телохранителей валяется пистолет. Коконой хватает его — и тут же кричит от боли, чувствуя, как пуля разрывает плечо. Все-таки попали. Боль полыхает изнутри, но Коко только сжимает зубы и оборачивается, стреляя куда удачнее — один из нападающий вскрикивает и валится на асфальт с простреленной башкой. На него оглядываются остальные — и Хаджиме, выпуская из дрожащей руки пистолет, тут же бросается за угол дома, скрываясь во дворах. Вслед ему несутся пули и громкое «За ним!», но Хаджиме, стиснув зубы, бежит на переделе сил. Его преимущество в том, что он знает эти дворы наизусть. Что он знает, где можно срезать, где спрятаться. И к кому идти. Тех нескольких секунд, что он смотрел на нападавших, Хаджиме хватило, чтобы оценить ситуацию. Нападающих было четверо. Двое мертвы. Его телохранители и секретарша мертвы тоже. Сам он подстрелен — одна из рук висит плетью, висок разрывается от боли, а бок горит. И далеко он не уйдет. Как бы он не был против, оставалось только одно, самое логичное решение. И Хаджиме, собрав последние силы, бежит туда, где ему точно помогут, как помогали всегда. И почти теряет сознание, когда Сейшу, такой незнакомый и родной одновременно, склоняется над ним и смотрит с волнением в глазах. А потом просыпается. Дыхание сбито, а сердце бьется в горле. Хаджиме сглатывает ком в горле и жмурится до белых пятен перед глазами. Сон. Это всего лишь сон. Теперь это все в прошлом. Какое-то время Коко просто лежит с закрытыми глазами, пытаясь отдышаться — он словно всё ещё там, в душных и узких подворотнях, всё ещё бежит, сбивая ноги, петляет, пытаясь не отключиться от боли. Но нет — он уже не там. Он с Инупи, в его постели. И всё хорошо. Раздражающий солнечный луч пляшет на щеке (потому что нахер занавески, да, Инупи?), и Коконой, недовольно щурясь, всё же приоткрывает глаза. Из них двоих он всегда просыпался первым — в отличие от Сейшу, который дрых бы сутками, если бы было можно. Не к месту вспоминается Ран (будь он четырежды неладен и дважды проклят) Хайтани, который тоже порой спит по полдня, являясь причиной язвительных шуток самого Коконоя и своего собственного брата. Сам он так долго спать не может, особенно последние несколько лет. И работа не позволяет, и кошмары… Одинаковые все почти. Наполненные дымом и огнём. И чьими-то стылыми как море глазами. Наивно было думать, что если он будет спать в объятиях Инупи, кошмары его не найдут. Догнали, перекрутили перед глазами пленку произошедшего той ночью. Коко в который раз с дрожью подумал, как близко он тогда был к смерти. Если бы не Сейшу… Выдохнув хрипло, Хаджиме аккуратно приподнимается на кровати, морщась на тупую боль в плече, и смотрит на Сейшу. А он ведь изменился за эти годы. Стал… спокойнее, что ли? Взрослее? Уже не драчливый подросток. Но Коко смотрит на него и не может наглядеться — всё так же как раньше. Инупи, его Инупи красив, как самый невинный из ангелов. Хаджиме, чувствуя, как в груди что-то тоскливо тянет, разглядывает внимательно чужие\родные черты — совсем не позабытые за все эти годы, словно бы впечатавшиеся в подкорку. Смотрит, как пушистые ресницы отбрасывают тени под глаза. Как отросшие волосы разлохматились по подушке, совсем закрывая шрам. Как приоткрываются во сне губы и Сейшу выдыхает тихо что-то неразличимое. В голове мелькает услышанное когда-то давным-давно, ещё целую жизнь назад: «Целовать надо только тех, кого любишь». И Коко целовал — много, много раз. А потом отпустил. Потому что тех, кого ты любишь, нельзя к себе привязывать. Их надо отпускать, когда кажется, что так будет лучше. Почему-то Коконой думал, что Аканэ бы в этом с ним согласилась. А, может, она сидит там себе на небесах и называет их обоих дураками. Кто знает. Думать об Аканэ Хаджиме не хотелось — казалось, что всем своим существом — грязным, давно испорченным, он пятнает даже саму память о ней. Сейшу пятнать тоже не хотелось. Но тот, как всегда, успешно вляпался сам. Впрочем… Хаджиме закусил губу, скользя взглядом по такому невинному во сне лицу Сейшу. Конечно, это всё его вина. Он ввалился в жизнь Инупи, разрушая её снова. Коконой не считал себя хорошим человеком уже давно. И всё же… эгоистично радуясь тому, что сейчас он может смотреть на Сейшу, может говорить с ним, прикасаться к нему, он чувствовал себя просто отвратительно. Сейшу во сне немного откатился в сторону — настолько, насколько позволяла узкая кровать. Свернулся в клубок — он всегда так спал после пожара, словно даже во сне от чего-то защищался. Но Хаджиме всё ещё чувствовал на животе его ладонь — ещё теплую ото сна. Он осторожно снял её с себя, опустив на кровать, и поднялся на ноги. Стоило всё же выпить таблетки. Плечо начинало болеть всё сильнее. Ступая максимально бесшумно, Хаджиме подходит к шкафу, и, покопавшись в нем, находит домашние штаны, чтобы беззастенчиво их своровать. А потом, кинув на Инуи последний взгляд, также тихо уходит на кухню. Пусть поспит. Итак уже… досталось. Первое, на что падает его взгляд, когда Коконой заходит на крошечную кухню — флэшка, вчера отодвинутая им в дальний уголок стола. Сразу же подхватив её, он убирает её в карман штанов. Флэшка, кажется, жжёт бедро даже через ткань. Коко успешно её игнорирует. Инупи всё еще предсказуемый до тошноты, и лекарства у него ровно там же, где и обычно — на холодильнике. Хаджиме нашёл их ещё вчера, поэтому и сейчас зарывается в крошечную аптечку и быстро выпивает пару таблеток обезбола. Тревожность ебашит по нервам отбойным молотком. Коконой давно отвык от выходных и безделья, отвык от того, что может просыпаться не по будильнику, спать дольше четырех часов за ночь, и сейчас он абсолютно не понимает, что делать с этим свободным временем, у него образовавшимся. По выученной привычке он делает себе кофе — благо, хоть кофе у Сейшу не паршивый, из пакетика, а хороший — сам ведь подсадил на качественные кофейные зёрна — даже турка есть. Сам процесс приготовления кофе немного успокаивает. Поэтому, садясь на стол с чашкой кофе в руке (принципиально игнорируя стулья) и доставая из пачки сигарету, Хаджиме почти не думает о том, что будет, когда его найдут — когда, конечно же, не если. Он думает о более приятных вещах. О смешной чашке с чёрным котом на пузатом боку. О красивом виде из окна — там, под этим окном, как раз расцветала розовая сакура. А ещё Коко думает о том, что всё это — и чашка любимого кофе в ладони, и сигареты эти тонкие с привкусом шоколада (сам Коко больше любил с ментолом), и Сейшу, наверняка обнимающий подушку в нескольких метрах от него, за стенкой — всё это как будто какой-то ебаный телепорт на шесть лет назад. И всё у них хорошо, и не разосрались ещё, и можно позволить себе быть язвительным мудаком, зная, что тебя заткнут или кулаком, или поцелуем — а, может, и тем и другим, по-очереди. Можно спать рядом с Инупи, просыпаться, драться плечом к плечу, зная, что тебя всегда прикроют, вытащат с поля боя даже на руках, если придётся. А, может быть, это не прошлое, а будущее? В какой-нибудь другой, параллельной вселенной. Где Аканэ не сгорела в пожаре, оставив Хаджиме с пустотой внутри и несдержанным обещанием, уже заинтересовавшего авторитетных якудза. Где Коко и Сейшу влюблялись в друг друга осознанно и постепенно, не пытаясь затолкать свои чувства в самый дальний угол сознания, не делая друг другу больно раз за разом. Мир, в котором Майки не сошел с ума, в котором он, Коконой, не прикрывает деятельность по сбыту наркотиков фальшивыми документами, не рассчитывает, кому из полиции дать взятку, а кого нужно устранить. Из окна доносится пение ранних птиц, и в воздухе так отчётливо пахнет весной и спокойствием, что у Коко дрожит рука и пепел сигареты сыпется на пол. Он, обычно такой логичный и рациональный, малодушно позволяет себе раствориться в иллюзии, делая вид, что не ждёт, пока всё это рассыпется карточным домиком. — Я бы проводил так каждое утро. Коконой оборачивается на голос. Сейшу, стоящий в дверях, смотрит на него сонно — смотрит, наверное, уже какое-то время, а Хаджиме и не замечал, провалившись в свои мысли. — Я тоже, — отвечает Коко, глядя неотрывно, как Сейшу подходит ближе, мягко ступая босиком по полу. И добавляет невпопад. — Никогда не хотел от тебя уходить. Тепло обжигает запястье — пальцы Инупи перехватывают сигарету, и он затягивается прямо из чужих рук. И смотрит пронзительно. Прямо в глаза. Смотрит внимательно — словно препарирует наживую. Операция на сердце — пациент, правда, давно уже скорее мертв, чем жив. И Хаджиме кажется, что Инупи как-то прочитал его мысли, построил телепатический канал или что-то в этом роде. Потому что он вдруг произносит задумчиво: — Представь, что это наша жизнь. Не в этом идиотском мире… в каком-то более хорошем. Где мы с тобой вместе. Можешь представить? Может, Сейшу просто не до конца проснулся. Может, несет глупости. Но Коконой тоже имеет право на глупости — хоть иногда. Поэтому он только до смешного просто кивает: — Могу. Правда ведь может. В глазах Сейшу (а, может, это отражение его собственных глаз?) Коко почти может прочитать его мысли. «Это похоже на рай, на долгий-долгий сон, на наркоманский приход». Сейшу, наверное, ещё сейчас думает, что его еще прошлой ночью какой-то пиздюк ебнул всё-таки болторезом по голове. И вот теперь, в последние секунды своей жизни, он видит все эти глюки. Если и так — он был бы счастлив сдохнуть вот так, в руках Коко. Сам Хаджиме думает… чёрт, да ничего он не думает. Его гениальные мозги отказывают от одного лишь вида Инупи — от того, как он сонно щурится на солнце, как выдыхает дым в воздух. От того, что на щеке у него все еще отпечаталась подушка. И от того, что он торчит тут без футболки, бессовестно сбивая с мыслей. Впрочем, одна мысль всё же формируется в голове. И, воплощая её, Коко дёргает Сейшу на себя, целуя прямо с дымом. Губы Коко на вкус, наверное, как табак и кофе, горькие до ужаса, но Сейшу целует его так, словно он — самое вкусное, что может быть на свете. Целует лениво и вдумчиво, заставляя Коко забыть обо всем. И когда Сейшу целует его вот так, Коко кажется, что кусок, вынутый из него наживую, наконец вставляют на место. Пришивают, как сшивали вчера края раны, дрожащими руками, грубыми нитками. Может, срастется? Прирастёт обратно? Коко хотелось бы, чтобы срослось. Ходить с дырой в груди, конечно, давно привычно, но все еще больно. Слепо протянув руку в сторону, Коко топит бычок сигареты в жестяной банке — только для того, чтобы завести освободившуюся ладонь за чужую спину, проводя короткими ногтями по коже вдоль позвоночника. Сейшу вздрагивает едва заметно. Кусает несильно Коко за губу, оттягивая её — и Коко кусается в отместку. Так, как обоим нравится, так, чтобы Сейшу выдохнул тихо прямо в губы, и вжал Коко в стол, притягивая к себе за бедра. Руки Сейшу до очаровательного аккуратны, как и прикосновения — боится навредить, сделать больно — но Коко сам напрашивается (к черту аккуратность) — обвивает Инуи ногами, бесстыдно притираясь бедрами, дышит горячо, зная, как снести Сейшу башню и заставить забыть об осторожности. Не догадывается, правда, своими гениальными мозгами, что сносят голову Инуи не его действия, а он сам. И, когда прохладная ладонь Инуи ныряет под футболку, скользит по чужому боку, ощутимо сжимая, телефон в его кармане вдруг вибрирует звонком. Сейшу тут же разрывает поцелуй, отвлекаясь — что, впрочем, ничуть не волнует Коко. Хаджиме прижимается губами к чужой шее, ощутимо прикусывая кожу — чтобы не смел отвлекаться. — Пошли они все на хуй, — бормочет он, проводя языком по кадыку. И пусть Инуи всё же тянется к карману, доставая телефон, перед этим он всё же жмурится, тихо выдыхая. Так что Коко засчитывает очко в свою пользу. — Не так уж много людей знают мой номер, — возражает Сейшу коротко перед тем, как ответить. Что ж, его право. У Коко абсолютно нет совести, он просто продолжает его целовать. — Сейшу, я, вроде, обещал тебя не дергать без необходимости, но тут ты нужен пиздец как срочно. Голос чертового Дракена — Хаджиме узнает его лишь потому, что наводил справки и знал, чем занимается Инупи — то, что Коко хотел бы слышать сейчас в самую последнюю очередь. Да ещё и по имени называет. Сдружились, значит? Ревность поднимает голову откуда-то из глубины. Заставляет сжать зубы на чужой шее крепче, втянуть кожу в рот, оставляя расплывчатый след. — Позвонили из того магазина, ну, где мы берем запчасти для Kawasaki. К ним наконец блять привезли карбюраторы! На них очередь, так что нужно успеть первым. Метнись в мастерскую, а? — продолжает в трубке Дракен. Всасывая в рот светлую кожу, Коко с силой кусает Сейшу за шею, и тот, наконец, сбивчиво выдыхает. В телефоне на секунду замолкают. А затем Дракен продолжает со вселенской скорбью человека, которому приходится слушать чужие брачные игры: — Блять, я надеюсь, что оторвал вас от чего-то важного. — Пошёл на хуй, — бормочет Коко сбивчиво, оставляя новый засос на шее Инуи. Сдерживая неуместный смешок, Сейшу только зажимает динамик ладонью и быстро заверяет Дракена, что будет через 10 минут — а он может ехать прямо сейчас. И бросает трубку. Коко неохотно отстраняется, опираясь на столешницу. Хотя бы результатом своей работы он доволен — розовые следы на шее Инуи не прикрыть. — Я правда скоро вернусь, — заверяет Сейшу, убирая телефон в карман. — И еду принесу, — он неодобрительно смотрит на пустую чашку кофе и окурки в жестяной банке. — Вот это не завтрак. — На завтрак я хочу тебя, — показывает язык Коко. Инуи улыбается одними уголками губ. — Что ж, тут наши планы совпадают. Едва за Сейшу закрывается дверь, Коконой прикрывает глаза, приваливаясь плечом к стене, и устало сжимает флэшку поверх кармана — она, такая маленькая на вид, жжёт карман напалмом. Это пиздецки неправильно. Ему не стоит быть здесь. Он подвергает Сейшу неоправданной опасности — за такие данные его просто убьют. Может, в присутствии Инупи у Хаджиме просыпается дремавшая где-то глубоко-глубоко внутри совесть, но от данных хочется избавиться. Коко знает, что не сделает этого, потому что иначе с легкостью избавятся от него, но он чувствует себя паршиво, пачкая Сейшу этой грязью — даже просто находясь тут. Но и уйти он не может. Не сейчас, не вот так. Иначе чувство вины перед Сейшу сожрёт его заживо. Этим утром на кухне… его глаза так светились. Конечно, ему придётся уйти, но, может быть, немного времени вместе сделают их обоих хоть ненадолго, хоть капельку счастливее?.. Хаджиме слоняется по квартире уже час, не зная, чем себя занять. От скуки он сделал себе ещё порцию кофе, включил на фоне телек, чтобы бормотание актеров аниме приглушало тревожную дрожь внутри. Перерыл все вещи Инупи, не зная, чем заняться. Внезапно для себя нашёл свою старую колоду Таро. Сейшу, наверное, забрал её из старой мастерской… и не выкинул. Ну что за идиот сентиментальный. Воспоминания всплывают в голове сами собой — как валялись вдвоем полуголые на футоне, Коко тасовал любимые карты, предлагая сделать расклад. Шутил «На любовь» и высовывал кончик языка. Как Сейшу закатывал глаза и говорил, что не верит во всю эту хуйню, за что бывал не раз вполне себе справедливо избит подушкой, а затем всё же любопытно тянул руки к его картам — по этим же рукам и получал, потому что «Карты закроются, придурок! Да чего ты ржёшь?». От скуки Коко даже делает короткий расклад на ближайшие пару дней — и, недовольный его результатом, закидывает карты обратно в комод. Видимо, Сейшу всё же полапал их, лишившись присмотра. Больше рыскать по чужим вещам Коко не осмеливается — боится найти более ощутимые доказательства того, что не один скучал и бережно хранил все воспоминания, как идиот. Когда раздаётся дробный стук в дверь, Коко готов уже на стену лезть от безделья. А потом он открывает дверь. И весь иллюзорный маленький мирок, который он построил в своей голове, осыпается, как карточный домик. Потому что вместо Инуи Хаджиме видит направленный прямо на него пистолет. И улыбающуюся розоволосую рожу, перепутать которую невозможно ни с какой другой. — У тебя хуёвый способ сказать «Привет», Санзу, — Хаджиме хладнокровно закатывает глаза и отводит кончиком пальца дуло от своего лица. — И ещё более хуёвая привычка угрожать без причины. Мы оба знаем, что ты не посмеешь выстрелить. Не хочешь же получить от Майки, а? Харучиё, скалящийся безумным псом, от слов Коконоя куксится, как пятилетняя девочка. — Ха-ха, да я пошутил, чего ты сразу, — Санзу суетливо чешет в затылке стволом пистолета, но под пристальным взглядом Коконоя всё же небрежно затыкает его за пояс и отряхивает ладони. — Рад, что ты не сдох! — он протягивает одну руку вперёд, трясёт ей в воздухе, будто бы пожимает кому-то ладонь — непонятно, правда, кому. — А теперь давай флэшку. — Никаких манер, — Коконой вновь закатывает глаза, но ладонь в карман запускает, вытягивая флэшку и небрежно бросая её в протянутую ладонь Санзу. — Впрочем, чего ожидать от шавки, росшей на улице. И плевать, что в вопросе воспитания они далеко друг от друга не ушли. У Коко хотя бы хватает мозгов не ебашить людей под дурью только для того, чтобы на него обратили внимание. Санзу, кажется, абсолютно насрать на чужие оскорбления. Он убирает флэшку в нагрудный карман, зачем-то похлопывает по нему и, облизав сухие губы, дергает носом в сторону Коконоя — как собака, которая пытается что-то вынюхать. — На чай позовёшь? — интересуется он, заглядывая в квартиру. — Миленько у вас! Хаджиме тут же ловко подставляет ногу в проход, не давая ему зайти. — Не заслужил, — парирует он, скрещивая на груди руки — это удаётся с трудом, поврежденная рука всё еще почти не двигается. Но показать слабость нельзя. Санзу чует кровь не хуже акул Тайджу — и зубами впивается ничуть не слабее. — Вы, долбоёбы, совсем охуели? — Коко резко понижает голос, почти переходит на шипение, наступая на Санзу. — Кто, блять, ответит за то, что информацию о моей встрече слили конкурентам? Сука, я один кое-как выбрался! Как думаешь, раскинь своей извилиной, Майки был бы доволен, если бы пропали его единственный казначей и вся информация о полицейских крысах? Улыбка с лица Санзу слезает мгновенно — впрочем, у него всегда эмоции сменяют друг друга со скоростью света, выглядя настолько неестественно, что иногда нагоняет жуть. — Все виновные уже наказаны, — бурчит он недовольно и отворачивается в сторону. Даже губы поджимает и на носочках перекатывается, как провинившийся ребенок — может, на придурков-Хайтани такое действует, но у Коконоя вызывает лишь раздражение. — И вообще, не убили же? Вот и молодец. — Да пошёл ты, — Хаджиме дергает подбородком. — Нет, правда, пиздуй. Получил, что хотел? Проваливай. Мне надо подлечиться. Коконой не успевает закрыть дверь. Санзу вновь широко-широко улыбается, перехватывая его руку. — Нет-нет-нет, ты не можешь остаться здесь, — почти пропевает он, склоняя голову к плечу. — Ты же не хочешь навредить своему С-е-й-ш-у, правда? У Санзу такие огромные зрачки, что голубую радужку почти не видно. И в них искрится чистый, незамутненный восторг. Ещё бы — нашарить слабость их ледяной змеи и быть способным вдарить по ней со всей дури — разве это не весело, разве не здорово? Дыхание на секунду замирает. Но что бы Коко не чувствовал — хера с два он даст этому ублюдку себя ужалить. — Да мне насрать, — закатывает он глаза, пробегаясь языком по губам. — Кто подвернулся — того и использовал. Не тебе мне указывать. — Но у нас сегодня собраааание, — продолжает Санзу и надувает губы по-идиотски. — Прямо сейчас? Нет? Так и с хуя ли мне подрываться? — вполне закономерно интересуется Хаджиме. — Я с тобой в одной машине вообще не поеду. Ты в последний раз весь салон обблевал. Санзу кривится, безмолвно его передразнивает, но ничего не отвечает. Крыть тут нечем. — Ну, тогда за тобой машину отправят, — бурчит он, мгновенно грустнея. Надеялся, очевидно, Коконоя поддразнить, на эмоции вывести. — Конечно, мне что, самому добираться? — вновь закатывает глаза Хаджиме. — К семи пусть приезжают. И пусть отправят вещи, у меня в кабинете есть комплект запасной, и пожрать что-нибудь нормальное, здесь какой-то пиздец, а не еда. Сказать Санзу больше очевидно нечего. Он просто дерганно пожимает плечами, разворачиваясь молча, как куколка на шарнирах, а Коко также молча закрывает дверь прямо перед его рожей. И тут же, вжимаясь спиной в стену по ту сторону двери, крепко жмурится и кусает себя за дрожащую ладонь. Кусает так, что чувствует отрезвляющую кровь на губах, так, что перед глазами плывут круги. Сука. Что за пиздец. Коко чувствует, как губы подрагивают в нервной улыбке и прикрывает устало глаза. Он надеялся, что у него будет больше времени. Все-таки ебаный расклад не напиздел. У входа слышится копошение. Дверь с щелчком открывается и тут же закрывается, пропуская кого-то внутрь. — Я пиво принес и онигири… — Сейшу шуршит пакетом, звонко клацает ключами в замке. — Тебе взял с уэмбоси и с водорослями, надеюсь, ничего не изм… Сейшу не успевает договорить, не успевает даже опустить пакет с продуктами и разуться — Коко налетает на него откуда-то сбоку, чтобы впечататься всем телом, обвить руками шею и впиться требовательно в губы поцелуем. Пакет с тихим шуршанием падает на пол — Сейшу приобнимает Коко немного неуверенно, словно он слегка ошарашен таким внезапным напором. Словно все еще пытается уложить в своей голове ту картину мира, где Коко здесь, рядом с ним. Где в один день он спасает его от якудза, штопает его раны, признается в том, как безбожно скучал, целует — снова, и снова, и снова, где они оба проглатывают боль прошлого и неуверенно, как слепые котята, пытаются двигаться дальше, не зная, как далеко до обрыва. Коко и рад бы дать ему немного больше времени — Инупи ведь до тошноты романтичный на самом деле — но только вот времени у них нет. И Коко эгоистично хочет выцарапать у жизни тот максимум, который может — и еще немного сверху. Авансом, ссудой беспроцентной — или можно даже с залогом, вот, возьмите что угодно, все деньги на оффшорных счетах, квартиру, осколки давно разбитой души, лишь бы остаться ещё ненадолго с ним. Впрочем, отмирает Сейшу быстро — стоит только потянуть его требовательно за волосы, сжимая их у самых корней, и вклиниться ногой между бёдер. Он матерится коротко в чужие губы, подцепляя их зубами, и с лёгкостью подхватывает Коко под бедра, вжимая в стену. Хаджиме чувствует, как ноет рана на боку от резкого движения, но ему плевать — Сейшу требовательно впивается в его рот, держит крепко за бедра, и это всё, что сейчас важно. В крошечном коридоре их дыхание кажется особенно громким — и тихие вздохи Коко, и шуршание одежды. Пакет с покупками позабыто валяется у двери. Отрываясь от чужих губ, Сейшу скользящим движением переходит на беспорядочные поцелуи шеи, и Коко откидывает голову, упираясь затылком в стену. Жмурится, ловя на коже чужое жаркое дыхание. По его телу бежит дрожь, когда Сейшу мягко лижет мочку уха, втягивая её в рот вместе с сережкой — и Коко изгибается в крепких руках, стонет звонко, ничуть себя не сдерживая. Пальцы сами собой зарываются в чужие светлые волосы — Коко взъерошивает их, вжимая Инупи в себя ближе. А потом — хохочет хрипло, слыша, как тихо ругается и дергается Инупи, пытаясь одновременно целовать его шею и снимать ногами с пяток кроссовки — да, со шпильками вышло бы быстрее, но, видимо, они остались в прошлом. — Эй, я тут пытаюсь в многозадачность, — Сейшу прикусывает кожу на идеальной шее Коко, с удовольствием слушая, как смех переходит в тихий стон. — Что… если я скажу… что я подготовился? — Коко дышит через раз, жмурится на колкие поцелуи. Опускает одну руку на ладонь Сейшу, чтобы завести её вверх по бедру под футболку — Инуи коротко выдыхает, сжимая зубы на его шее сильнее, когда чувствует, что на Коко совершенно нет белья. — Может, в комнату?.. Под аккомпанемент очередного стона Сейшу наконец сбрасывает с себя кроссовки, и, не отпуская Коко, просто несет его в комнату, продолжая целовать. Плюсы у небольшой квартиры всё же есть — до кровати всего несколько шагов. Сейшу даже умудряется ловко обойти кучки вещей на полу, чтобы уронить Коко на кровать максимально аккуратно. — И вправду подготовился, — подтверждает Сейшу, улыбнувшись одним уголком губ — прямо на подушке, почти демонстративно, валяется тюбик со смазкой и презервативы. Коко лишь изящно дергает плечом, растягиваясь на кровати. — Нашел тут у тебя. Подумал, что пригодится. Инуи, как назло, совершенно не торопится. Нависает сверху — отросшие светлые волосы падают на лицо, закрывая их от мира шторкой. Смотрит только — так, как умеет смотреть лишь он один. Коко хотелось бы рассмеяться в лицо всем идиотам, которые считают его Инупи безэмоциональной рыбиной (хоть ему отчасти и льстит тот факт, что один он может читать в глазах Сейшу все его мысли). Сейчас в стылых водах его глаз светится ворох разных чувств. Восхищение, нежность, желание, а еще, конечно, застарелая тоска. Её видеть невыносимее всего — и Коко тянется вверх за новым поцелуем. У Коко поплывший взгляд, в котором светится непонятная решимость. Его нетерпеливость чувствуется почти физически — в подрагивающих пальцах, которые тянут с Сейшу рубашку, в кусачих поцелуях, в сбивчивых стонах. Сейшу только склоняется ниже, раз за разом отвечая на его поцелуи. Запускает ладонь в белоснежные волосы, рассыпавшиеся по постели, перебирая их пальцами. Гладит по шее, ловит губами каждый тихий стон. Он словно вспоминает заново каждую реакцию — если зарыться пальцами в волосы на затылке, несильно проведя ногтями по коже, то Коко хрипло выдохнет, вздрогнет вот так сладко. Если лизнуть коротко мочку уха, прикусить её, провести языком по кромке ушной раковины — Коко выгнется красиво и застонет — тоже очень красиво, заслушаешься. А если спуститься ниже, несильно прикусывая виднеющиеся в вороте футболки острые ключицы, Коко нетерпеливо дернет его вверх, снова собственнически впиваясь в губы. Ласкать Коко — все равно, что играть на инструменте, знакомом тебе до самой последней ноты. Это чистый восторг. — На тебе слишком много одежды, — в какой-то момент, разрывая очередной поцелуй, выдыхает Коко, и тут же втягивает Сейшу в новый, вслепую потянувшись к ремню чужих рабочих штанов. Он скорее мешается, чем помогает, но Сейшу не отталкивает его руки, пусть и расстегивает ремень сам. И штаны спускает тоже сам, пытаясь сбросить их одними подергиваниями ног, чтобы не отрываться от Коко ни на секунду. Ладони Коко хаотично скользят по телу — он пытается одновременно и сжать в руках бедра, покрытые светлыми волосками, и огладить чужой пресс, и скользнуть по груди поверх футболки (и почему она до сих пор на Сейшу?…). и притянуть его к себе ближе, вплетаясь пальцами в волосы. Из них двоих терпение всегда было чуточку лучше у Сейшу — поэтому он мягко притормаживает Коко. Замедляет поцелуи, лаская своим языком его. Тянет футболку сначала с самого себя, а потом и с Коко — теперь они почти одинаково обнажены, остается только белье на Сейшу, но это успеется. Коко с ним, правда, очевидно не согласен — стоит Сейшу откинуть их футболки куда-то на пол и прижаться грудью к его груди, он тут же тянет ладонь вниз, дергая за резинку боксеров. И стонет высоко, когда их члены с тихим шлепком соприкасаются. Сейшу только прикрывает глаза, утыкаясь носом в шею Коко. — Пиздец, ты просто… пиздец, — Коко скулит, когда Сейшу начинает целовать его шею. Жмурится, подставляя горло под поцелуи, толкается бедрами вверх, и тут же сам обхватывает ладонью оба их члена, начиная поглаживать их вместе. Сейшу хрипло выдыхает, прихватывая зубами тонкую кожу. — Укуси сильнее… — просит Коко сбивчиво, крепче сжимая ладонь. Сейшу с большим удовольствием слушается. Горячие губы опускаются все ниже — Сейшу ведет языком по горлу, покрывает россыпью поцелуев плечи и ключицы, мягко обводит кончиками пальцев большой пластырь на плече, закрывающий рану. Легко прижимается губами рядом. — Шрамы останутся, — произносит он с грустью, бросая взгляд на рану на боку. Прижимается губами к груди, словно ловя чужое сердцебиение. Волосы его мягко щекочут кожу, но Коко даже нравится. Ему Сейшу любой нравится, пусть отращивает, если так хочется. — Сколько у меня этих шрамов, — отмахивается Коко. Шрамов на его теле и правда больше, чем было бы у простого бухгалтера. Это вот например Санзу во время приступа его чуть не заколол — Хаджиме вовремя шарахнулся, сваливая из кабинета, в который так невовремя зашел, но остался кривой шрам на руке. Это от разбитой бутылки — осколки очень неудачно прилетели на ноги. Этот остался еще с тех пор, когда они с Инуи в средней школе полезли на еблана, который Сейшу за туфли обсмеивал — Коко тогда здорово досталось, но тому придурку они наваляли куда сильнее. Сейшу трепетно выцеловывает их все. Обводит кончиком языка каждый синяк, оставшийся с предыдущей ночи. Каждый застарелый шрам. Каждую родинку. Его губы мягкие, а выражение лица такое нежное, что Хаджиме не может этого стерпеть — тянет на себя и целует, малодушно прикрывая глаза. Мысли о том, что он всей этой нежности просто-напросто не заслужил, набатом бьют в голове, но Хаджиме успешно задвигает их в самый уголок сознания. Сейчас хочется думать о другом — о том, как Сейшу вновь приникает губами к его шее, кусая сильнее. О том, как он мелко двигает бедрами, потираясь о член Коко, толкаясь в его ладонь. Рука скользит по членам все быстрее, Коко дрочит им торопливо, с оттяжкой — он так возбужден, что кончить хочется до одури. Сейшу тоже дышит всё тяжелее, кусается всё сильнее — он обычно не стонет совсем, но становится жестче, когда оргазм близко. Коко только в кайф — он запрокидывает голову, подставляясь под укусы, стонет за двоих. В какой-то момент даже с ритма сбивается — рука дрожит безбожно — но Сейшу сам обхватывает его ладонь поверх своей, и, впиваясь в губы Коко, двигает ей ещё быстрее. Они оба так заведены, что много времени им не нужно — Коко кончает с громким сладким стоном, откидывая голову на подушку. Сейшу следует за ним — плечи его дрожат, когда он тычется носом Коко куда-то в грудь, словно слабо понимает, что сейчас происходит. Времени очнуться Коко ему не дает — ловко переворачивает их, валит Сейшу на спину, садится сверху, чтобы стянуть до конца его боксеры, повисшие где-то на уровне бедер. С пострадавшей рукой проворачивать всю эту блядскую акробатику раз в десять труднее, чем обычно, но он заранее закинулся обезболивающим (о том, что будет потом, когда он от него отойдет, Коко подумает гораздо позже). Откинув голову на подушку, Сейшу опускает ресницы, тайком разглядывая Коко, довольно устроившегося на нём верхом. Коко любит делать вид, что он всё контролирует. А Сейшу обычно не спешит его разубеждать. Игриво высунув язык, Коко пробегается им по испачканной в сперме ладони, вылизывая её дочиста. — Все такой же вкусный, — мурчит он, опуская ладонь на грудь Сейшу. Смотрит сверху вниз, глазами стреляет — и не может своим Инупи не залюбоваться. Особенно сейчас, когда солнце так ярко освещает комнату и можно рассмотреть каждую чёрточку — светлые волосы Сейшу в такой момент почти светятся, растрепавшись. Коко протягивает завороженно ладонь к лицу Сейшу, оглаживая скулу, и любуется. Тем, как красиво едва заметный румянец трогает его скулы, как вздымается его грудь, пока он всё пытается отдышаться. Тем, какие у него потемневшие глаза, в которых светится нескрываемое желание. Сейшу до дрожи красивый — и Коко, не сдерживая себя, быстро целует его, склонившись ниже. Сейшу улыбается лениво в поцелуй, поглаживая Коко по бедру. Ладони у него уже теплые, как и у самого Коко. Минус на минус, хах? — А ты все такой же красивый, — словно читая мысли Коко, отвечает он. Потому что сам думает о том же. Потом что когда Коко щурится вот так расслабленно, улыбается самыми уголками губ, склонив голову набок — он красив просто до дрожи. Пусть и худой до невозможного — это замечается только сейчас, когда Коко сидит на нём верхом, освещаемый лучами солнца, бьющего в окна. Коко, в общем-то, всегда был худым и жилистым, но вот такую худобу приобретают только те люди, которые мало спят и питаются кофе с сигаретами. Очень похоже на Коко. Сейшу ведет ладонью по его груди, обводит выступающие ребра, едва касаясь. И всё ещё — безумно красивый. — Пиздец какой, — соглашается Хаджиме охотно, высовывая кончик языка — сочтя это за намек, Инуи тут же приподнимается, вновь целуя его. И Коко с тихим вздохом размыкает губы, отвечая на поцелуй. Они целуются лениво, словно заново изучая друг друга. Сейшу мягко обводит языком губы Коко, толкается в его рот — и тот с тихим стоном переплетает его язык со своим. От недавно пережитого оргазма Коко всё ещё слегка потряхивает, ощущений чересчур много — и мягкие поцелуи Сейшу, и его ладони, выводящие какие-то одному ему понятные фигуры на бедрах и боках. И его взгляд из-под ресниц — нежный, полный стольких чувств, что Коко хочется кричать. Но он лишь разрывает очередной поцелуй, оставляя лёгкий чмок где-то на подбородке, и спускается губами ниже, пряча глаза. Словно задавшись целью оставить как можно больше следов, чтобы весь мир видел, кому на самом деле принадлежит Сейшу, Коко змеёй скользит по его телу, пятная его следами поцелуев. Пускает в ход острые зубы и язык, каждый раз срывая с губ Сейшу тихие, едва различимые вздохи — но то, как он напрягается, как цепляется пальцами за простынь, вздрагивая под влажными поцелуями, говорит куда больше стонов. Коко хочется всего и сразу — провести ногтями по груди, оставляя сразу сходящие белые полосы, пройтись языком по соскам, оставить яркий след над ключицей — так, чтобы под воротом футболки не спрятать было, так, чтобы всякие Дракены не смотрели даже в сторону Сейшу. А ещё хочется хоть немного унять собственное возбуждение — и Коко, не прекращая осыпать Сейшу жаркими поцелуями, зажимает его ногу между бедер, несдержанно потираясь твердым членом. Опаляя чужую кожу дыханием, Коко то и дело тихо поскуливает, когда головка мажет по ноге особенно сильно — светлую кожу пачкает смазка. У Коко острый язык и жалящие поцелуи. Он проходится цепочкой быстрых укусов по низу живота, спускаясь к бедрам, дышит горячо приоткрытым ртом, оставляя на чужой коже один поцелуй за другим. У него самого давно уже встал — он вообще заводился с пол-оборота, порой от одних поцелуев и прикосновений, а вот Сейшу обычно требовалось больше времени. Впрочем, и он не остался совсем уж равнодушным к тому, как Коко о него потирался. — Дай мне… — бормочет Хаджиме, потянувшись к пачке презервативов. Инуи тут же понимает его, толкая коробку по постели вместе с тюбиком смазки. — Ммм, угу, — вместо благодарности Коко быстро достаёт презерватив, молниеносно вскрывая фольгированный квадратик, и, обхватив его губами, надевает на член Сейшу прямо ртом, лишь немного помогая себе руками. Сейшу только жмурится, выдыхая хрипло. Но Коко замечает, как скулы его розовеют сильнее, и внутренне ухмыляется. — Твой член, господи, обожаю его, — Коко почти стонет, обхватывая губами головку и широко проводя по ней языком. Впрочем, тут же размыкает губы с громким пошлым хлюпаньем, проводит языком до самого основания, оставляя там дразнящий поцелуй. Рука словно бы невесомо проходится по стволу, едва касаясь, только распаляя. — А я обожаю, когда твой рот занят, — выдыхает Сейшу, прихватывая ладонью светлые пряди и наматывая их на кулак. Он не тянет сильно, но намёк предельно ясен, и, показав Сейшу язык, Коко все-таки поднимается выше. Ведёт языком по члену, обводя каждую венку, и, поднявшись, с нарочито-громким звуком всасывает в рот головку. А после берет за щеку, бросая на Сейшу откровенно блядский взгляд из-под ресниц. И, да, тот все-таки краснеет, отводя взгляд. Коко опускает взгляд, сосредотачиваясь на потрясающем члене перед собой. Сейчас, вопреки своей недавней почти истеричной спешке, хочется замедлиться, распалить, довести Сейшу — вот такой вот у него, Хаджиме, сучий характер. Язык скользит по стволу, Коко опускается всё ниже и ниже, втягивает щёки, надрачивая основание члена рукой. Волосы приятно тянет тяжелая ладонь, и Коко из чистой вредности иногда отстраняется, легонько ведя губами по стволу, чтобы Сейшу сжал ладонь сильнее. Хочется застонать от одного лишь ощущения горячей головки на языке — и Коко, не сдерживаясь, стонет, насаживаясь горлом на член, но вместо стонов выходит только невнятное мычание. Слюна бежит по подбородку вперемешку со смазкой. Коко не врал — он обожает член Сейшу. В себе — особенно. Не отвлекаясь, он вслепую нашаривает тюбик смазки, давит на него подрагивающими пальцами, выдавливая на ладонь, кажется, слишком много жидкости — да и плевать. Рука всё ещё слегка подрагивает, когда Коко заводит руку за спину, вталкивая внутрь сразу три пальца. Он уже немного растянул с себя в ванной, просто представляя Сейшу, поэтому пальцы движутся внутри свободно. На поврежденное плечо опираться немного больно, но он терпит. Потому что даже три пальца — это всё равно не то. Потому что до дрожи хочется большего. — Коко… — выдыхает Сейшу, сжимая ладонь в его волосах. Когда Коко поднимает на него взгляд, глаза Сейшу почти горят, а на скулах расплывается лихорадочный румянец. — Коко, иди ко мне. Взгляд у Коко помутневший, он сводит брови вместе, словно не до конца понимая сразу, что от него хотят, но всё же плавно отстраняется. Член выскальзывает из его рта, в уголке губ повисает тонкая ниточка слюны. Губы у него влажные и припухшие — такие красные, словно он использовал помаду — и, когда он неуклюже устраивается на бедрах Сейшу, потянувшись наверх, тот не выдерживает — сразу тянет Коко за затылок к себе для поцелуя. Сминает его губы, сразу толкаясь языком в рот — Коко, слабо соображая, только поскуливает в его губы, прижимаясь грудью к груди. Член Сейшу лежит в ложбинке между ягодиц. Коко то и дело ёрзает, притираясь, подаваясь назад — это срывает с губ Сейшу лёгкие вздохи, заставляет его сжимать волосы на затылке Коко крепче. Не разрывая поцелуй, Коко гибко приподнимается, заводит одну руку назад, придерживая член, и насаживается на него одним слитным движением. Взмокшая кожа бедер звонко шлепает о чужую кожу. Член внутри до самого основания — и Хаджиме стонет звонко, разрывая поцелуй. Сейшу наполняет его так хорошо, что приходится замереть, перехватив у основания собственный член — кончить вот так быстро и позорно очень не хочется. — Ебать… — Коко запрокидывает голову, глядя куда-то в потолок. У него зрачки, наверное, сейчас шире, чем у Санзу от мета. Собственные мысли заставляют передернуться — секундой раньше он думал, как бы не кончить прямо так, но одна мысль о шрамированном еблане заставила возбуждение слегка отступить. — Ты в порядке? — Сейшу ласково проводит ладонью по чужому боку, переходит на бедро, обводя кончиками пальцев выступающие косточки таза. Он не торопится двигаться — даёт Коко время привыкнуть. — Охуенно… — выдыхает Хаджиме, жмурясь. О, он пиздец как не в порядке — но в самом хорошем смысле. Член Сейшу внутри чувствуется настолько правильно, что Коко хочется истерично затопать ножками и потребовать остаться вот так навсегда. Но Сейшу мягко толкается бедрами вверх, и, вздрогнув, Коко начинает двигаться. Бедра слегка дрожат — то ли от напряжения, то ли от того, как Сейшу сжимает их, сминая тонкую кожу. Коко упирается здоровой рукой в грудь Сейшу, удерживая шаткое равновесие, и медленно начинает двигаться. Ему нравится эта поза, пускай рука и бок слегка ноют от боли. Нравится смотреть на Сейшу сверху вниз, нравится контролировать темп — то слегка ускоряясь, чувствуя, как Сейшу крепко сжимает его бедра в руках, то замедляться, почти не давая им двигаться. И Сейшу с такого ракурса до безумия красивый — покрасневший, с растрепанными волосами. А когда он стонет хрипло, стоит Коко повести бедрами, Хаджиме и вовсе засчитывает это за свою личную победу. Впрочем, рука ноет всё сильнее, а бок начинает болеть от напряжения. От очередного движения по лицу прокатывается дрожь — и Инупи, конечно же, это замечает. — Тебе же неудобно, — чуть укоризненно вздыхает Сейшу. Смотрит с легким осуждением — мол, надо было просто сказать, дурак, что ли, но Коко гордо его игнорирует. Инупи только вздыхает. И, оставив лёгкий поцелуй на плече Коко, прямо рядом с раной, аккуратно подхватывает его под бедра. — Давай по-другому. Хаджиме не успевает среагировать — Сейшу с лёгкостью снимает его со своего члена и ловко переворачивает их, роняя Коко спиной на постель. Нависает сверху, тянет вниз подушку, заботливо подсовывая под бёдра Коко, чтобы не напрягался сильно. Впрочем, повозмущаться Хаджиме не успевает — слитным движением Сейшу раздвигает его ноги, максимально раскрывая, и входит на всю длину резким толчком, заставляя Коко захлебнуться стоном. — И стоило выебываться?.. — со смешком выдыхает Инуи, склоняясь ниже. В глазах его танцуют искорки. Покрасневший, Коко только вредно кусает его за то, что попадается первым — это оказывается ухо. Не будет он признаваться в том, что так даже лучше. Впрочем, Инупи и не нужны признания — он и так всё видит. И, перехватив аккуратно Коко под поясницу, прижимая к себе, аккуратно покачивается, начиная двигаться. Кончики его отросших волос щекочут кожу на груди при каждом толчке — Коко то и дело зарывается в них пальцами, откидывая от лица, чтобы притянуть Сейшу к себе для поцелуя. Ловит губами чужие губы только для того, чтобы простонать в поцелуй, запрокинуть голову, подставляя шею под ворох поцелуев — Сейшу, распаляясь, двигается всё быстрее и резче. — Пиздец… Ты даже не понимаешь, как я хотел насрать на все и приехать, — выдыхает вдруг Коко, вжимаясь в ухо Сейшу влажными губами, обкусанными в попытках хоть немного сдержать стоны. Голос его дрожит, вибрирует от быстрых толчков, срывается от громких криков. — Мне нахуй ничего без тебя не нужно, всё это такой ебаный мусор… — Коко всхлипывает — от особенно резкого толчка, конечно же. — Как я могу теперь, блять, от тебя отказаться? Коко прячет лицо в чужих длинных волосах. Не хочет, чтобы Сейшу на него смотрел. Но Сейшу всё же смотрит. Отстраняется, замедляя движения. Перехватывает руки Коко, которыми тот пытается прикрыть лицо, прижимает их к подушке. Толчки его медленные, мелкие — он почти не выходит, лишь покачивается, беспрестанно давя на чувствительную точку. У Коко кружит голову и он жмурится, хоть так по-детски прячась от чужих проницательных глаз. — Тогда не отказывайся, — тихо просит Сейшу, прижимаясь ко лбу Коко своим. — Пообещай, что не будешь решать за нас обоих, — он вдруг вновь начинает двигаться. Почти выходит из Коко и резко, с усилием, толкается вновь. Словно выбивает из Коко не стоны, а признание. — Пообещай, что не уйдешь. Стоны слетают с узких губ один за другим. Коко ничего не отвечает — только жмурится, стонет высоко. Виски опаляет жаром — из крепко зажмуренных глаз бегут к вискам тонкие струйки слез, теряясь в волосах. Склоняясь ниже, Сейшу сцеловывает их, словно пряча от самого Коко это маленькое проявление чувств — пусть тот считает, что это из-за секса. У Коко не живое лицо, а маска на маске (вопрос выживания в мире якудза), сорвешь верхнюю — увидишь только ещё одну, ту, что под ней. Но иногда, в особенные моменты, можно в разбитых трещинах сотен масок мельком увидеть его истинное лицо. Это лицо искреннее и живое. Оно может улыбаться, а не язвительно ухмыляться, оно может плакать, не прячась. Сейшу любит Коко со всеми его масками, и всё же без них, кажется, любит больше всего. Тогда, когда Коко смотрит на него влажными глазами, шепчет что-то неразборчиво одними губами — не важно, что Сейшу не слышит, они ведь связаны тонкими нитями самой судьбой на уровнях гораздо выше, чем какие-то слова. Сейшу не понимает, как можно быть таким уязвимым и недостижимым в одно и то же время. Открывая свою душу, Коко словно бы отходит далеко-далеко, заставляя бежать к нему со всех ног — и никогда, никогда не догонять. Коко тянется за поцелуем, впивается ногтями в ладони Сейшу, всё ещё сжимающие его руки, стонет в губы, толкаясь бедрами вверх все чаще и чаще. Он дрожит, выгибается, он всем собой показывает, как ему хорошо, и Сейшу не может сдерживаться — толкается всё жестче, почти вдалбливая Коко в кровать, кусает его губы, шею, плечи — они оба потом будут украшены отметками друг друга, маленькими знаками принадлежности. Толчки становятся всё беспорядочней, а Коко уже просто скулит на одной ноте, распахнув глаза, когда Сейшу выскальзывает из него, парой движений ладони доведя себя до оргазма, а потом, не давая себе ни секунды передохнуть, спускается вниз, вбирая в рот член Коко. Тот тоже продерживается лишь несколько секунд — пара рваных движений, и он кончает в рот Сейшу, до побелевших костяшек вцепившись в простыни. Сил хватает только на то, чтобы приподняться немного выше — Сейшу падает прямо на Коко, прижимаясь к здоровой половине тела. Дышит горячо, лениво прижимаясь губами к плечу и шее — словно заглаживая нежностью недавние грубые поцелуи, расцветающие на коже темными следами. Хаджиме так приятно, что перед глазами совсем не метафорично вспыхивают звезды. Сейшу сверху давит теплой тяжестью — какое-то время это даже уютно, но потом раны начинают ныть, и Коко тычет Инупи под ребро. — Ты стал пиздец тяжелым, — ворчит он, слабо отпихивая Сейшу от себя. — А ну слезай, я тебе не футон. — Душнила, — отвечает лениво Сейшу, но тут же скатывается на постель. Приподнимается на локте и с легкой тревогой проверяет раны. — Черт, у тебя кровь на боку, — хмурится он, тут же поднимаясь с кровати. Крови, конечно, немного, но лучше поменять повязку сразу — заодно и швы проверить, вдруг разошлись от… физической нагрузки. Он, в конце-концов, не врач ни с какого бока. Хаджиме только стонет, закатывая глаза. Он не рассчитывал на режим заботливой мамочки — только на то, чтобы пообниматься без давления. Но Сейшу не переубедить, поэтому он, не сопротивляясь, позволяет сменить себе повязку и проверить плечо. И, как только Сейшу заканчивает, Коко тут же валит его на себя и целует. — Теперь… — мурчит он, игриво высовывая язык. — Я не против позавтракать. Сейшу искренне смеется, и Коко, слыша его смех, улыбается тоже. Если не вот так выглядит счастье — то как? Пока Сейшу ходит за пакетом, так и оставшимся брошенным у дверей, Коко берет его телефон из кармана штанов, чтобы посмотреть время. Уже три часа. Не так уж много времени у них осталось. Коко не дает тоске себя поглотить — откладывает телефон Сейшу под подушку, чтобы сверяться со временем, и отвлекается на вернувшегося Инупи. О том, что ему придется уйти, он подумает потом. Прямо сейчас они едят прямо в кровати под какое-то глупое аниме на фоне, пьют теплое пиво, лениво целуются, и курят, передавая друг другу сигарету. Случайно роняют пепел на простыню, прожигая небольшую дырочку, полупьяно смеются над сюжетом того самого глупого аниме, касаются друг друга — нежно и до дрожи осторожно. Да. Целуя Сейшу и украдкой воруя у него кусочек последнего онигири, чтобы потом быть подло защекоченным, Хаджиме уверен — вот так выглядит счастье. Часы неумолимо показывают семь. Коко потирается носом о шею Инупи, испещренную следами его поцелуев, и садится на кровати. Он давно продумал, что будет делать, давно всё просчитал, но в груди все равно тоскливо тянет, когда он, притворяясь опьяневшим, опрокидывает на Сейшу очередную банку пива. — Пиздец, я лишнего выпил, — Коко изображает пьяного мастерски. Смеётся тихо, тычется носом в чужую щёку. — Прости. Сходи в душ. Я бельё поменяю. Сейшу только вздыхает, оттягивая мокрую футболку. В его голову и тени сомнения не закрадывается — с чего бы. Он поднимается на ноги под тихий скрип кровати, ворчит что-то про то, что ни в жизни с ним пить больше не будет. Коко провожает его тоскливым взглядом — наверное, если бы Сейшу обернулся, если бы заметил этот взгляд, он бы что-то точно заподозрил. Он бы вернулся в кровать, взял лицо Коко в ладони, спросил бы, всё ли в порядке. Посмотрел на него этими своими глазами морскими внимательно в самую душу. И Коко, может быть, даже признался бы честно. Может, глаза закрыл для уверенности, но признался бы — сказал бы, наконец, что он его… Но Сейшу не оборачивается. Он скрывается за дверью ванной. Шумит вода. Быстрыми, механическими движениями Коко поднимается на ноги. Надевает на себя то, что первым попадается под руки. И, начеркав быстро записку, тихо уходит из квартиры. «Так будет лучше» — произносит он про себя, усаживаясь в машину и кивком приветствуя знакомого водителя. Врёт, конечно. Иначе почему так больно внутри? Когда Инуи выходит из душа — квартира уже пуста. От Коко остается только едва уловимый след — немытая чашка из-под кофе в раковине, записка на столе, наполненная окурками жестяная банка. «Ненавижу прощаться, ты же знаешь. Увидимся, Инупи. И это обещание». Сейшу смотрит тупо на записку пару секунд, словно она написана на непонятном ему языке. Нет, всё понятно — аккуратные иероглифы, чёткий почерк. Только верить не хочется. И одновременно это, сука, самая ожидаемая вещь — уходить «по-английски» очень в стиле Коко. В его ебанутом стиле. Когда записка в руке начинает подрагивать, а текст перед глазами отчего-то расплывается, Сейшу просто молча комкает бумажку. И со злостью швыряет в мусорку. Следующей в помойку летит импровизированная пепельница, которую придумал Коко. За ней на пол Сейшу смахивает кружку, на которой, кажется, фантомом отпечатались чужие губы — осколки с оглушительным звоном разлетаются по кухне. Пустые банки из-под пива, упаковки от онигири. Зубная щётка — всё летит в мусорку. Сейшу срывает простынь с кровати, наволочки, бросает их на пол, проходясь босыми ногами поверх. Поднимает с пола использованные презервативы, зашвыривая и их в помойку. Мечется по квартире, открывает везде окна, словно пытается вытравить из квартиры чужой запах. Не получается — тот словно отпечатался на нем самом. Жаль, что себя также не выкинуть. Не отмыть следы чужих губ и зубов, как не три мочалкой засосы. Сейшу не верит, что Коко вернется. Он, наверное, и не хочет, чтобы он возвращался. Его уход вновь бьёт прямо в грудь, и это, сука, также больно, как он помнит. Может, даже ещё больнее. Тогда, шесть ебаных лет назад, он был наполнен ожиданием будущего, тогда он верил, что Коко будет по-своему счастлив. Теперь он знает правду, теперь все эти годы — просто насмешка друг над другом. Он не помнит, как собирается, чтобы сбежать в единственное место, где хочет быть сейчас — их мастерскую. Дракен встречает его с таким пониманием на лице, что Сейшу почти хочется, чтобы он что-то сказал, и был бы повод его ударить (за такие мысли становится стыдно тут же, ведь Кен, черт возьми, совершенно ни в чем не виноват). Но Дракен ничего не говорит — ни справедливое «Я же предупреждал», ни «Ну он и урод». Он только встаёт с низкой табуретки, уступая Сейшу место, и кивает ему на байк. — Движок заглох, — роняет он коротко, вытирая руки тряпкой. — Проверишь? И, наверное, это всё, что Сейшу сейчас нужно — занять мозги и руки любимым делом. Он, конечно, вечером, после закрытия мастерской, напьётся с Дракеном вхлам, уснув в его маленькой квартирке на футоне, свернувшись в клубок — но это будет потом. Коко возвращается через месяц. Уже поправившийся, со своей стильной укладкой, в очередном алом, как кровь (но не в крови) платье, которое стоит наверняка больше, чем весь Сейшу. Стучится поздним вечером в квартиру, протягивает примирительно упаковку пива и какой-то подарочный пакет. Сейшу заглядывает в пакет без особого интереса. — Занавески. Блэкаут, — поясняет Коко, высовывая язык. — А то чего как еблан. В глазах Сейшу — бушующее ледяное море, Сцилла и Харибда, Коконой давно уже там, на дне — и ему наплевать. Только, разве что, глубоко-глубоко внутри он надеется, что они смогут всплыть вместе. Или утонуть, одно из двух. В глазах Коко — упрямый пожар. Там всё давным-давно сгорело до углей, и он, Сейшу горит рядом с ним заживо — но как же ему похуй. Даже тысячи ожогов стоят того, чтобы быть рядом. — Сам вешать будешь, — бросает Сейшу, отступая на шаг назад. И, конечно же, пускает Коко к себе. В конце-концов, на кухне, за пожухлым цветком в горшке, лежит пачка сигарет с ментолом, а на полке стоит бережно склеенная из осколков чашка с черным котиком на боку. Может, и их склеить получится тоже.