Вернутся к фанфику
Часть 3
8 мая 2025, 19:09Ночью во дворце
Вухён и его шайка пировали в тронном зале. Конечно же в воздухе висело лёгкое напряжение от новости, что юного принца в комнате императора не обнаружили, но никому это не мешало. Вухён, хоть и пребывал в ярости от данного факта в самом начале пиршества, всё же был окрылён победой в этой «битве» и занятым троном, так что довольно быстро обо всём забыл и вернулся к празднованию этого прекрасного события. Вино лилось рекой, спустя пару часов воины, напившиеся до полного отключения здравого смысла, коего в целом у них было и так мало, стали искать себе занятия поинтереснее выпивки, и выбор их, конечно же, пал на пленённых слуг-омег. Рубить тела или зачищать остальной дворец от выживших, всё ещё сопротивляющихся, воинов им было не по чину, а вот оприходовать парочку зарёванных, напуганных и, конечно же, миловидных парнишек казалось вполне удовлетворяющим вариантом. Потому, спустя каких-то пол часа, в зале помимо военачальников были и их пленники.
Вухён наблюдал за развернувшимся перед ним развратом с отвращением. Не то чтобы он этого не одобрял – наоборот, можно сказать, что даже поощрял. Однако что-то ему не давало покоя во всей этой картине. Визжания, наполненные страхом и болью, вызывали головную боль, которую мужчина заливал новыми порциями вина. За считаные минуты в зале стало душно. Слышны рыдания, шлепки, почти животные рычания, хлюпанье и тихие, еле слышные мольбы прекратить. Порванная одежда, брызги крови и спермы на полу, голые тела – всё это выглядело как чей-то страшный сон, который так хочется забыть. Обычно именно такие сны врезаются в человеческую память. За спиной Вухёна раздался звук открывания двери. Она заскрипела от редкого использования и несмазанных петлей, а затем со стуком закрылась. Альфы, поглощённые чужими стонами и телами, на это внимания не обратили, однако Вухён, потерявший всякий интерес ко всему этому представлению ещё несколько минут назад, звук уловил. Медленно сделал пару больших глотков, наслаждаясь прохладой, что скатывалась по его горлу вниз, а после почувствовал, как на его плечо легла чужая рука.
-Тебе это нравится? - спросил молодой омега, сделав ещё один шаг и, сровнявшись с троном, посмотрел на супруга.
Взгляд глаз цвета аквамарина из самых далёких земель встретился с глазами Вухёна, и альфа почти физически уловил ревность, что испытывал сейчас его драгоценный муж. Это был уже не первый раз, когда он так ревниво смотрит на него, не первый раз, когда он так неожиданно появляется и далеко не первый раз, когда новый император забывает обо всём вокруг от его красоты. Омега знает об этом, а потому умело пользуется своей внешностью, добиваясь желаемого. В целом, если подумать, ему и стараться не надо – достаточно одного лишь «хочу», чтобы Вухён положил к его ногам то, чего он желает.
-Не больше, чем тебе, - ответил мужчина, поставив кубок с недопитым вином на стол, а после, взяв юношу за руку, потянул его на себя, усаживая на свои колени.Омега уложил руки на его плечи, восстановив зрительный контакт, и вздрогнул, когда сзади раздался чей-то громкий крик.
-Почему тогда ты так на это смотришь? - парень слегка наклонил голову набок так, как он обычно это делал в моменты, когда не понимал чего-то или ждал ответ мужа.
-А на что же ещё мне смотреть? Как ты видел, тут кроме стола и людей ничего нет, - со скукой в голосе ответил ему Вухён, усмехаясь от того, каким милым может быть этот, казалось бы, ребёнок, поцелованный самой луной при рождении.
Так, обычно, говорят все, кто видят его. В целом это довольно оправданное прозвище. Будучи родом из жарких стран востока, где все люди поголовно были загорелыми и кареглазыми, Я́сука был иным. Абсолютно чужим, несвойственным их народу. Тем, кого не приняли собственные родители, считая позором.
Мальчик родился с красивыми голубыми глазами и довольно светлой, сравнимой с белым цветом, кожей. Уже тогда родители посчитали, что это их наказание за что-то. Гнев божий, кара небес и как только ещё они не пытались объяснить это «чудо» своим семьям и соседям. Конечно же им никто не верил. Глупо наказывать кого-то иным цветом кожи и глаз, все это понимали. Конечно же всем понятно, от чего у них родился такой малыш. Не нужно огромных усилий и большого ума, чтобы вспомнить и сопоставить, что именно за 9 месяцев до рождения ребёнка в их стране побывали послы Севера, каждый из которых, от высших чинов до воинов, были белыми как снег. Никто и думать не стал о том, чтобы поверить в эти религиозные бредни. На ребёнка смотрели с отвращением и призрением взрослые, издевались дети, глядя на поведение своих родителей. Вскоре после своего седьмого дня рождения Я́сука перестал выходить на улицу, в возрасте восьми лет от него полностью отрёкся отец, уйдя из дома, а его папа-омега возненавидел сына больше жизни. Мальчика стали бить. Папа, соседи, одногодки – все, кому было не лень. Он мало ел, от чего стал довольно худым и болезненным, синяки на теле почти не проходили, он много спал. Иногда даже терял сознание, выходя на улицу, но ему никто не помогал. Он думал, что никогда не выберется из этого кошмара наяву и в итоге умрёт от побоев или голода. Но этого не случилось.
-Теперь есть, - довольно просто ответил Я́сука, обнимая супруга за шею и осторожно целуя его в губы. Вухёна это и правда забавляло. В свои двадцать лет этот омега часто, можно сказать, впадал в детство. Говорил как наивный мальчик, задавал странные вопросы, ответы на которые он и сам был в состоянии найти, однако альфа ему ничего в упрёк не говорил. Иногда посмеивался, вызывая у мужа ещё большее непонимание, а потом, прижав юнца к себе, снисходил до ответа на очередной вопрос.
-И в правду, мне есть на что посмотреть. Глаз от тебя не оторвать, мой юный император, - с пьяной ухмылкой ответил мужчина, положив ладони на его поясницу и притянув парня к себе поближе, теперь полностью абстрагируясь от разврата за спиной мужа.
Утром во дворце
-То есть, - хриплым после недолгого, довольно беспокойного сна голосом проговорил Вухён, смотря на троих военных, стоявших перед ним на одном колене и склонив головы, - вы хотите сказать, что перерыли весь дворец снизу доверху, - альфа медленно поднялся со своего трона и так же медленно сделал шаг вперёд, - перерезали около сотни воинов, решивших, что бороться надо до конца, - Вухён спустился на пару ступеней ниже, сложив руки за спиной, - нашли спрятавшихся в разных местах слуг, - он наконец спустился с постамента и, немного подумав, спокойно обошёл троицу, встав за их спинами, - но одного двухмесячного сопляка вы найти не смогли? Вы правда думаете, что я поверю в то, что его не было этой ночью во дворце?
Кто-то из воинов попытался что-то сказать, кажется, попытался найти правдоподобное объяснение тому, что только что повторил император, однако этот звук утонул в скрежете металла, а затем в бульканье – один из них схватился за вспоротое горло и, захлёбываясь в багровой крови, упал навзничь, смотря остекленевшими глазами на своего друга.
-Я не давал никаких заоблачных приказов. Всего-лишь найти одного маленького истерящего ублюдка и распороть ему брюхо, чтобы он не смог не то, что пискнуть, даже глазом моргнуть. Это не так уж и трудно – найти во дворце какую-нибудь суку с младенцем и разрубить пополам обоих. Каким, чёрт бы вас побрал, образом этот сучёныш смог отсюда вылезти, если вас и ваших недоумков-друзей был весь город полон!? - следом за первым трупом на полу оказался и второй воин, корчившийся от боли после того, как Вухён рубанул мечем по его спине, вспарывая кожу и мясо вдоль позвоночника. - Сжечь половину города, убить императора и его шлюху, перерезать тысячу воинов и всё для того, чтобы проворонить маленькую тварь, которая после того, как вырастет, просто-напросто может поднять бунт и повести за собой пол страны! И поверь мне, за ним пойдут. Просто из-за того, что эта шлюха вместе с ребёнком сплавила из дворца семейный браслет, реликвию династии, которая станет главным аргументом для людей, чтобы пойти за ним. Ты хоть представляешь, насколько эта проблема большая!? - Вухён, пребывая в слепой ярости, замахнулся мечом и попал им прямо в голову последнего воина. Кровь брызнула ему в лицо, а парень тряпичной куклой упал к своим мёртвым друзьям.
-Зачем ты убил этих людей, Вухён? - спросил осторожно Я́сука, сидя на троне, который раньше принадлежал Сокдэ.
Если бы его кожа была такой же, как, хотя бы, у Вухёна, то, с большой вероятностью, было бы заметно, как он побледнел от страха. Глаза его были распахнуты от шока, он очень медленно дышал, будто боясь, что следующим гнев Вухёна настигнет и Я́суку. Конечно он верил, что супруг его любит, всё же он доказывал это ни один раз, однако, не смотря на это, он помнил, каким может быть альфа в моменты ярости и очень не хотел, чтобы этот раз закончился вредом для него.
-Потому что они глупы, Я́сука. Можно сказать, что они – бракованные псы. А что делают с бракованными псами на псарне? - мужчина убрал окровавленный меч в ножны и поднялся к своему трону, боковым зрением смотря на любимого.
-Их убивают, - ответил тихо омега, смотря на лужи крови и чувствуя, как к горлу подступает тошнота. - Что ты будешь теперь делать? Ты ведь не знаешь где мальчик, да?
-Конечно не знаю, - резко ответил мужчина, сев на трон и наблюдая за тем, как к трупам подходят стражники, стоявшие на входе в тронный зал, и оттаскивают тела к двери, пачкая кровью только вымытый мраморный пол.
-Может быть… Послать людей, чтобы они прочесали окрестные деревни? Вряд ли его смогли куда-то далеко увезти, - аккуратно, будто боясь оступиться, предложил молодой человек, взяв мужа за руку.
-Я уже это сделал, Я́сука. Гонцы и воины разъехались ещё ночью по всей империи, мои люди уже половину деревень обязаны были проехать, - отозвался хмурый мужчина, смотря на закрывающиеся двери.
-Тогда почему ты так нервничаешь? Наверняка где-то нашли этого мальчика и либо убили, либо везут сюда…
-Потому что я нутром чувствую, что что-то здесь не так. Я чувствую, что есть, очевидно, проблема. Мало найти какого-то сопляка. Кто знает, он это или нет?
-Тогда… - Я́суке показалось, что внутри что-то рухнуло от собственной мысли, но он, проглотив этот противный ком, всё же продолжил говорить под пристальный взглядом супруга. - Может быть, стоит приказать воинам… Убить всех новорождённых детей? Так ты точно сможешь убить нужного.
-Убить всех, говоришь, - задумчиво сказал альфа, а после пары минут молчаливого размышления, опасно, довольно страшно ухмыльнулся. Да ты у меня гений, милый мой. Меньше детей – меньше вероятность промахнуться. Пожалуй, так и поступлю.
-Хорошо, - коротко ответил омега и встал, желая поскорее уйти отсюда и не видеть ни крови, ни того, как муж будет писать этот ужасный, мерзкий указ. Но у него явно были иные планы.
-Знаешь, есть у меня одна сумасшедшая мечта. Уже давненько, года два. И что-то мне подсказывает, что я должен осуществить её именно сейчас, - мужчина сжал руку Я́суки в своей и потянул ничего не понимающего парня на себя.
Оказавшись на коленях альфы, парень даже задать вопрос не успел – ладонь мужчины оказалась на его затылке и вот, омегу уже грубо и довольно страстно целуют в губы, проходя между ними языком и прижимая его поближе к себе. Левая рука сильно, грубо сжимает его бок, от лёгкой боли молодой человек открывает, наконец, рот, и альфа, даже не пытаясь спросить его желания, проникает языком внутрь. Я́сука, не понимая, что происходит, пытается отодвинуться, жмурится от того, что его волосы на затылке сжимают в кулаке, а рука, которая до этого была у него на боку, теперь быстро и даже агрессивно задирает его рубашку, проводя холодной ладонью по торсу, а потом и по груди.
Альфа, насладившись губами супруга, спускается ниже, быстро и хаотично, будто в лихорадке целуя и кусая нежную кожу на шее. Я́сука давит руками на его плечи, пытаясь остановить, просит перестать, или хотя бы уйти в спальню, но Вухён игнорирует. Руками рвёт его рубашку, сжимает обеими ладонями бока, от чего омега вскрикивает – хват был настолько сильным, что, скорее всего, на этих местах останутся синяки.
Кончено же они занимаются сексом далеко не в первый раз. Всё же в браке они довольно давно и это было бы странно, однако то, что происходит сейчас, Я́суку пугало. Муж никогда не был с ним так груб, никогда не игнорировал его просьб и всегда спрашивал разрешения, но сейчас в него будто вселился кто-то.
Услышав громкий крик, альфа на секунду замирает. Парень даже успел облегчённо выдохнуть от того, что Вухён, наконец, пришёл в себя, однако сделал он это напрасно. Мужчина резко меняет их местами и нависает над сидящим на троне полуголым испуганным омегой. Глаза бешенные, он ничего не слышит и, кажется, даже не чувствует того, как на него давят руки мужа. Игнорируя его просьбы, Вухён продолжает то, о чём так мечтал. Он кусает грудь супруга, лапает его, быстро расстёгивает его штаны и с силой, резко тянет их вместе с нижним бельём вниз.
-Вухён, пожалуйста! - почти кричит омега, уже начиная плакать от боли и страха, когда получает удар. Щека жутко саднит. Мужчина ударил резко, с оттяжкой, так, будто хотел не просто заткнуть, а именно принести боль.
На этом он, собственно, не остановился. Вухён сжал шею омеги в руке и, посмотрев в его глаза с искрами безумия в собственных, тихо зашипел.
-Будешь так орать, раздену и трахну на людях, показывая тебя всего. Скажи спасибо, что закрываю тебя сейчас, - и, даже не дожидаясь хоть каких-то слов от супруга, раздвинул его ноги.
В деревне.
Соджун торопился домой, внутри надеясь, что Тэхуну удастся успокоить людей и всё же найти правильное решение касаемо того, что сейчас делать им всем. На самом деле, об этом он, по сути, мог и не беспокоиться. Хоть Пак и был довольно молодым для старосты, учитывая, что его предшественник занял пост, когда ему было тридцать четыре, но он был довольно мудрым человеком, способным найти решение абсолютно любой проблемы, несмотря ни на что.
Подойдя к дому, Соджун случайно увидел лежавшую в телеге корзину. Вспомнив, что изначально в ней лежал ребёнок, альфа кивнул сам себе и, проходя мимо, забрал её. Пока он шёл по двору, краем глаза заметил, как мерцает на солнце что-то, что лежало среди белых тканей. Остановившись за пару шагов до двери, окружённый сворой собак, довольно вилявших хвостами, мужчина осторожно, боясь, что это что-то хрупкое, вытащил на свет железный браслет.Работа была явно сделана мастером. Объёмные цветы из тонкого металла не выглядели слишком громоздкими, их разный размер и расположение играли на руку, выстраивая чёткую композицию. Если подумать, они были отдалённо похожи на незабудки или голубой лён. Вместо жёлтенькой середины, как на обычных, живых цветах, в центре поблёскивали небольшие россыпи синих драгоценных камней. Покрутив браслет в руках, альфа, приглядевшись, увидел на обратной стороне красиво написанную фразу
«어두운 밤이 지나면 새벽이 항상 온다». Её не единожды говорил Донхвэ, в трудные для страны времена выступая перед народом. И эта фраза всегда находила в сердцах простых граждан отклик, всегда она оказывалась правдивой. Вот только кто знает, насколько же теперь затянется эта ночь, и когда, наконец, наступит долгожданный рассвет. Будто вторя мрачным мыслям Соджуна, где-то далеко раздался раскат грома, а на небе начали появляться почти чёрные тучи. Поднялся ветер, зашумели голые деревья и начали беситься собаки, носясь по всему двору. Им очень не нравилась гроза, малыши её и вовсе боялись, из-за чего начинали злиться и буквально сходить с ума взрослые собаки, поэтому вместо того, чтобы сразу войти в дом, Соджун вернул браслет в корзину, поставил её на крыльцо и пошёл к крытому сараю, где обычно ночевали собаки и который он по утрам открывал, чтобы они же могли спокойно побегать. Впустив всех собак в их, можно сказать, дом, и закрыв за ними дверь, альфа поспешил к себе, так как с неба стали падать холодные капли, разбиваясь об землю, крыши и деревья.
Зайдя тихонько в прихожую, Соджун с облегчением выдохнул – дома было довольно тихо, а значит, что собаки не разбудили Гука, чего он довольно сильно боялся. Конечно, он понимал, что с маленьким ребёнком в доме плач и крики в любом случае неизбежны, однако сейчас всем нужна тишина. Хосу, который чуть Богу душу не отдал, спасая детей и себя, который не спал уже много часов и который даже здесь, в безопасности, не мог поспать. Намджуну, который натерпелся за эту ночь того, чего любой взрослый чувствовать и видеть не пожелает, и, наконец, Чонгуку, который хоть и не понял ничего, в силу своего возраста, но который, всё-таки, был на грани смерти всю эту ночь и сейчас, скорее всего, всё ещё находится не так далеко от это грани, как того хотелось бы им всем.
-Спят? - тихо спросил Соджун, пройдя на кухню и увидев там любимого.
Хосу сидел за столом, обняв себя за плечи и смотря в окно. Глаза слипались, на лице отпечаталась вселенская усталость, было видно, как его слабо потрясывает и как поблёскивали его щёки от слёз.
-Да. Джун только уснул, - еле видно кивнул омега, медленно, будто находясь в тягучем меду, повернув голову к мужу. - Я так устал, Со…
-Я знаю, маленький мой, - ласково ответил мужчина, поставив корзину на пол и, подойдя к нему, а после опустившись на колени, крепко обнял. -Ты умничка, Хо. Ты такой сильный, любовь моя. Ты справился, слышишь? Всё закончилось. Отпусти это, родной. Я здесь, теперь ваша защита — это моя забота. Ты не один, я с тобой, - альфа закрыл глаза и услышал тихий жалобный всхлип.
На его голову легла дрожащая ладонь и он почувствовал, как Хосу согнулся и, уткнувшись лбом в стол, заплакал. Тело крупно трясло, ему было трудно давить в себе всхлипы, хотелось разрыдаться в голос, прямо как в детстве, чтобы приласкали и пожалели. Но сейчас этого было не нужно. Соджун осторожно отстранился, поднял супруга на руки и, сев на стул, прижал его к себе, нежно целуя в щёку и шепча ласковые, успокаивающие слова. Ему не нужны были ответы, ему не нужны были просьбы, он делал то, что необходимо здесь и сейчас его любимому. Плевать он хотел на то, что происходит сейчас на улице, на то, что творится у дома старосты и что думают сейчас их соседи обо всём том, что они услышали. Он никуда больше не пойдёт, он будет здесь, со своей семьёй, и даст наконец любимому покоя, которого ему так не хватает.
Спустя несколько минут на улице влил сильный дождь. Гремел гром и сверкали молнии, по крыше с силой барабанили крупные капли, которые, собственно, и разбудили Намджуна через пол часа. Сначала он испугался – папы рядом нет, он в какой-то незнакомой комнате, да и за окном творится не понятно что. Такое чувство, будто сами небеса были в ярости на то, что произошло, и решили покарать убийц молниями. Правда мальчик не был уверен, что это сработает – если их не убили мечи тех, кто обязан был спасти, защитить их от чужаков, то как может их убить молния, посланная теми, кого никто и никогда не видел? Сейчас ему казалось это настоящим бредом. Через пару минут, потерев глаза и оглядевшись, мальчик вспомнил, где он. Это радовало – хоть на один его вопрос нашёлся логичный ответ. Сейчас подобные радости были довольно редкими. Но, всё же, открытыми оставались другие вопросы, главным из которых, пожалуй, было местоположение папы и отца, а потом, на втором месте, вопрос о том, где сейчас Чонгук.
Поняв, что ответ на эти вопросы он получит только выйдя из комнаты, мальчик решил не откладывать это на потом и, встав с кровати, направился к двери. Звук дождя приглушал его шаги, но, несмотря на это, Намджун всё равно шёл медленно и старался ступать как можно тише – вдруг папа уже уснул, а он своими шагами разбудит его или Чонгука. Медленно выдохнув, маленький альфочка тихо приоткрыл дверь и заглянул в комнату, где до этого были
Хосу и малыш. Свет от окна, за которым бушевала гроза, буквально ничем не помогал, но был всё-таки толк от прогоревшей почти на половину свечи, стоявшей на стуле возле кровати. Прислушавшись к звукам в доме, мальчик предположил, что родители, скорее всего, в кухне – там слышались тихие голоса и всхлипы, еле слышные из-за шума дождя.
По началу Намджун сделал пару шагов к двери, ведущей на кухню. Всё-таки хотелось к папе, к отцу, он так соскучился по ним, будто не ночь, такая страшная, и до пугающего длинная, прошла, а целый год без них — без любимых, самых прекрасных людей на свете. Но, не смотря на сильное желание сейчас, в эту минуту воссоединиться с родителями, мальчик решил сместить свой фокус внимания на что-то другое. А точнее на кого-то. Только сейчас, в моменте замерев и задумавшись, краем глаза, в свете молнии, появившейся в небе над домом, словно трещина на стекле, Джун увидел на родительской кровати, прямо посередине, белый кулёчек. Сперва, не распознав в нём малыша в белой простынке, Ким повернулся всем телом к кровати, всматриваясь в это непонятное нечто. Из-за вновь воцарившемся в комнате сумраке пришлось сощуриться и наклонить голову немного вперёд, но и сейчас он вновь не смог понять, что же это такое. Осознание пришло в момент, когда мальчик подошёл
уже вплотную к кровати, а от белого свёртка послышалось тихое кряхтенье. Звук был похож на малыша, который вот-вот был готов заплакать, а потому, услышав его, Намджун наконец-то понял, кто же лежал на кровати, пропахшей воском и отцом. Быстро забравшись на кровать, Джун подсел поближе к малышу. Судя по закрытым глазкам, ребёнок всё ещё спал, однако сморщился и тихо кряхтел. Скорее всего, как подумал бы любой человек,
Чонгуку снится кошмар, который вот-вот нарушит его спокойный до этого сон. Допустить этого Намджун никак не мог, а потому, присев ближе к изголовью кровати и облокотившись на него спиной, мальчик взял младенца на руки и осторожно, очень бережно прижал к себе.
—Тише, маленький. Нельзя плакать, — прошептал Намджун, как можно осторожнее и бережнее покачивая названного брата в руках, стараясь успокоить его. Он часто видел, как так делали слуги со своими малышами, папы на улицах города и сам муж императора с Чонгуком. От воспоминаний в груди снова завязался узел, на который словно повесили крепкий булыжник, оттого он и тянул так больно.
—Ну же, перестань, Чонгук… Всё же хорошо, ты дома, — мальчик видел, что ситуация выходит из-под контроля и начинал паниковать. — Засыпай, маленький, ну же. Тебе нельзя просыпаться, Гуки…
—Джуни, давай мне, — услышал ребёнок тихий голос и поднял голову. На него, стоя у кровати с протянутыми руками, смотрел Соджун. — Давай, сынок. Я помогу тебе и нашему маленькому Гуки. Намджун взглянул на Чонгука в своих руках. Совсем не хотелось сейчас выпускать братишку из объятий, отдавать кому-то. Хотелось в одиночку, своими силами справиться, самостоятельно помочь младенцу. Однако видя, что Чонгук всё никак не успокаивается несмотря на то, что Джун попробовал всё, что умел и знал, он, всё же, аккуратно протянул мальчика к отцу. Альфа сел на край кровати и, забрав Чонгука из рук сына, перехватил его так, как держат новорожденных и младенцев. Намджун, конечно же, не знал, что именно он сделал не так, но увидев, что на руках у Соджуна малыш стал тише, хоть и не успокоился до конца, резко погрустнел, что не укрылось от глаз старшего альфы.
—Всё хорошо, сынок. Вот, смотри — тихо сказал мужчина, взглянув на старшего сына.
Намджун, хоть и не сильно охотно, взглянул на родителя, почти сразу переводя взгляд на ребёнка в его руках.
—Ты держал его так, что, если бы не простыня, голова Гуки спокойно бы запрокинулась назад, а этого допускать ни в коем случае нельзя. Когда держишь малыша, обязательно нужно делать так, чтобы его голова лежала на твоей руке. Вот как сейчас.
Понимаешь? — тихо объяснял Соджун, медленно и осторожно покачивая маленького на руках. Не смотря на то, что с сыном в детстве альфа проводил не так много времени, да и на руках его держал мало, мужчина в любом случае знал, как обращаться с такими маленькими детьми – в конце концов в деревне живёт, а там, как водится, чужих детей не бывает, все свои.
—Да, отец, понимаю, — кивнул Намджун, всё-таки прислушиваясь к словам мужчины и, кажется, запоминая что-то. — А где папа?
—Папа уснул, сынок. Я думал сейчас переложу осторожно Чонгука к стенке поближе, и папу принесу, рядышком уложу. А тут ты, помощник наш маленький, братишку успокаиваешь. Умничка ты у нас, Джуни.
—Мы теперь тут будем, да? — спросил Джун, придвинувшись поближе к отцу.—Да. Будем теперь вместе все жить – ты, Гуки, папа и я. Научу тебя
фигурки из дерева делать, на мечах драться, когда повзрослее станешь. А там и Гуки подрастёт, с тобой вместе учиться будет. И будет нас с вами папа наш любимый ругать, а потом кормить чем-нибудь очень-очень вкусным, — Соджун говорил, а сам в свои слова не верил.
Так легко всё было, так красиво на словах, тогда как на деле он даже не знал, переживёт ли деревня эту ночь. Соджун больше не был уверен в завтрашнем дне, не был уверен в том, что они смогут остаться здесь, в этом поселении, да и в этой стране. Но, несмотря ни на что, Соджун до последнего будет уверять сына, что ничего ужасного не будет. Не будет больше боли и страха, не будет больше побегов – будут только солнце, смех и радость. Просто, потому что Намджун его сын. И ни Намджун, ни Чонгук не должны были испытывать всего того, что уже испытали и ещё, к сожалению, могут испытать в таком раннем возрасте.
—А за что нас ругать? Мы разве плохие? — спросил Намджун, ложась рядом с отцом и сворачиваясь в комочек, обняв свои колени, прижатые к груди.
—Ну что ты, сыночек, конечно, не плохие. Просто у нас с вами папа строгий, серьёзный, а мы с вами…
—А вы у меня весёлые и активные, — хриплым то ли ото сна, то ли от слёз голосом сказал Хосу, тихо зайдя в комнату. — Будете тут бегать, беспорядок мне устраивать, не слушаться, а я за это ругать вас буду. —А мы с Гуки будем хорошими и самыми послушными, чтобы ты не ругался, — прошептал засыпающий Намджун и окончательно провалился в приятный сон, такой нужный ему сейчас.
В доме старосты
Успокоить народ и в простые времена было трудно. Один цепляется за слова другого, придумывая какие-то свои детали, третий ловил эти слова, принимая за чистую монету, и вот, уже через пару минут из обычной неприятности вырастает самая настоящая катастрофа. Так всегда было, есть, и, к сожалению, будет. Не потому что люди глупы, а потому что, как известно, у страха глаза велики. Вот и сейчас, в момент, когда половина деревни узнала о том, что их любимого правителя сгубили, когда узнали, что столица полыхала всю ночь, когда узнали, что людей как свиней изрезали, паника захлестнула народ с головой. Ведь это не обычная ссора соседей, не драка детей – это настоящая проблема, которая понесёт за собой не маленькие последствия, которых, собственно, люди и боятся. Тэхуну в какой-то момент показалось, что ему не удастся угомонить горлопанов. Конечно, ему было не в первой людей успокаивать, да и толк в речах перед народом он знал, но в такие вот моменты, когда разом всколыхнулась такая толпа, да и когда у самого сердце от новостей не на месте, удержать контроль было крайне трудно. Старосту в этот момент спасала и удерживало в здравом уме, с холодной головой, лишь то, что дома, прямо за его спиной, сидят его супруг и маленький сын, которые, слыша весь этот крик и ужас, наверняка напуганы не меньше, и хотят поскорее к нему – к Тэхуну. А это значило, что единственный выход – успокоить людей и разогнать их, наконец, по домам, чтобы не шатались по деревне и не пугали тех, кто либо не слышал об этой ужасной новости, либо не придали этому такого уж громадного значения.
—Тэхун, что случилось? — с порога спросил растревоженный Хёнсу, держа на руках зарёванного сына. Не желая вот так, сходу, в прихожей пугать супруга, Тэхун решил немного, совсем на чуть-чуть отложить разговор. Потому, молча качнув головой, будто говоря возлюбленному о том, что не ко времени этот разговор, альфа взял на руки малютку Чимина, который сразу же обнял его за шею. На улице стал накрапывать дождь, тихо и с перерывами постукивая по окнам.
—Мой маленький, испугали тебя криками своими, да? Ну всё, сейчас то хорошо дома. Тихо, прохладно, папа с отцом рядом. Всё, свет мой, не нужно ронять слёзки, — с лаской, с нежностью говорил альфа, стирая с по-детски пухлых щёчек сына слёзки.—Там шумели, — Чимин, сидя на руках, надул недовольно покрасневшие губки, указал пальчиком на дверь и, будто показывая, что ему было страшно, прижался щекой к плечу отца.
—Да, сынок, там люди кричали, — кивнул Тэхун поглаживая сына по волосам и идя к кухне, мельком поглядывая через плечо назад, чтобы понимать, где в эту минуту находится супруг.
—Плохие люди, — буркнул мальчик, сжимая в ладошках рубаху на плече отца. Альфа на это лишь тихо усмехнулся. А что ему сказать? Детская наивность сына, тем более в таком возрасте, пока ещё непоправима. У него нет серого, нейтрального. Кричат – значит плохие, обнимают – значит добрые. И несмотря на то, что в глазах Тэхуна это было глупо, из уст сына это звучало даже забавно.
—Давай-ка мы с тобой поспать ляжем, м, сыночек? Ты у нас наплакался, бедненький мой, вон и глазки уже слипаются, — улыбнулся альфа, свернув прямо перед кухней направо и зайдя в комнату, где спал их сыночек. Судя по тому, что ответа, яростного или недовольного «нет», и уж тем более дёрганий, Тэхун не услышал и не почувствовал, сын или и так уже спал, или был уже в полудрёме. Что ж, проверять альфа не стал, а просто уложил Чимина в колыбельку, подвешенную на крепких верёвках посреди комнаты, укрыл одеяльцем, тихонько поцеловал ребёнка в лоб и так же тихо вышел в коридор, где его ждал супруг.
Хёнсу не стал ничего говорить. За это Тэхун его очень любил – омега всегда знал, в какой момент стоит разговорить своего любимого, а когда в пору и помолчать. В трудные времена, когда альфа был готов опустить руки, сдаться, признать, наконец, что он не всесилен и что он не справляется, Хёнсу просто был рядом. Обнимал, стоя за его спиной у окна, за которым простиралась мгла, держал за руку, когда выходили куда-то за пределы дома, дела помогал решать, но никогда не пытался заставлять. Направлял, подталкивал, говорил, наставлял, но не заставлял. И Тэхун его за это любил. Вот и сейчас, видя, как вымотался от всего этого разговора с народом супруг, Хосу молчал. Взял его за руку, улыбнулся, едва приподняв уголки губ, и потянул супруга в их спальню.
—Мазь высохла, не впиталась даже, — всё-таки сказал тихо, почти сам себе, Хёнсу, сев рядом со своим альфой на кровать в их комнате и открыв баночку с желтоватой мазью.
—И в правду. Я и забыл о ней даже, — согласился парень, взглянув на зеркало омеги, лежавшее на столе. Оно, конечно же, отражение его не показало, но Тэхун примерно представлял то, что увидел бы, взяв его в руки. Погрузившись в свои мысли, староста даже не сразу почувствовал, как к его щеке, искажённой жутким ожогом, прикоснулись холодные пальцы любимого, которыми тот успел набрать мазь, пахнущую мелиссой. Хёнсу водил пальцами по ожогу нежно и медленно. Очерчивал по краю, аккуратно промазывал сердцевину, и вновь размазывал спасительную смесь по всему периметру. Вот уже
пять лет прошло с того дня, как этот ритуал стал тем, без чего нельзя было обойтись хотя бы сутки. Хёнсу всё это время самостоятельно варил мазь, дабы облегчить страдания любимого, а тот, в свою очередь, из раза в раз благодарил супруга за ласку, любовь и заботу. Но несмотря на то, что любовь сына и мужа наполняли Тэхуна целиком, взглянуть на себя в зеркало было для него большим испытанием даже спустя время, прожитое с этим жутким воспоминанием. Любые поверхности, которые могли отражать его лицо, альфа взглядом избегал. Не хотелось ему видеть то, от чего по спине липкий ужас расползался. Шрамы от огня появились на его теле почти сразу после того, как альфа занял свой пост. Большая ответственность и тяжкий груз свалились на него разом, будто лавина или воды бурной горной реки. Прошлый староста, к сожалению, скончался внезапно – просто не проснулся одним летним утром. Муж его, да и дети, отказались брать на себя ответственность такую, как ответ за целую деревню, так что стали все думать, кого же, всё-таки, поставить на этот пост. Долго выбирали, спорили, порой чуть ли до драк не доходило. И вот, из всех, кого предлагали люди, выбрали Тэхуна. Выбрали, потому как он был единственным, кто находил общий язык абсолютно со всеми и в любой ситуации, выбрали, потому как никогда он не опускался до оскорблений оппонентов, потому что не лез в драку и был спокоен, словно змей, ползущий средь камней и деревьев по своим делам. Все, почти единогласно, выбрали Тэхуна, а он и против не был – выбрали, значит будет он стараться оправдать надежды тех, кто верит в него. Да и к тому же, кто бы что не говорил, а за старосту сына отдавать замуж куда сподручнее, чем за простого сына кузнеца. Это и статно, и стабильно для любого родителя, так что родители Хёнсу почти сразу согласились выдать единственного сына замуж за его возлюбленного, вмиг ставшего старостой. Однако, не смотря на всеобщее решение, согласие и радость, находились голоса, горчившие всю эту сладостную пору. Никто не прощает выскочек. Никто не любит тех, кого делают лучше тебя. Вот и они не простили.
Это случилось за неделю до свадьбы Тэхуна и Хёнсу, под покровом ночи. Как на зло была жаркая неделя, ни единой капли не упало с неба, что было, очевидно, на руку заговорщикам. Как известно, сухая трава полыхает ярко и сгорает быстро, а значит и тело в ней сгорит за малое время. Тэхуна выманили из дома, сыграв на его человечности. Пойдём, мол, лошадь в овраг посреди леса свалилась, сами не вытащим, четвёртый нужен. И он пошёл. Пошёл, потому что по-другому он не мог. Животное ли, человек – не важно. Он бы помог, кажется, даже чудищу лесному, если б на то причина была. Дальше дело было за малым. Довели до оврага, что в 10 минутах от дома Тэхуна был, а там уж, не дав и вопроса задать, врезали дубиной по затылку.
Холод пронзил Тэхуна, словно ледяная игла, которую со всей силы вогнали в его тело. Впору было бы подумать, что он просто замёрз на земле, однако зародыш этой мысли исчез, притащив вместо себя адскую, невыносимую боль. Сознание вернулось к парню урывками, словно кто-то каждую секунду подбирал нужные мысли, рассуждения и воспоминания, делая это настолько хаотично, что можно было сойти с ума от перемены тона каждого пункта.
Разум вернулся к нему так резко, что он, распахнув глаза, от шока сделал глубокий вдох, тут же жалея об этом – часть его груди, с левой стороны, уже занялась огнём, и кожа начала обугливаться, от чего расширение грудной клетки принесло невыносимую боль. Тэхун, объятый пламенем, громко и болезненно застонал. Боль увеличивалась с каждой секундой, она росла столь быстро, что он был готов вновь погрузиться в холодное беспамятство. Однако боль была не только его врагом – она была и его спасением. Если бы не это всепоглощающее чувство, он бы точно отключился и больше никогда не встал. Но альфа был в сознании.
Он лежал в овраге, на песке, который, кажется, должен был быть холодным, однако отдавал лишь жаром. Над головой – клочок чёрного неба с едва видными проблесками звёзд – благодаря им он понял, что прошло не так много времени. Несмотря на то, что на деле от его пробуждения до спасения прошли считанные минуты, для него самого они тянулись, будто часы. Тэхун до сих пор помнил тот ужас, что он испытал, когда посмотрел на своё тело, пытаясь понять причину боли.
Огонь. Языки пламени, лизавшие его плоть, пожирали штанину и рубаху, вгрызались в кожу, будто стая голодных волков. Именно в этот момент, увидев свою смерть, что смотрела на него из-за огненных языков, инстинкт самосохранения, древний и могучий, взметнулся в нем, как раненый зверь. Парень попытался перекатиться, оттолкнувшись здоровой ногой от земли, но тело не слушалось, скованное шоком и болью. Каждый мускул в его теле кричал, требуя покоя, но разум, пытаясь бороться с паникой и животным страхом, взывал к действиям. Собрав остатки воли, что только были в нём в тот момент, Тэхун заставил себя приподняться, опираясь на пока ещё здоровую руку, до этого прижатую телом к земле. В глазах потемнело от того, как разом стало больно по всём теле.
—Тэхун, — из воспоминаний альфу выдернул голос любимого. Сейчас, когда он мысленно вернулся в тот день, в свой личный адский костёр, Хёнсу оказался той божьей рукой, что вытащила его в спасительную прохладу.
—Прости, душа, я что-то задумался, сам не понял даже, когда. О чём ты говорил? — Тэхун взглянул на супруга и слабо улыбнулся.
—О том, что Чимин очень испугался крика. Переживал за тебя, звал. Мы на кухне с ним были, так что ты вряд ли мог услышать, — Хёнсу осторожно взял левую руку мужа и провёл по ней пальцами, аккуратными движениями растирая мазь.
—Конечно, он же маленький совсем, не понимает ничего… Хотя, признаться, мне самому понадобилось время, чтобы понять, в чём там дело, — Тэхун медленно выдохнул, наблюдая за движениями Хёнсу, и начал рассказ. Говорил спокойно, тихо, не пытаясь кричать или выдавать свою тревогу, от которой так быстро билось сердце что тогда, на улице, что сейчас. А омега слушал. Молча, не дёргаясь, не пугаясь, делая вид, будто ничего необычного, ничего ужасного он не слышит. Он, точно кукла из драгоценного камня, держал всё в себе. Привычка, хоть и дурная – Хёнсу никогда не показывает своих эмоций сразу. Он сохранит, переждёт, накопит всё плохое и хорошее, что испытает, а потом выплеснет единым вдохом в объятиях любимого. Но не сейчас. Сейчас смолчать он не считал возможным.
—Опасно было привозить ребёнка сюда. Да, здесь их кров, здесь их дом, единственное убежище, но то же касается и всех нас. Никто из нас не сможет никуда убежать или уехать, если сюда нагрянут те, кому юный принц как кость в горле стоит. Мы-то, конечно, не выдадим несчастное дитя. Вот только и они не пальцем, глядишь, сделаны. Если смогли так легко дворец захватить, столицу спалить, то, скорее всего, на многое пойдут и многое смогут сделать, чтобы добиться правды. Дай бог просто дома пожгут, но ведь они и детей, и взрослых резать начать могут. А нет в мире страха большего, чем смерть людей.
—И что ж ты думаешь, Хёнсу? Отправить их с двумя детьми, один из которых напуган, ведь понимает куда больше юного принца, а второй ранен, без отдыха подальше отсюда? — спросил Тэхун, осторожно поймав руку супруга в свои ладони, тут же касаясь кончиков пальцев губами. — Не по-человечески это, душа. Нельзя так поступать с ними. Даже если их не будет здесь, где гарантия, что воины поверят нам на слово и пройдут мимо, никого не тронув? Где гарантия, что они не решат перерезать всех до одного, чтобы помучить?
—Нет такой гарантии, Тэхун. Но и нет гарантии, что они этого не сделают. Да и прав ты, прогонять нельзя. Всё-таки, не смотря на опасность, что привёз в себе этот малыш, он, возможно, единственное будущее нашего народа. Единственный, кто смог бы стать опорой для народа и единственный, кто действительно в праве на этот трон. И нам его терять никак нельзя. Ты прав, в дороге он может погибнуть даже раньше, чем их найдут воины этого пса, — отозвался омега, смотря на действия любимого с немой, всепоглощающей нежностью. —Вот и я о том. Остаться им нужно. Да, опасно это, а что тогда безопасно? Разве что смерть.
И им позволили остаться. Никто и слова против Соджуна и Хосу не сказал. Староста поставил народ перед фактом в тот же день, после дождя – семья Ким останется в деревне и будет жить там до последнего, пока не появится прямая угроза им самим или всей деревне в целом. Несколько недель все жили в страхе. На улицах друг с другом старались не говорить, чтобы быть вне дома как можно меньше, из деревни никто носа не высовывал, опасаясь нарваться на стражу и привести их к себе домой. В самих домах была тишина. Никто не пел, не смеялся, не было больше криков соседских или ссор молодых в шутку. Все боялись, что день этот может стать последним, а потому и встречали, и провожали его тепло, хоть и со слезами то ли страха, то ли облегчения. К Соджуну и Хосу никто не приходил кроме лекаря и Тэхуна с его семьёй.
Маленький Чимин, кстати, в первую встречу непривычно стих. Вечно громкий, говорливый малыш, которого хлебом не корми – дай только побегать с детьми, замер, увидев тогда ещё сонного Намджуна, вышедшего на кухню, и замолчал. И вёл себя так всё время, пока Джун не исчезал из его поля зрения. Родители на это лишь пожимали плечами – может просто новое лицо, потому мальчик и притих, пытаясь понять, чего от него ждать, а может просто запах мешал. В конце концов Чимин, в основном, играл только со сверстниками, у которых запах, присущий альфам и омегам, ещё не пробудился, а у Намджуна он, как раз, только-только появился и был довольно резким.
А потом приехал торговец. Он, не смотря на протесты своей семьи и не слушая предостережения соседей всё-таки уехал из деревни, чтобы продать свой товар и купить чего-нибудь для маленьких детей. В тот день все сидели как на иголках – никто не знал, вернётся ли он, а если и вернётся, то каким? Что с ним будет? Что увидит он в городе, который точно, все были в этом уверены, изменился с приходом к власти узурпатора? Он приехал тихо. Едва скрипели колёса телеги, тихо стучали копыта лошади. Так же тихо, боясь издать лишний звук, на улицу выходили люди. Выглядывали из-за ворот, смотрели, прижавшись к стёклам, молча провожали мужчину взглядом, или плелись следом вдоль чёрных борозд – ночью как раз выпал снег, который теперь налипал на деревянные колёса.
—Убери детей, — тихо сказал супругу мужчина, прижавшись губами к его виску. Омега сжал на секунду ткань его плаща, будто боясь, что, когда отпустит, муж пропадёт, но послушался – обернулся и аккуратно подтолкнул троих альф, копий отца, к дому. Те не стали спорить или упираться – умчались в дом, даже не осознавая причины такой гробовой тишины на улице. Людей было много
—В городе тишина. Улицы полные, людей куча, а голосов почти не слышно. Все ходят головы опустив, словно в трауре. На улице ни одного омеги, у альф лица серые, как после лихорадки, — заговорил через ком в горле Наым, сев на край телеги.
Люди слушали его внимательно, жались друг другу, пытаясь услышать и без того тихий голос альфы. В первой линии стоял Соджун. Он пришёл, как только увидел из окна телегу. Мужа оставил дома – с наступлением морозов с простудой слёг Намджун, от которого Хосу теперь не отходил ни на минуту. Мысли о сыне, который лежал сейчас в их комнате, укутанный в тёплую кофту отца, о младенце, который кричал всю ночь, словно предчувствуя беду, о муже, не выспавшемся и бледном от усталости и переживаний, не давали ему расслабиться ни на минуту. Ещё больше мрачно го Соджуна выбивало из колеи поведение соседа. Он смотрел или в землю, или на свой дом, то ли проверяя, чтобы его не слышали дети, то ли набираясь сил от вида родного дома, что, несомненно, было дурным знаком. Он видел или слышал что-то, что нельзя было сказать громко, так, чтобы услышали всё. И это пугало.
—Я смог поговорить только с парой продавцов рядом с собой. Они быстро ушли, потому многого я не узнал, — Наым заговорил после долгой паузы. Было видно, как его ломает изнутри противостояние. Он явно не хотел говорить, не хотел, чтобы соседи и друзья знали о том, что узнал он сам, но и молчать об этом он не мог.
Неожиданно альфа поднял голову и вперился глазами в Соджуна. Этот взгляд не был похож на ярость. Не был похож на ненависть. Его глаза, явно изменившиеся, не такие яркие, как прежде, выдавали его с головой. Всепоглощающая боль.
—Они детей убили. Кого утопили, кого просто зарезали. Маленьких совсем, от новорождённых до пятимесячных. Кто детей не отдавал, того заживо с ними в домах сжигали, — люди замерли. Соджуну на мгновение показалось, что он оглох, настолько тихо стало вокруг. А внутри всё похолодело. Ведь если бы Хосу не забрал Чонгука, этого не было. Дети были бы живы. И уже от этой мысли по спине потекли капли холодного пота. Как он только мог подумать о том, что было бы лучше, оставь Хосу ребёнка во дворце, на растерзание этим уродам?
—Омегам запретили высовываться на улицу без особой надобности. Никаких ярких цветов. Шестнадцатилетних будут каждый год увозить во дворец. Не подойдут – у родителей будет месяц, чтобы выдать их замуж. Иначе насильно выдадут за любого воина имперской армии. Омегам нельзя учиться. Нельзя самим выбирать себе жениха. Нельзя работать. После 9 вечера если омега выйдет на улицу, получит тридцать ударов кнутом. Восемь нарушений – смерть. Без возможности оправдаться. Сиди дома и служи мужу называется. Альфы... Семнадцатилетние отправляются каждый год на трёхлетнюю службу в столицу, точнее в то, что от неё осталось. Торговцы говорят, там капищ больше, чем целых домов. За неповиновение и отказ от службы смерть на месте. Да и то, что сын вернётся с такой службы домой, совсем не обязательно. И то, это лишь малая часть. Там наказаний больше, чем благ. Взгляд в глаза страже – плеть, громкий крик – плеть, побег от мужа – плеть или вообще смерть. Избивать мужей теперь не запрещается, ибо омега – собственность мужа. Если каждые полгода город не будет присылать в столицу нужную сумму налога, будут казнены любые десять человек из народа.
Дослушать рассказ торговца Соджун не смог. На его плечо легла рука друга и в следующее мгновение парень медленно, заторможенно развернулся под напором Тэхуна.
—Наслушался уже, — прокомментировал внешний вид друга альфа и, окинув взглядом толпу, которая, судя по всему, ещё не отошла от шока, потянул Кима подальше от места, которое было готово взорваться с минуты на минуту, словно пузырь на болоте.
—На кой чёрт, Джун? Тебе проблем мало, я понять не могу? И так сын дома болеет, ты себе ещё одну проблему на голову нашёл, — критиковал Тэхун, идя к дому Соджуна и поправляя меховой воротник ярко красного плаща. — Тебе сейчас о семье надо думать, о муже своём, а не о чужих, тебе незнакомых горожанах. —Как ты себе это, интересно, представляешь? — вырвавшись из оцепенения спросил мрачный альфа, убирая руки в карманы штанов и смотря в сторону. — Я тебе удивляюсь, честно. Чёрт знает что происходит, людей как свиней на скотобойне режут, детей, Боги великие, топят, режут, жгут, а ты так спокоен, словно всё, что я только что назвал, это враки и не более!
—Ты не ерепенься давай! — не сдержавшись рявкнул Тэхун, круто развернувшись и схватив одной рукой друга за грудки плаща. — Не ты один такой сострадательный, у меня вас вон, пол деревни! И всем только дай повод истерику развести, да языком почесать! Нет у тебя права такого, ясно? Кто угодно сейчас может в панику впасть, у кого угодно срыв может случиться, но мы с тобой никакого права не имеем руки опускать и ныть сидеть, оплакивая зазря загубленные души! — Тэхун говорил быстро, не теряя зрительный контакт и ни на минуту не ослабляя хватку. Ткань в его руке натянулась и Соджун, чувствуя эту силу, непроизвольно сделал небольшой шаг вперёд, чтобы расстояние между ними не мешало ему так сильно. — Я спокоен, потому что за людей ответ несу. Я спокоен, потому что потеряй я контроль хоть на секунду, пламя не удержится и полыхнёт так, что сотни лет тушить будем! Меня на место старосты народ поставил, меня тут главным назначили, и, если поставили, я стоять буду, пока не сдохну! А ты нюни не имеешь права распускать, потому что на твоих плечах сейчас двое детей и муж! Они твоя надежда и сила сейчас, один из твоих детей - ангел, посланный нам во спасение тех самых загубленных душ! А если ты, сопля, посмеешь хоть на мгновение руки свои опустить, посмеешь опору потерять и на мужа всё свалить, я тебя живьём в землю зарою, ты понял меня? И вот там тебе уж точно тяжело будет! — Тэхун отпихнул Соджуна, уперевшись ладонью в его грудь, и, развернувшись, пошёл дальше, оставляя за собой на снегу чёрные следы – мокрый свежий снег даже сейчас лип к подошвам.
—Эй, Тэхун! — опомнился через пол минуты Соджун, сорвавшись с места и быстро нагоняя старосту. — Ну ты что так, с горяча-то рубишь?
—А как надо? Мягко, по капле? Так ты скажи, я тебя вон, к двум лошадям привяжу и обеих змеёй пугну, они, чай, медленнее голову твою бестолковую оторвут, — мрачно ответил парень, сначала посмотрев на Кима, а потом толкнув дверь во двор дома.
Дом встретил альф тишиной. Не было слышно голосов, не плакал младенец, и даже котёнок, подобранный на днях на улице Намджуном, ещё до того, как он свалился с простудой, молча сидел у двери в родительскую комнату, то и дело меняя позу для сна. Соджун мельком глянул на зверёныша, про себя замечая, что тот успел отъестся за прошедшие в доме дни и теперь совсем не выглядел как забитое и несчастное животное.
—Ну, что сказал? — нарушил тишину прихожей Хосу, выйдя на звук открывшейся двери. Котёнок, услышавший голос омеги, встрепенулся, встал на лапки и, прижавшись к ноге парня, протяжно мяукнул. — Здравствуй, Тэхун, — опомнившись кивнул омега старосте в знак приветствия и поднял животное на руки.
—Да что он сказать-то мог, — сдавленно и как-то тихо ответил Соджун, стыдливо отведя взгляд в сторону, будто виня себя за слабость, и, прежде чем повесить плащ на крюк, слегка вздрогнул. Сознание само рисовало в голове те картины, что описал несколько минут назад торговец, от чего стало и вовсе тошно. —Плохо всё. Плохо и даже хуже, — ответил за друга Тэхун, положив руку на плечо Соджуна, однако в подробности вдаваться не стал, не видя в этом такой уж необходимости. — Но это не ваша проблема. Даже, знаешь… Это уже ничья проблема. Нет проблемы больше. Теперь это наша обыденность. Наша новая реальность, наш новый, уродливый мир. И с ним нам так или иначе придётся смириться, — альфы тихо прошли в небольшой коридорчик, ведущий к комнате родителей, и хозяин дома закрыл дверь, чтобы не впускать ещё больше морозного воздуха.
—Как Джун? Смог уснуть? — тише спросил Ким, подойдя к супругу. Теперь тревога за сына застилала охотнику глаза и заполняла его разум и душу. Тэхун был прав – сейчас важнее всех на свете Соджуну была его семья.
—Кое-как, — кивнул Хосу, машинально поправив воротник рубахи мужа и, посмотрев на Тэхуна, почти сразу отвернулся к окну, будто пытаясь увидеть в нём ответ на мучащий его вопрос.
—Перестань, родной. Поздно уже убиваться, — как можно мягче сказал супругу Соджун, осторожно положив ладонь ему между лопаток.
—Что нам теперь делать? Бежать? Ждать? Боятся? — тихо, можно даже сказать, что еле слышно спросил
омега, опуская котёнка на пол, на что тот протяжно мяукнул и юркнул в комнату через приоткрытую дверь.
—Жить, — как-то слишком спокойно для такой ситуации сказал староста и Хосу дёрнулся. Такое простое,
такое родное и прекрасное слово сейчас казалось ему не просто неуместным, а даже невозможным. Как, как они могут сейчас просто жить, когда в любой момент за ними могут прийти? Как можно забыть о том ужасе, что пережил и он сам и его маленький сынишка, как вообще можно помыслить о спокойствии, о жизни?
—Хосу… Тебе нужно просто принять это как факт. Да, так случилось. Да, погибли люди. Да, Чонгук, — Тэхун замолчал на секунду, прислушиваясь к звукам, а потом продолжил, — потерял своих родителей. Но ты не изменишь этого. Ты не вернёшься назад, ты не остановишь узурпатора и не спасёшь наших прекрасных правителей. Нельзя жить волнениями о прошлом. Сейчас в ваших с Соджуном силах дать мальчику то, чего его лишили. Вы можете дать ему детство и семью, но лишь отпустив то, что случилось. Да, придётся жить, в любой готовясь бежать вместе с детьми подальше отсюда, но сейчас нужно жить. И другого выхода у вас нет. И Хосу, посмотрев в глаза мужа, будто ища в них такие же согласие и уверенность, молча, согласно кивнул. Староста прав.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!