Любовь к родине (Ирса/Иззи)

      Кто бы что ни говорил, а Иззи любит свою родину. Для изгнанной из Рода с позором — даже слишком сильно.       Любит, когда едко отвечает на нападки мужланов и отбивается от загребущих рук. Любит, когда лезет в драку за честь Империи на Севере и на Востоке — за годы странствий уже сбивается со счёту, сколько раз уходит от ударов топором и кнутом. Но особенно сильно любит, когда доводит не-имперских женщин до слёзных выкриков языком, «который следовало бы укоротить». Совсем как учила тётушка, ещё когда была жива.       Ирса становится очередной целью. Язычница и высокомерная хамка — внутри всё кипит от жгучего желания напомнить её место. Ещё и приятное с полезным выйдет совместить: женщины у Иззи всё-таки давно не было.       Изучить повадки, зацепиться за благородство — истинное, не наигранное, наивное даже, — поддержать её во время совещания… Притворяться той, кем не являлась, Иззи не впервой. Актёрского таланта ей не занимать, как и лицемерия — все аристократы играют на публику. Не восточной дряни упрекать в этом кого бы то ни было.       Иззи хватает нескольких часов, чтобы вывести Ирсу на чистую воду. Медведь, кто бы мог подумать! О превращениях она слышит краем уха, давно, когда сама молоденькая и несмышлённая. Забавно, как жизнь может повернуться: сказки оказываются былью, а предрассудки постепенно отступают. О последнем думать страшно и противно. Эдак и признать, что и в восточнице есть что-то хорошее, недолго. На пропавшей способности звать Ирсу дрянью даже в мыслях Иззи не зацикливается.       Ирса, однако, кажется такой одинокой и несчастной, когда говорит о звере-душе, что внутри скребутся давно забытые сочувствие и желание помочь. Иззи понимает её слишком хорошо — своей идеальной семейке она перестаёт быть нужной примерно в том же возрасте. И иллюзии рвёт с корнем тогда же. Восточной девочке самое сложное ещё предстоит.       Свои кровные сто пятьдесят золотых за зелье для Ирсы она отдаёт почти без сожалений.       Осознаёт это, впрочем, лишь сидя на её кровати, после того, как убедила принять себя такой, какая есть. План влюбить в себя, соблазнить и бросить вымывается из сознания — Иззи ловит себя на крамольной мысли, что Ирса ей нравится. Нравится жажда справедливости в раскосых глазах, восточный акцент, сложная причёска и искренность, которой сама Иззи лишилась уже очень, очень давно. А крутые бёдра, одежда непривычного покроя и властные жесты так и вовсе заставляют колени вожделённо разъезжаться.       Мать выписала бы ей плетей за это — и была бы права.       Иззи ложится на чужую кровать; выдыхает в тишину подземелья протяжное ругательство, чего обычно себе не позволяет. Она влипла.       И любовью к родине тут не оправдаешься.