Часть 1

День с самого начала не задался. Их чуть не поймала полиция. Но скрылись бысто, так как знали весь Петербург как свои пять пальцев. Карамора их повёл в большое здание, наверное заброшенный или недостроенный склад. Лилино скуластое личико было бледно, а большие, будто стеклянные глаза смотрели испуганно. Пётр сжал её маленькую ладошку в своей. У него на душе было какое-то нехорошее предчувствие. Сегодня, именно сегодня, явно произойдёт то, чего он, возможно, боиться больше всего. Каразин из всей группы был более-менне спокоен, а Игорь — самым мрачным. Они поднялись по полусгнившей лестнице на второй этаж, прошли по коридору и завернули в боковую комнату. Здесь мигала жёлтым ядовитым светом лампочка. Вдруг Игорь поднял пистолет. И целился прямо в лоб Караморы. Тот лишь приподнял бровь в недоумении. «Какое самообладание!» — в восхищении подумал Верховенский. — Товарищи! — громогласно начал Игорь — В нашем кругу завёлся предатель! И этот предать — Карамора! — А ты это с потолка взял? — спросил тот. Игорь побагровел и приблизился к Каразину. И когда между ними оставалось несколько шагов, гневно громко прошептал: — Я своими глазами видел, как ты брал деньги у Симонова! Карамора усмехнулся. — Ты дейсвуешь неправильно. Во-первых: ты не предупредил группу, что готовиться бунт. Во-вторых: ты меня не обезоружил. Тогда Игорь озлобленно на него зыркнул, и грубо выхватил из-за пояса Каразина пистолет. В общем то, все потихоньку в группе начали приходить в себя. И почти все подняли пистолеты. Правда, кто-то перешёл поближе к Игорю, а кто-то остался у Караморы за спиной. Верховенский верил и не верил Игорю. Он уважал Каразина и восхищался им как сильным лидером и истинным анархистом. И он конечно, не верил, что Карамора брал взятки… Но в голове назойливый голосок так и нашептывал: «А вдруг он прав? Вдруг Карамора в самом деле имел деньги от следователя? Вдруг он вас предал?» Но он остался всё же на стороне Каразина. Он твёрдо держал поднятый пистолет. Тем более, на него с такой надеждой смотрит Лиличка… Её стрекозиные глаза кажуться теперь ещё больше, и её руки немного дрожат… Но она, как и Пётр, всё же верит в Каразина. Вдруг Карамора выбил из рук Игоря пистолет и отбросил того к стене, ловя своё оружие на лету. Тут-то и началась перестрелка. — Пётр! — неожиданно, тонко и громко вскрикнула Лиля. Верховенский побледнел и скорчился, выронив из рук пистолет: пуля попала ему прямо в живот, пройдя насквозь. Сознание затуманилось и он упал. Из раны шла горячая кровь, она подступала к горлу, сдавливая его, из-за этого дышать становилось труднее. Лиличка нагнулась над Петром. Из глаз текли слезы — Петя… — прошептала она. Лампа замигала ещё чаще, и в наступившей тишине слышались шаги. Они всё приближались. И вот в жёлтом свете появился человек. В его руке вертелась чёрная трость. На бледном лице играла ухмылка… Карамора ещё во время короткой перестрелки затаился за другой дверью, что вела в длинный узкий коридор. Он слышал и возглас Лили, и шаги, но потом он услышал то, что заставило его душу уйти в пятки, хоть он и был не из трусливого десятка. Он услышал душераздирающие крики, выстрелы, и будто бы рык дикого зверя. Всё это продолжалось минут десять. Потом снова гробовая тишина. Он выдохнул и аккуратно выглянул за дверь, а затем вошёл в комнату. Весь пол и часть стен, даже потолок был в алой, свежей крови. Вся его группа была убита. Некоторый трупы были разорваны на части. Вдруг он услышал страннные звуки с потолка: чуть ли не на него самого свалилось ещё одно окровавленное тело. Каразин поднял голову и ахнул. На него с потолка смотрел человек. Который стоял на нём ногами, так же спокойно, как и Карамора на полу. Карамора вскрикнул и отскочил на метр, потому что на то место, где он сейчас стоял спрыгнул тот самый субъект, что сейчас висел вниз головой. Он спокойно выпрямился. На вид вроде и обычный мужчина, только всё его лицо было запачкано в чужой крови. Каразин мгновенно прицелился и выстрелил пять раз. Незнакомец схватился за лицо руками. — Вообще-то больно… — произнёс он. Карамора вылупил на него глаза. «Что за монстр… " — пронеслось у него в голове. На лице другого теперь были следы от пуль, что ужасно исказили его облик. Но раны прямо на глазах затягивались. Нервы у анархиста не выдержали, и он, развернувшись, бросился вон из комнаты. Он бежал, что есть духу, путался в коридорах и пролётах, и на его изумление, куда бы он не попал, везде его встречал знакомый, тот самый человек… Бывало, он появлялся прямо перед Караморой, и тот еле успевал остановиться, чтобы не врезаться. А потом снова бежал, бежал, бежал… Вскоре анархист совсем выдохся. Тем более, Каразин попал в тупик. И снова в голубом свете Луны возник навязчивый незнакомец. Он медленно приближался, и его шаги отзывались гулким эхом по всему зданию. Карамора напряг голову. Нет, с мыслью, что он сейчас умрёт, смириться не в его характере. Вдруг он услышал тихое журчание у себя под ногами. Ну конечно… Каразин со всей силы начал бить ногами по трухлявому полу. Наконец, одна доска треснула, за ней вторая и пол провалился. Каразин тут же оказался под водой… Человек, что остался снаружи, подбежал к дыре и напряг слух. Но кроме звуков взволнованного подземного канала он ничего не слышал. — Потонул… — тихо прошептал он. И облегчённо вздохнул. Он медленно поднялся наверх и решил напоследок заглянуть в ту самую комнату. Всё осталось, как было: кровь на вертикальнных и горизонтальных поверхностях, разорванные тела революционеров… Но где-то в углу он услышал тихие стоны. Мужчина прислушался. Так и есть. Он оглянулся и нашёл, кто стонал: это был какой-то молодой парень. Человек подошёл и нагнулся над ним. Глаза у того были такими затуманенными, грустными… Он лежал в луже крови. Чуть ниже груди багровело безобразное пятно. Ранен, наверное, навылет во время той перестрелки, что началась ещё до того, когда он вошёл сюда. И такой молодой… Совсем ещё юноша, не больше восемнадцати. И сам он такой тоненький, хрупкий… Никак не похож на революционера. И так жалобно стонет… Наверное, больно умирать. — Какой милый мальчик… — тихо произносит мужчина — Даже жалко тебя, умрёшь таким молодым… — он задумчиво отводит взгляд в сторону — А может и не умрëшь? Мелькнул в глазах незнакомца странный огонёк… Серый свет утра. Солнца нет, накрапывает мелкий дождь. Типичная омерзительная ноябрьская погода в Петербурге. Пётр сжался под тёплым одеялом. Он проснулся совершенно случайно, и никак не хотел открывать глаза. Но тут перед глазами замелькали картины вчерашней ночи и он всё-же разлепил веки. И тут же сел в кровати, и взглядом, полным изумления, осматривал комнату, в которой находился. На высоком потолке лепнина и старинные росписи, тяжёлые бархатные шторы обрамляют большие окна, на полу пёстрый ковёр, на стенах потемневшие от времени картины. Он впервые видел эту комнату, и не мог понять, как он тут оказался. Однако это не сон, потому что подобных снов Верховенскому никогда не снилось, и вообще ему мало что когда сниться. Тут он вспомнил, что был ранен. Пётр потрогал место, куда попала пуля, и с удивлением отметил, что во-первых: на нём было чистое, совершенно новое, свежее бельё и во-первых: от раны не осталось ничего, даже малейшего шрама. «Что за чертовщина.?» — подумал Верховенский Тут тяжёлые дубовые двери распахнулись и в тёмном проёме появился человек. На вид ему было не больше тридцати, и он был невероятно красив: такие чёрные, блестящие волосы, совершенно белая кожа и яркие голубые глаза будто бы светились из-под соболиных бровей. На лице незнакомца мелькнула улыбка. — Доброе утро — произнёс он бархатистым, тягучим как мёд, голосом. — Кто вы? — нахмурил брови Верховенский. Мужчина как будто не услышал вопрос, подошёл к окну, и посмотрел на серое небо, но потом резко повернул голову и ответил: — Князь Николай Всеволодович Ставрогин. А вас как зовут, молодой человек? — уголки его губ снова поползли вверх. Юноша посмотрел на него настороженно и недоверчиво, но всё-таки сказал: — Пётр Степанович Верховенский — Вот и прекрасно, Пётр Степанович — произнёс тот, шире улыбнувшись, и подошёл ближе к Верховенскому — Я хотел бы пояснить несколько моментов, а если у вас будут вопросы, я отвечу. «Что всё это значит?» — мелькнула мысль у Петра, но он молча продолжал внимательно наблюдать за Ставрогиным. — Так вот, — начал князь — Во-первых: я конечно, очень сожалею, но вся ваша группа погибла нынче ночью… Глаза у Верховенского округлились, а потом медленно опустились. Как так?! — Даже Карамора? — спросил он тихо. — Если я говорю все, значит все. И этот Карамора тоже. И ещё одно: так как вы были ранены смертельно, ничего не оставалось другого, как обратить вас в вампира. — продолжал как в чëм не бывало Ставрогин. — ЧТО?! — вылупил глаза Верховенский. — Да, в вампира — посмотрел на него в упор тот. Пётр медленно покачал головой. Какой ещё вампир?! Что за бред?! — Ну то что, вы не верите, это вполне логично… Однако это так — широко улыбнулся князь, показывая все свои тридцать два. Верховенский неожиданно вскрикнул: форма клыков у Ставрогина была совершенно неестественной, очень похожей на звериную… — Ну что вы кричите? — снисходительно усмехнулся тот — У вас такие же… В глазах Петра мелькнуло отчаяние. Он прощупал верхнюю челюсть и побледнел как полотно: у него были такие же клыки. Его голова бессознательно опустилась на подушку. Он закрыл лицо ладонями. И весь как-то сжался, будто стал ещё меньше. И тут из него вылетел всхлип. За ним другой. Он старался сдержать слезы, подавать своё отчаяние, но оно полностью заполняло грудь, не давало свободно дышать, забивало голову ужасными мыслями. : «Совсем один остался»… «Все погибли, кроме тебя»… «Монстр»… И много других подобных. — Верховенский… — тихо произнёс Ставргин — пожалуйста, успокойтесь… И перестаньте реветь, как девица. — в его голосе была слышна нотка осуждения. Но он не мог просто взять и успокоиться прямо сейчас! Ничего не слушалось его, горькие слезы текли по щекам, дрожь во всём теле и неожиданное осознание одиночества… Князь молча смотрел на Петра. В глазах у него появилась даже какая-то жалость к бедному юноше, и сердце вдруг неожиданно сщемило в странном чувстве… И он, глубоко вздохнув, вышел из спальни, оставив Верховенского наедине с самим собой. Пётр давно хотел отучиться плакать. Потому что считал, что революционеры не плачут. Но каждый раз всё тоже самое: сердце сжимает и сдавливает ужасная, режущая боль, что заполняет собой всё, подползает к горлу, не давая сделать лишнего вздоха и выходит через глаза. Поэтому он иногда зажмуривал их сильно-пресильно, чтобы не дать слезам выйти наружу. Каразин, видя это, его никак не осуждал, понимал и успокаивал. Верховенский из разу в раз старался не дать этому выйти на поверхность, он делал всё, чтобы подавить в себе это. Но нет… Чувства всегда одерживали верх над разумом. И сейчас снова эта тупая боль. И остановить её Пётр не в силах. Но всхлипы становятся всё тише: он начинает потихоньку успокаиваться и приходить в себя. Верховенский встал с постели и подошёл к большому зеркалу, что стояло около шкафа и ещё раз внимательно рассмотрел свои клыки. От этого вида его передëрнуло. Пётр задумался, смотря в пол: что ему делать? Сейчас он один. Абсолютно один. Группы больше нет. И он не знает, что будет дальше. Но он помнит долг революционера. И решает что его единственный выход: покончить с собой. На самом деле внутри у него при одной этой мысли всё трепещет в страхе. Но всë-таки придётся. Потому что дальше пути нет. Вопрос только в одном: как это сделать? Выпрыгнуть в окно? Зарезаться? Повеситься? Третий вариант наверное, самый простой. Осталось найти верёвку. Или что-то наподобии. Верховенский внимательно осматривает комнату в поисках чего-то длинного и крепкого. Ага! Кажется, нашëл! Шторы стянуты шёлковыми шнурами, а как известно, шёлк: материал крепкий, так что вполне подойдëт. Главное, чтобы не был слишком короткий. Но шнур оказался нужной длинны. Правда, руки немного дрожат: всё равно страшно, хотя он уже и принял точное и твёрдое решение. Пётр в последний раз посмотрел в окно. Тяжëлые капли врезались в мутное стекло, стекали вниз и исчезали из поля зрения. Чем-то похоже на его судьбу: он тоже когда-то имел смысл жить, но сейчас полностью разбит. Потом он умрёт, его кинут в чёрный ящик, закопают в глубокую яму и забудут навсегда. Однако Верховенский выходит из своих мыслей и осматривает потолок. В некоторых местах он замечает крючья: видимо, на них раньше висели люсты, но мода поменялась и теперь есть лишь одна, по центру. Один из крючков как раз почти над кроватью. Идеально. Юноша аккуратно опирается одной ногой высокую спинку. Та кажется устойчивой и достаточно широкой, чтоб на ней стоять, но элементы сложной резьбы мешают. Он выдохнул и становится второй ногой. И чуть не теряет равновесие. Но устоять удаëться. Пётр находит наиболее удобную позу и начинает своё дело. Итак, он крепко привязал шнур к крюку. Сделал петлю. Остаётся самая малость. Однако, самая страшная. Чувство такое, будто стоишь на краю чёрной и глубокой бездны и в любой момент можешь сорваться. Он сглатывает ком в горле и медленно надевает петлю на шею. Сердце стучится бешено. Страшно, очень страшно. Всего шаг. Один шаг в бесконечную бездну. И всё. Верховенский зажмурился и сделал его. Петля тут же втянулась на шее тесным кольцом. Он дёрнулся. Потом ещё раз. Но дыхание не сбилось, дышаться, как ни странно, достаточно свободно, только мешает шнур на шее. Он как туго завязаный шарф. Может, он что-то не так сделал? Почему он не чувствует никаких признаков смерти? «Вот чëрт! — ругается по себя Верховенский — Почему я не умираю?!» Висеть становится вообще не удобно. Но теперь вопрос, как выбраться? Он старался ослабить узел, но в его положении это было не невозможно. Вылезти из петли тоже никак не получится. Остаётся лишь обо что-то опереться ногами, и там уже высвободиться. Хотя бы о ту же спинку кровати. Верховенский прикладывает все усилия, чтобы получше раскачаться. И ещё как назло, он спиной к этой спинке, а глаз на затылке у него нет, так что придётся действовать вслепую. Первые попытки не увенчались успехом и он лишь поцарапал себе ступни об острую резьбу. Но вот, наконец-то ему удаётся уловить момент, Пётр упирается ногами о твёрдую поверхность и выскакивает из петли. Но равновесие удержать не может и падает на пол. — Ай. — потирает ушибленный затылок Верховенский. Голова ударилась прямо об эту чёртову спинку. Как больно! И кто вообще придумал такую сложную, а главное, острую резьбу на спинке кровати! Пётр поднимает голову. Вверху болтаеться петля. Нет, вешаться он больше не будет. Условий подходящих вообще нет. Да и голова теперь после удара так неприятно гудит. Он зажмуривает глаза и всё ещё держиться за ушибленное место. Вдруг двери открываются. Верховенский поднимает голову. Это был Ставрогин. Вот чëрт! Не хватало ещё и свидетелей… Князь с изумлением смотрит на сидевшего на полу Петра, потом смотит на шнур, свисающий с потолка. Спустя несколько секунд на его губах засветилась усмешка. — Вы серьёзно? — спрашивает он насмешливым тоном. Пётр хмурит брови и встаёт с пола. — Да — отвечает он коротко, сложив руки на груди. — Тогда должен вас огорчить: вампира может уничтожить только серебро. А у меня его нет. — произносит Николай Всеволодович в том же духе — Да и зачем вы, кстати, решили себя убить? — Потому что не вижу смысла жить дальше. Я не знаю, ради кого или чего мне жить. — тихо отвечает Пётр. — А для самого себя разве вы никогда не жили? — складывает брови домиком Ставрогин. — Никогда. — Правда? Но как вы тогда жили до того, как вступили в революционеры? — всё ещё в удивлении спрашивает князь. Лицо Петра почему-то вдруг сильно бледнеет. Видимо, Ставрогин задел его за то, о чëм он не хотел вспоминать. — Ради сестры — сдавленным тоном произносит наконец он. Неожиданно от его решимости и наглости не остаётся ничего: перед князем снова оказывается хрупкая и чувствительная душа юноши. — У вас… Есть сестра? — тихо спрашивает Николай Всеволодович: от его язвительности тоже не остаётся и следа. — Была. И я её очень любил. Она была сущий ангел, но с самого рождения очень болезненной. — всё также тихо говорил Верховенский — Наша мать умерла сразу после родов. А отец нас бросил. Я о нём ничего больше не слышал и слышать не хочу. Здесь, в Петербурге, нас воспитывала одна женщина, но и она тоже умерла. Тогда я стал работать. Мне было четырнадцать, сестре — восемь. Мы были очень дружны, и всегда поддерживали друг друга. Но полтора года назад она тяжело заболела. И её положили в Обуховскую больницу. А вы, наверное, знаете, что это за больница такая. Туда кладут не лечит, а умирать. И она в самом деле умерла спустя 5 месяцев. — Пётр сделал паузу. Ставрогин всё это время стоял молча и слушал. Он слышал много подобных историй, но обычно все они никогда не трогали его сердце. А сейчас он видит перед собой этого хрупкого мальчика и у него к нему проснулась жалость. Неужели, неужели он правда всё это пережил за свою такую короткую жизнь? — Но потом я устроился работать в один магазин. Там я и встретил Карамору. И он вселил в меня как будто новую жизнь. Так странно… — продолжив Пëтр, горько усмехнулся- Я с самого начала почувствовал в нём человека, на которого я мог положиться, того, кто меня понимал. Его слова про революцию, про переворот рождали во мне второе дыхание и светлую надежду на что-то хорошее… Но вот я снова один. Снова… — в глазах блестели слëзы. — Тогда я понимаю вас… — задумчиво произнёс Ставрогин — Тяжëлая судьба. Но может, именно поэтому вам и дан второй шанс.? Пётр отрицательно покачал головой. — Нет. Если я решил, что убью себя, значит убью. — Ну я же вас спас не поэтому чтоб вы тут с собой покончили — чуть сдвинул брови князь. Эта упёртость и упрямство ему не нравится. — А почему тогда? — спросил Верховенский. — Хм… — задумался Ставрогин. Как ни странно, но себе этого вопроса он ещё не задавал — Наверное, потому что вы ещё слишком молоды, чтоб умирать? — В моей группе была семнадцатилетняя девушка. Чего же вы её не спасли? — задал ещё один вопрос тот. — Наверное, потому что у меня было задание — уничтожить группу, и когда я пришёл туда, я подумал если честно, что вы уже мертвы. Поэтому я убил всех. А то, что вы были ещё живы, я заметил не с первого раза. — Подождите… Так это вы убили всю группу? — изумился Пётр. Точно… Он же ему ничего не рассказывал. — Я же говорю: задание такое было… — сказал немного небрежно князь, но не окончил. Верховенский вдруг посмотрел на него с ненавистью и отвернулся. Ожидаемая реакция. — Ну раз у вас было задание: убить всю группу, то почему я не умер? — Я не знаю… — вздохнул Ставрогин и тихо подошёл к юноше, докоснувшись до его худого плеча — Может… Вы мне понравились. Верховенский резко обернулся и с изумлением уставился на князя. В этих голубых светлых глазах мелькало очень много чувств, но ни одного слова не вылетело.