Принять себя

В воздухе тяжким грузом повисает молчаливое напряжение, вызывающее странные смешанные чувства в груди и увеличивающуюся в геометрической прогрессии моральную боль в перемешку с тоской. Брэдли долго не решается заговорить первым. Ему слишком тяжело подобрать те слова, которые сейчас должны полностью разрушить его даже толком не начавшиеся отношения, если их вообще можно таковыми назвать. Брэд с опаской и страхом поднимает глаза на Макса, который выжидающе пилит его любопытным взглядом. Макс совсем не знает о том, что именно Брэдли хочет ему сказать. Но он глупо и наивно ждёт начала диалога, хлопая своими большими глазами. Пытается быть ближе, неловко клеится, но остаётся отверженным, ведь его тактично и мягко отталкивают от себя, показывая, что сейчас совсем не до объятий. Макс влюблён по уши. По нему это было заметно давно. Сейчас это видно наиболее ярко. И Брэдли даже больно в определённом смысле видеть эту любовь в глазах Макса. С одной стороны, она вроде как адрессована ему. С другой же, Брэд вполне понимает, кого в нём видят. — Ты хотела что-то сказать? — Макс не выдерживает и спрашивает, ведь молчание между ними затянулось слишком уж на долго. И то, как он обращается к нему в женском роде, режет слух и сердце похуже ножа. Хоть Брэдли и привык всю жизнь слышать это отовсюду, сейчас это как-то особенно неприятно воспринимается. — Да, — выдыхает через нос он, а после медленно, но глубоко вдыхает, наполняя легкие воздухом под завязку, будто ему нужно сказать так много. А слов на самом деле как не было, так и нет. В голове до раздражающего звона пусто, — В общем, Макс... Нам не стоит быть... такими близкими, — Брэдли не может сказать "Нам нужно расстаться" потому что они и не начинали встречаться официально. А как иначе сказать, не знает. — В каком смысле? — Макс чуть отклоняется назад и ошарашенно приоткрывает рот, боясь, как огня, того факта, что понял всё с первого раза. Хочется верить, что это ему лишь показалось, — Бриджит... Я что-то сделал не так? — Макс тускнеет прямо на глазах, становясь похожим на побитого жалобного щенка. — В прямом, Макс! — Брэдли восклицает на нервах, когда слышит это имя. Снова. Опять оно. Как он от него устал... Хочется сжечь и уничтожить любое упоминание об имени, которым его назвали при рождении. Но сейчас Брэдли не может в полной мере показать всего своего презрения к нему. В конце концов, все давным давно привыкли так его называть. И никто не видит в этом ничего такого плохого кроме самого Брэдли. Он загнанно дышит, будто его только что током ударило. Макс пытается приблизиться, коснуться, взять за руки, чтобы успокоить и всё стало лучше. Но получает лишь отвержение снова. Брэдли не хочет сейчас никакого физического контакта. — Прости. Ты ничего не сделал, правда. Просто мне... мне кажется, что нам не по пути, — Брэдли смотрит виновато, ему и самому больно это говорить. Макс ему далеко не безразличен. И он бы очень хотел, чтобы их недоотношения стали когда-либо чем-то серьёзным, вышли со временем на новый уровень, имели светлое будущее. Однако, для Брэдли очевидно, что ничему из этого не быть. Макс не знает о том, что такая любимая им "Бриджит" уже несколько лет проживает все ужасы гендерной дисфории. Он не знает о том, что её уже и нет, по сути. Бриджит умерла, исчезла, испарилась, её не существует, а может быть и никогда не существовало. Есть только Брэдли. А у него впереди долгий путь к тому, чтобы привести своё тело хотя бы в отдалённое соответствие с тем, что есть в голове. Макс ничего не знает о нём настоящем. Он привык видеть в нём девушку. Он влюбился в него, как в девушку. И о каком будущем может идти речь, если Брэдли не девушка и быть ею не собирается? Если скоро ни единого воспоминания от пола, приписанного ему при рождении, не останется? Вот и Брэдли кажется очевидным, что ничего у них не выйдет. Потому он и отталкивает от себя, даже будучи по уши влюблённым в Макса. Причиняет боль и себе, и ему, но считает, что поступает правильно. Он не может признаться Максу в истинной причине, по которой так поступает. Ему просто-напросто страшно говорить о подобном с кем-либо. Страшно быть не принятым всерьёз или высмеянным. Страшно навлечь на себя ещё больше проблем. Брэдли не так давно уже принял самого себя, как смог, однако у него так и не вышло рассказать кому-либо об этом. Ни родителям, ни друзьям, ни такому близкому человеку, как Макс, которого он готов был считать своим парнем. Как бы сильно ни хотелось, Брэдли слишком сильно боялся вот так вот резко, ни с того, ни с сего, объявить о том, что на самом деле он чувствует себя парнем. Во всяком случае, пока что. Он просто морально не готов. И мучить Макса он тоже не готов. Ведь чем дальше зайдут их отношения, тем больнее потом будет, когда придётся озвучить правду и разбежаться. К тому же, Брэдли неприятно ощущать себя любимым, но именно как девушка. Это слишком невыносимо. Он бы просто не смог жить с этим дальше. — Бридж... — потерянно шепчет Макс, пока на его глазах проступают солёные слёзы. Ему больно от того, как его вот так вот оставляют без объяснений, без суда и следствия. Просто бросают. Молча. — Не говори ничего, — Брэдли хмурится и машет рукой в воздухе, пытаясь остановить намечающийся поток слов и мыслей. Он не готов сейчас ничего слышать. И видеть то, как Макс плачет, тоже не готов, — Прости, — он отворачивается и делает пару шагов в сторону, глубоко вдыхая через нос, — Я никогда не смогу быть твоей женщиной, — и, зажмурившись, просто сбегает, так и не позволив себя остановить. А на глазах выступают такие же горькие слёзы, как и у Макса.

***

Брэдли остаётся один на один с собой только вечером, заперевшись в своей комнате. Только здесь он может дать волю всем своим эмоциям, сдерживаемым в течение дня. Никто ничего не увидит, не осудит, не вмешается, не залезет в душу со своим непрошенным мнением. На своей территории Брэдли может быть собой во всех смыслах. На глазах родителей плакать ещё с детства стыдно и даже опасно в какой-то степени. Отец никогда не принимал никаких ярких эмоций. Он всегда считал, что это всё — удел слабых. Сильные люди должны быть сдержаннее и показывать эмоции только в крайних случаях, когда есть неоспоримый повод. И, конечно, неоспоримость этих самых поводов он всегда определял сам. Брэдли ещё в раннем детстве пришлось усвоить, что чувства нужно оставлять самому себе, а проживать их в уединении. Если бы он их вообще не проживал, то давным давно сошел бы с ума, наверное. Сейчас всё тело окутывает тяжкое бессилие и вместе с тем неудержимая злость. С одной стороны, хочется разорвать весь мир в пух и прах, а с другой, хочется просто забиться в угол и скулить, как щенок, которого жестоко пнули. Брэдли швыряет рюкзак в сторону кровати, не особо беспокоясь о целостности содержимого: там только тетради и ручки, так что разбиться от удара о пол нечему. К подбородку стекают действительно горькие слёзы, которые обжигают щёки, заставляя их стать ярко красными, как и глаза. В голове все мысли спутываются, от чего хочется просто громко закричать, чтобы заглушить их хоть как-то. Брэдли рассчитывал, что ему станет чуть проще и легче на душе, когда он порвёт с Максом окончательно. Ведь тогда он уже никому, кроме родителей, не будет должен. Не будет обязан оставаться девушкой. Станет свободным и сможет стать настоящим. Стать самим собой. А по итогу на душе только пусто стало. Пусто и одиноко до ужаса. Так, как не было уже довольно давно, во всяком случае с тех пор, как с ним начал флиртовать и заигрывать Макс, проявляя всячески свою симпатию. Брэдли привык к этому всему слишком уж быстро. Он втюрился по уши в этого скейтера. И ему завидовал абсолютно весь колледж, потому что за Максом ухлёстывали многие, а выбрал он среди толпы именно "Бриджит". И теперь Брэдли и правда жалеет о том, что он не может быть Бриджит. Он пытался быть ею с самого рождения, долгие восемнадцать лет своей жизни, изо всех сил убеждая себя, что так всё и должно быть, не принимая до конца своей истинной сущности. Однако осознание истины порой догоняло и настигало его, заявляя о себе. Он лишь пару месяцев назад смог окончательно осознать себя. Тогда казалось, что всё станет проще. Но стало лишь хуже, потому что после принятия каждый из разов, когда к нему обращались по имени или использовали в отношении него женский род, начал ощущаться, как пытка и удары молотком по голове, вызывающие звон в ушах. Появилась нужда в том, чтобы что-то с собою делать, менять так, чтобы больше никто не видел в нём женщину. Но Брэд не мог себе морально позволить сделать что-либо, пока родители не знают правду и пока Макс всё ещё любит и пытается быть ближе к "Бриджит". Теперь, казалось бы, стало на половину проще. Но вместе с тем и больнее в несколько раз. Брэдли слишком привык к тому, как Макс смотрел на него влюблёнными глазами, как бегал за ним, стараясь выловить буквально везде, как дарил мелкие подарки, как они на занятиях бросались записками, а потом вместе гуляли после пар. Как ни крути, а это было нечто незабываемое для Брэдли. И теперь, осознавая, что он сам сломал всё, сам оборвал все шансы на то, чтобы такие приятные моменты ещё раз повторились, ему больно. До истерики больно. Брэдли стоит напротив зеркала, пускает слёзы, хмурит брови и елозит ладонью по собственным щекам, стирая снова и снова влажные дорожки, размазывая влагу по всему лицу. Брэд устал видеть в зеркале то, что видит. Это не он. Брэдли знает, что это не он. Он должен выглядеть иначе, он хочет выглядеть иначе. Он хотел бы родиться совсем другим человеком. Но, к сожалению, он лишь может работать с тем, что у него уже есть, меняя и хоть как-то приближая к картинке, сформировавшейся в голове, как бы трудно это ни было. Дрожащие руки тянутся к шкафу и с каким-то странным страхом и волнением достают оттуда ту вещь, которая определённо должна хоть немного помочь. Брэдли купил утяжку ещё неделю назад, но так и не надевал её толком. Хорошо, что родители не особо заботятся о том, куда их ребёнок тратит деньги. Не пришлось объяснять никому ничего. Но одной утяжки мало, когда весь гардероб почти полностью заточен под женственность, хоть и не так уж навязчиво. Брэдли всё равно всегда чувствовал себя дискомфортно, нося даже какие-то относительно нейтральные вещи. Но больше этого не будет, в этом Брэд себе клянётся. Больше не будет этих страданий и самоунижения после каждого появления на людях. Он слишком уж долго это терпел. И с него достаточно. Пара новых вещей, купленных Брэдом недавно самостоятельно, включая биндер, мирно лежат на постели, а все остальные вещи из шкафа вылетают на пол. И их судьбе не позавидуешь: почти всё в итоге остается порванным в труху или хотя бы надорванным. Но с каждым разом, когда Брэдли слышит треск ниток, ему становится чуть легче. Плевать на то, что скажут родители. Они покупали все эти вещи, тратили свои деньги и время. Им, наверняка, будет обидно, особенно маме. Но точно не будет обиднее, чем Брэдли, которому приходилось годами носить то, что он не хочет, не имея опции отказаться или возразить толком. Родителям жутко нравилось с ранних лет делать из него свою принцессу, покупать самые женственные вещи тоннами, а потом ещё и заставлять его их надевать не по собственному желанию, а по их настроению. Брэдли слишком устал от такого отношения. Теперь ему восемнадцать лет и он имеет полное право остановить весь этот ужас и делать впервые в жизни то, что хочет сам. На задворках сознания мельтешит пугающая мысль о том, что отец после таких выкрутасов может просто выставить его из дома. Тогда, конечно, будет ещё больнее. Придётся учиться жить самому. Колледж больше никто не будет оплачивать. Не будет больше шикарной и богатой жизни, к которой Брэдли тоже привык. Однако, даже к такому повороту событий он готов. Так будет даже проще в какой-то степени. Никто уже не будет его контролировать. И он сможет быть тем, кем хочет быть. Да, придётся обеспечивать себя самостоятельно. Работать, оплачивать своё жильё, еду и всё прочее. Но зато Брэд будет предоставлен сам себе. Больно от одной только мысли о том, что родители могут так с ним поступить. Им, по сути, ничего не мешает. Зачем им такая "дочь", которая в случайный для их восприятия момент перестала ею быть? Верно, им не нужен такой ребёнок. Но хочется верить, что до такого не дойдёт и найдётся хоть одна причина не выбрасывать "бракованного" ребёнка за борт. Брэдли беззвучно плачет, издеваясь над такой ненавистной одеждой. Пальцы начинают болеть от того количества ткани, которую пришлось порвать. Но он не обращает на это внимания. У него сеанс терапии, если это можно так назвать. И всё внимание сконцентрировано лишь на том, чтобы превратить всё, что лежало в шкафу, в непригодный для ношения хлам. В груди что-то колет, когда в руки попадает вроде как случайная, но такая уж и простая футболка. В ней Брэдли был, когда они с Максом первый раз выбрались погулять вдвоём на закате. И, как бы сильно не хотелось стереть всё своё прошлое, он просто не может порвать и эту вещь. Она ему дорога, как воспоминание о хорошем вечере. Тогда было максимально комфортно и хорошо, насколько это возможно. Брэдли порвал отношения с Максом, так безжалостно и беспощадно, а кусок ткани теперь порвать не может. В этом его слабость, наверное. Но хоть что-то на память хочется оставить, пусть этим лучше никому и не сделаешь. Футболка летит на кровать и Брэдли на неё безразлично машет рукой, фыркнув носом. Пусть будет. К тому же, одёжка эта сама по себе максимально бесполая. Нет в ней ничего такого, что травмировало бы восприятие или триггерило. Брэдли вообще прекрасно знает о том, что у одежды и так по определению нет пола. Но сейчас, когда ему нужно показать себя и свои намерения максимально серьёзно, приходится идти наповоду у общества и, мысля как это самое общество, избавляться от всего женственного. Другого пути у него просто нет. Полки шкафа полностью опустели. Теперь там достаточно места даже для того, чтобы залезть самому и прятаться. Только вот прятаться Брэдли как раз больше не намерен. Он и так достаточно боялся и скрывался. Хватит с него. Уже намучился "сидеть в шкафу". Утяжка действительно довольно неплохо скрывает наличие груди. Благо, она сама по себе не настолько большая, чтобы были какие-то явные трудности в том, чтобы её скрыть. Конечно, ощущение непривычное, и можно даже сказать, что неприятное. Но к этому, наверное, просто стоит адаптироваться, дав себе немного времени. Непривычно и застёгивать пуговицы на другую сторону. На всех женских рубашках и блузках пуговицы были слева. А на этой голубой рубашке, которую Брэдли специально взял в мужском отделе, пуговицы справа. И это ощущение чего-то непривычного даёт некое воодушевление. Теперь всё точно будет иначе. Брюки тоже странно ощущаются, как минимум потому, что одежду такого кроя Брэд никогда в своей жизни не носил. Но он тешит себя мыслью о том, что это лишь временный вариант. Позже он наверняка сможет подобрать себе то, что будет ему искренне нравиться в ношении, подходить по стилю и выстроенным в голове представлениям о самом себе. Но пока будет достаточно и этого. Теперь смотреть в зеркало не так отвратительно, Брэдли уже не трясёт в припадке по крайней мере, хотя он и понимает, что пока что рано радоваться. Почти ничего ведь ещё не изменилось. Всё только впереди. Но то, что есть сейчас — это уже одна маленькая победа в его копилке. — Бриджит? Ты у себя? — мама стучится в двери, чем очень сильно пугает. Брэдли снова дёргается, будто его током прошибло. Становится по-настоящему страшно. Казалось, он успеет подготовиться к разговору с родителями. Но мама решила заглянуть пораньше, не дав ему толком настроиться. Брэдли делает глубокий вдох и открывает дверь молча, пытаясь стереть с лица слёзы и показать себя спокойным, а не сопливой истеричкой. Хотя перед мамой плакать не так зазорно, как перед отцом. — Дорогая, что у тебя... происходит? — мама искренне ужасается тому, что она видит. В первую очередь внешнему виду своей дочери, а уже во вторую той куче порванных вещей на полу. Брэдли не знает, как начать говорить. Он думал, что будет нормально начать с истерики и заявлений в роде "Я не Бриджит! Хватит обращаться ко мне так! Я тебе не дочь!" Однако, увидев мамины потерянные глаза, желание нападать куда-то ушло. Возможно, стоит попробовать поговорить нормально? — Закроешь дверь? — шмыгая носом, бубнит Брэд. Он жутко боится, что всё заранее услышит отец. С ним то точно придётся разбираться потом на повышенных тонах. Этого не избежать. А вот с мамой всё может пройти чуть мягче.

***

— Ты просто идёшь у неё на поводу, даже не задумываясь о том, чем это чревато! — орёт отец, надрывая связки, так, что Брэдли слышит его даже через стены, даже укрывшись одеялом с головой, — Ты инфантильная дура, которая не относится к репутации моей фамилии серьёзно! — становится больно слышать, как в сторону мамы летят такие грубые слова. Она ведь их даже не заслужила. Всё это из-за Брэдли. — Слушай, мне тоже непросто! — мама тоже кричит, но её голос всё равно гораздо тише. Хотя Брэд как раз хотел бы слышать только свою мать и её слова, — Мне тоже непросто понимать, что я восемнадцать лет назад родила дочь, а в итоге... в итоге получается так, что у меня сын. Но я пытаюсь это понять и принять! Ты то сам недалёкий индюк, раз относишься к своей фамилии серьёзнее, чем к тому, что у нашего ребёнка в голове! — Даже не смей называть Бриджит сыном! Она как была нашей дочерью, так ею и останется, что бы ей там не взбрендило в голову! — Брэдли, честно, так не хочет слышать этого скандала, но деваться ему просто напросто некуда. Прятаться негде. В доме, наверное, нет такого места, где этих воплей и ругани не было бы слышно. — Я буду называть её... его так, как он меня попросит. Потому что мне не плевать на чувства своего ребёнка, вот и всё, — мама, кажется, топает ногой, а потом уходит, потому что именно на этом моменте обрывается вся ругань. Брэдли до слёз приятно от тех слов, что мама говорила. Хотя она сама ещё буквально пару часов назад убивалась и плакала, не желая принимать правды, боясь её, как огня, пытаясь найти несуществующие ошибки в своём воспитании и так далее по списку. Она всё равно постаралась это принять, как могла, хоть это было и трудно сделать в шоковом состоянии. Она просто осознала, что сейчас её ребёнку действительно необходима поддержка и помощь. Потому решила сначала обеспечить ему это, а потом уже самой всё обдумывать и пытаться смириться. Брэдли правда не верил, что сможет поговорить с ней нормально. Казалось, сорвётся в любой момент, начнёт истерить, а мама не поскупится сорваться на него в ответ. Но, как ни странно, во время их разговора они только плакали и обнимали друг друга, пытаясь успокоить хоть как-то. Брэдли было жаль не только себя, но и маму. Он смог понять её эмоции. — Завтра будет лучше, — Брэдли пытается утешить самого себя перед сном. Сердце в груди бьётся быстро и так сильно, что каждый удар отзывается лёгкой болью в ребрах. Слишком много слёз и страхов за день. Но теперь главенствующие в его жизни люди обо всём знают. А это значит, что со временем станет легче. Каждый день будет становиться чуть легче. Во всяком случае, хочется в это верить. Брэдли засыпает очень медленно из-за общей тревоги и волнения. Но всё-таки засыпает, плотно укутывшись в одеяло, с надеждой на лучшее.

***

Уже следующим утром Брэдли решает отстричь волосы. Хотя они ему не особо мешают, всё-таки присутствует ощущение, что они лишние. Записываться к парикмахеру и ждать смысла нет, он просто напросто не дотерпит. Потому за чисткой зубов само собой принимается решение сделать всё самому. Брэдли понимает, что будет выглядеть, как урод, если пострижёт себя сам, но такая перспектива для него звучит лучше, чем ходить ещё какое-то время со своим длинным каре. Потому без особого страха берёт в руки ножницы и старается выкромсать из своих волос что-нибудь стоящее. Ему самому не верится, что всё происходит так быстро. Ещё вчера он и подумать не мог, что всё вот так сложится. Брэдли и не мечтал о том, чтобы все необходимые ему перемены наступили так резко. А сейчас стоит перед зеркалом в ванной, высунув язык, кусает его, хмурит брови и стрижёт себе челку. Хотя родители всегда запрещали ему трогать волосы. Теперь-то уже, вроде как, плевать. Вчера Брэдли уже пережил самый страшный бунт в своей жизни. Бояться ему уже нечего. И выходит на самом деле не так отвратительно, как могло бы быть. Терпимо, так сказать. Во всяком случае, Брэдли не выглядит, как жертва экспериментов или пьяного парикмахера. Он и этому рад. Главное, что каре позади и теперь он счастливый обладатель кривого и косого маллета. Брэдли довольно улыбается, выкидывая в мусорку пучки собственных волос. Он не может не похвалить самого себя за проделанную работу. Для первой стрижки самому себе это недурно. После всех утренних водных процедур Брэд несмело идёт на кухню, чтобы позавтракать. Сердце начинает стучать так же сильно, как и ночью. Брэдли сейчас действительно искренне страшно увидеть отца, посмотреть ему в глаза и увидеть в них немое презрение, осуждение и непринятие. Но от себя не убежишь. Всё-таки раз уж он решился заявить о том, кто он есть, надо иметь смелость смотреть в глаза родным после этого, сколько бы в них не было негатива. — Бриджит, — отец хмурит брови, окликая строго и сухо, — Что ты с собой сделала?! Кто тебе позволил это? Сначала ты портишь все вещи, потом и свои волосы. У тебя совесть вообще есть? — забавно, когда он взывает к совести, хотя у самого её никогда не было, об этом Брэдли знает не по наслышке. — Отец, мне восемнадцать лет, — это сейчас единственное, чем Брэд может ответить. Ему страшно сесть рядом и начать есть. Слишком некомфортно, до дрожи, мурашек и холодного пота. — Это не даёт тебе никакого права на то, чтобы вести себя подобным образом. Не забывай, из какой ты семьи и какую фамилию носишь, — он продолжает хмуриться и негромко постукивает пальцами по столу, — Чтоб я больше никаких разговоров о смене пола и прочем не слышал. Иначе я тебе сменю и пол, и потолок, ты допляшешься. Брэдли правда жутко. Он стоит посреди кухни и никак не может сесть за стол, потому что всё тело онемело. А глаза просто краснеют от напряжения, ведь Брэдли на уровне рефлексов не может позволить себе пустить слезу при отце. — Бриджит, не действуй мне на нервы. Сядь и ешь, — рявкает он ещё более резко, чем заставляет дрожать всем телом. И нет, Брэдли так кроет не только из-за чужих слов, произносимых сейчас. Его кроет в первую очередь от осознания того, насколько же сильно он боится своего отца. Насколько же тяжело и сложно будет отстаивать себя. В голове невольно всплывают мысли о том, чтобы уже сейчас собрать вещи и, не дожидаясь пинка под зад, сбежать из дома, чтобы не терпеть всех этих унижений. Отец ведь знает, как все ему боятся перечить. Он в первую очередь авторитет в кругу своей семьи, а уже потом за его пределами. — Бриджит, сядь уже. Либо иди с глаз моих долой, не мельтеши здесь со своим гнездом позорным на голове, — отец сжимает челюсти и закатывает глаза, показывая наиболее ярко и понятно всё своё отвращение. Брэдли лишь жалостливо шмыгает носом и быстро уходит, так и не глянув в сторону завтрака. "Бриджит, сядь уже." "Бриджит, не действуй мне на нервы." "Бриджит, не позорь меня." "Бриджит, Бриджит, Бриджит." "Бриджит!" И как вообще объяснить ему то, сколько боли проносится по телу от одного упоминания этого имени, Брэдли не знает. Да и стоит ли оно того? Стоит ли пытаться что-то доказать, если знаешь, что тебя не будут слушать? Брэдли, кажется, впервые за всю свою жизнь решается на то, чтобы пойти наперекор отцу, но при этом не устраивать никакие скандалы. Просто делать так, как он сам считает нужным, ни с кем не советуясь. Если отец так и будет реагировать на всё, как сейчас на новую стрижку, то бояться нечего. Главное, чтобы не зашёл дальше своих угроз.