Распиздрячишься

      Стою на пороге хаты и понимаю, что работы здесь невпроворот. Любит дедушка всякий хлам в доме хранить. В коридоре, прям у входа, на правой стене висят жуткие оленьи рога. Их-то я первым делом и выкину. Всё детство срался этих костных выростов бедного умершего животного. Слева мне подмигивает жуткий олимпийский мишка с календаря восьмидесятого года. Нахера нужно хранить это выцветшее старьё? Ещё и упорно не разрешал никому это снимать. Хорошо дед хотя бы дал полную свободу действий, и теперь мне можно разгрести все эти сокровища партии. Скидываю забитый вещами портфель, такую же заполненную спортивную сумку, снимаю кроссовки и подхожу к календарю. Отрываю небольшой кусочек, и всё сразу становится понятно. Мало того, что в каких-то местах он еле прикрывает дырень, так ещё и обои под ним светлее на пару тонов. Понял, дедуль, поживу пока с плакатом. Приляпываю как попало скотч обратно, чую жопой, теперь он ещё с этого верхнего правого уголка отклеиваться постоянно будет. Прохожу дальше в квартиру и прям в детство окунаюсь. Правда, тогда всё намного больше и выше казалось, а сейчас уже и комнаты не такие просторные, и кухонька совсем маленькая. Дедушка перед переездом, смотрю, квартиру прям нагенералил. Стёкла от серванта сверкают так, будто бы из бриллиантов сделаны. Дедуль, вот не сидится тебе на жопе ровно? Всё при деле надо быть.       Переодеваюсь в домашнее и подхожу к первому шкафу, находящемуся в коридоре. Открываю этот портал в прошлое и тихо охуеваю. Видимо, начать придётся с самого страшного. Санки? Зачем они деду? Картинка, как он в свои шестьдесят девять на них с горки летит, заканчивается не очень весело. Деда я люблю, так что санки точно на свалку. Туда же отправляется ебано-жуткая матрёшка и криповый пупс, у которого глаза закатываются. А вот олимпос охуенный. Батин ещё, наверное, оставлю. Постираю и буду на работу в нём гонять. Сейчас такой хуй найдёшь. Шапка? О, как у Кощея . Может, тоже оставить? В пизду, а то ща как дед, всё барахло и сложу тут обратно. А под конец ещё решу, что этот стрёмный медведь тоже капец как мне нужен. Хех, а вот секундомер реально прикольный. Пойдёт в инвентарь к олимпийке. Между погружениями во времена дедушкиной молодости посредством разбора этого нескончаемого шкафа делаю пару подходов до мусорных баков. Пишу деду про каждую вещь, уточняя, можно ли снести её на помойку, и вот по количеству восклицательных знаков становится ясно, что скоро меня пошлют нахуй. Ничего страшного, мы люди привычные, не хватало ещё опиздюлиться после, когда выяснится, что я выкинул какой-нибудь невъебаца важный шагомер из шестидесятых.       По пришедшему в вотсапе войсу от дедули понимаю, что достал его окончательно. Он их и записывать никогда не умел. По крайней мере, я его такому точно не учил. Пора деда тогда в телегу перетаскивать. Будет мне кружочки с грядок присылать.       — Глебушка, не еби ты мне мозги. Сказал же, что это теперь твоя квартира. Хоть цыган приведи и героин там себе в череп колите . Дай деду сельской жизнью насладиться. Затрахал, ей-богу.       Прослушиваю голосовое и понимаю, что довёл дедулю. Какие цыгане? Какая сельская жизнь? Хуями обложил, а на вопрос так и не ответил.       Вы: «Давно тебя к земле потянуло? Чё с книгами-то делать?»       Я с него просто так не слезу. Вдруг там важное что-нибудь. Сейчас выкину, а потом меня на помойку снесут, как эту макулатуру.       — В жопу себе их засунь, шутник. Мне Саша показал, как людей блокировать. Сейчас я это и сделаю.       Опять голосовое. Что за человек? Чувствую, мне скоро и обычные «Да», «Нет» писать перестанут. Надо бате сказать, чтобы меньше деду про всякие полезные штуки рассказывал.       Вы: «Договорились, если что, ты меня не ругаешь».       Не перебирая книг, начинаю выставлять их сразу за дверь. Мне оттуда явно ничего не понадобится. Всё моё в читалке есть, а от этих только пыли дохерища. Вдруг там ещё и клещи книжные внутри? Хотя… судя по их древности, скорее какая-нибудь бубонная чума.       Шкафы в комнате на удивление не такие забитые оказываются. Дед явно приложил здесь большие усилия. В одном постельное бельё, полотенца, всё чистое, свежее. В другом сервизы. Выкидывать? Жалко. А на кой хер они мне? Ладно, может, придумаю что с ними. В конце концов, никто не мешает ёбнуться тут в одиночестве и устраивать чайные церемонии.       Такс, какие итоги, Глеб? Правильно — на сегодня остался один подход к мусорным бакам. Моюсь, переодеваюсь в более приличные вещи, закидываю стирку, на кухне из шкафчика с пакетами выбираю себе тот, что попрочнее, и иду в коридор. Сейчас снесу последнюю партию барахла, а потом и в магазин зайти можно. Целый день не жрамши. Закидываю в рюкзак всё необходимое, засовываю ноги в кроссовки, слышу шум в подъезде и сразу дверь открываю. Никто же там не убился?       — О-ёй, наставили тут, блядь, капканов, мудозвоны, — ругается ребёнок, как последний сапожник, отряхивая штаны и меня совсем не замечая. Смотрю на этого патлатого, которому не мешало бы рот с мылом помыть, и жду, когда он перестанет крыть трёхэтажными хуями «переехавшего сюда долбоёба» и «пидарюг, опять спиздивших лампочки».       — Живой? — спрашиваю после закончившейся тирады. Паренёк включает фонарик на телефоне и, по-видимому, считает, что сжечь мне к хуям сетчатку, тыча им прямо в глаза, отличное наказание за то, что я решил разобраться в квартире. Отодвигаю его руку подальше от своего лица и мысленно прошу выключить это пыточное устройство. Не так темно ещё, просто кто-то в глаза долбится, вместо того, чтобы под ноги смотреть.       — Ты чё тут избу-читальню в падике развёл? Смотри, не доглядишь за добром, и алкаши всё растащат, — умничает пиздюк, складывая книги обратно в стопку, подсвечивая себе телефоном.       — Зато не придётся самому их на помойку тащить, — парирую я, а пацан на меня глаза вытаращивает.       — Совсем ебанулся? Ты хоть посмотри, что выкидывать собираешься, — протягивает мне какую-то потрёпанную труху с пожелтевшими страницами про вегетарианское питание. Ну и нахуя мне это, интересно? Он из этих, что ли? Которые вместо мяса питаются бобами, на подоконнике микрозелень выращивают и кожаные ремни не носят? Смотрю на него, ну да, возраст для бунтарских настроений подходящий. Одет по всем правилам «посмотрите, какой я особенный», цацок на пальцах больше, чем у цыган: на шее пара цепочек, на штанах безразмерных ещё одна болтается. Причёска такая, что пиздец. Как он за этими шторами хоть что-то видит? Наверное, и наебнулся поэтому. Сам ещё низкий, худой, явно потому, что мясо не ест. Начитаются вот таких книженций, а потом ходят болезненные.       — Мне такое без надобности, — только собираюсь ему предложить забрать, раз он такой любитель данной литературы, как меня перебивают.       — Чел, будь я мудилой последним, сейчас бы сцапал её и не сказал ничего. Но я в карму верю, — ой бляя… он ещё и из этих, которые расклады делают и связь с космосом ловят, повезло с соседями, ничего не скажешь. — Но ты на год выпуска посмотри, — подсвечивает мне фонариком в книгу, строя лицо «Я невъебаца какой умный».       — Ну и? — год и год. Говорю же старьё.       — Бляяя… Послал бог соседа. Это дореволюционное издание. Ты за эту херовину столько бабла поиметь можешь.       А пацан-то шарит. Я как-то даже не додумался продать это всё дело. Не, на помойку за санками и неваляшкой я точно не побегу уже.       — Ну спасибо.       — Ну пожалуйста. Пока, сосед.       Прощается со мной пиздюк и сваливает по-быстрому. Перекладываю книги на пакет обратно к себе в квартиру. Потом подумаю, что с ними делать. ***       В магазине затариваюсь по полной. Дома нет ничего. Дедуля основательно постарался, убираясь перед моим заселением. Даже соль и соду выкинул. Нахера мне второе непонятно, но у мамы на кухне она всегда была. Значит, в любой момент пригодиться может.       По итогу выхожу с пятью здоровенными пакетами. Было бы явно меньше, если б не набрал всякой хуеверти по типу мороженого, чипсов и мармеладных ленточек. Закидываю всё в багажник и отправляюсь домой наслаждаться одиночеством. А то последние четыре года, два из которых я провёл в общаге, а два в коммуналке, о такой роскоши, как личное пространство, можно было и не мечтать. Там то с тараканами воевать надо было, то с бухающими соседями. А иногда первые и вторые, кажется, ещё и в союз против меня объединялись. Теперь же имею чистенькую квартирку в спальном районе, в которой максимум не мешает сделать косметический ремонт. Деду за такой подгон до конца жизни в ноги кланяться надо.       Поднимаясь по лестнице, слышу какую-то возню и тихие матюки у своей двери. Уже знакомый сосед пытается лампочку поменять, стоя на табуретке. Опять у него все «гондоны и пидорасы, которым бы только всё изговнять».       — Я бы заменил попозже, — сообщаю этому маленькому матерщиннику.       — Тебя пока дождёшься, распиздрячишься здесь где-нибудь в темнотище, — возмущается, морщась от слишком яркого света, который освещает теперь ещё и ближайшие этажи.       Захожу в квартиру, прокручивая в голове слово «распиздрячишься». Как его вообще выговорить можно? Сука, засело, хрен отцепится теперь. Готовлю ужин, на фоне подкаст, а в голове «распиздрячишься». Надо ж было такого сквернослова воспитать. А чему я, собственно, удивляюсь? У меня завтра таких штук пятьдесят, если не больше будет.