Часть 1

Темно. И душно. И руками не пошевелить. Эйджиро пробует сначала аккуратно, потом чуть настойчивее и недовольно дёргает плечом, когда ничего из этой затеи не выходит, и за спиной тихонько гремит тяжелая цепь. Это… странно? У него уходит несколько минут на то, чтобы осознать себя и прочувствовать. Руки стянуты металлическими скобами — они неприятно врезаются в кожу. Ноги тоже как-то ограничены, но чем — не разобрать, и остаётся лишь сидеть на коленях и от этого тянет суставы. Даже на лице твердая маска и глаза завязаны — ни оглядеться, ни рта не открыть. Хоть носом дышать ничего не мешает. Эйджиро начинает раздумывать, но мысли, разрозненные и слабые, тут же ускользают, когда вдалеке слышатся размеренные шаги, разбегающиеся эхом по бетонному полу. Он знает, что тех, кто идёт — несколько. Но кто они? Идут ли они мимо или по его душу? Лязгает железо. Щелкает что-то возле ног. Дышат совсем рядом. Эйджиро пробует повернуть голову, но ему грубо приказывают не дёргаться, и он оставляет попытки к любопытству. Его ведут как слепого и глупого, крепко держа за ошейник и не давая ни споткнуться, ни врезаться. Лязг. Снова ведут. Еще один лязг. Чистый запах, резкий, мертвый заполняет все вокруг, и у Эйджиро чешется нос. — 17 модификаций, — слышит он недовольное бормотание. — Ну как моя смена, так всегда какой-то трэш. Зацепи там, сейчас посмотрю. Щелчок за плечами, и Эйджиро невольно ёрзает на месте. Как знать, как будут смотреть. Голос был уж очень жесткий. Шаги, запах режущей вены чистоты, щелчок на затылке. Спадает повязка с глаз, Эйджиро торопится посмотреть и сразу же щурится от боли — свет буквально вливается кислотой в зрачки. Щелчок ниже уха, и рот тоже свободен. Правда, в нижнюю челюсть тут же вцепляются гладкие, обтянутые мертвой кожей латекса пальцы, и Эйджиро приходится открыть рот, уступая давлению. — Оу! — сквозь черные ресницы проступает лицо его мучителя, обрамленное нимбом колючих светлых волос. — Необычно. Первый раз такое вижу. Он отступает, и Эйджиро спешит с клацаньем захлопнуть челюсти, будто смущённый таким осмотром. Это место вызывает в нем что-то, похожее на дрожь, и желание забиться в угол. Все белое, вот совсем все. Только ножки у кушетки серые, да ремни тоже серые. Ремни? В паре шагов от Эйджиро ещё двое в тяжёлых черных одеждах, которые кажутся твёрдыми. А вот на светловолосом вещи наоборот мягкие, плотные. Но тоже белые. Он садится напротив Эйджиро, пододвинув стул, и его ресницы цвета волос щурятся, подчёркивая острый, колюче-красный взгляд. — Эм… Привет? — улыбается Эйджиро, надеясь разбавить напряжённую обстановку. — Тц, — кривит губы незнакомец. — Вот уж выдумал. — Могу я узнать, зачем я здесь? — Эйджиро чуть ёрзает на месте, и двое черных мгновенно направляют на него что-то длинное, от чего пахнет железом. — Мне… не очень удобно так сидеть. Белый знаком приказывает черным, и те отступают. Он здесь главный? — Неудобно значит, — его голос становится ядовитым, заставляя Эйджиро вжимать голову в плечи. — А ты думал, тебе здесь курорт устроят? — Что устроят? — слово незнакомое, и взгляд Белого вспыхивает обжигающе, резонируя с чем-то в груди Эйджиро, от чего становится больно: — А ну не прикидывайся! — Эйджиро кажется, будто бы сейчас его ударят. — Столько зла от вас, а ты будто и не в курсе! Все, что может Эйджиро сделать, так это смотреть со всей честностью. Он сам был бы рад понимать хоть что-то в происходящем, но он беспомощен не только физически, но и в своей голове, в которой уж слишком пусто. Белый смотрит на листы бумаги в своих руках: — Киришима Эйджиро? Эйджиро кивает — это он помнит, это, скорее всего, он. — Ты понимаешь, кто я? Эйджиро мотает головой. — Ты понимаешь, зачем ты здесь? И снова ответ отрицательный. — Ты помнишь, как ты сюда попал? Нет. До пробуждения не было ничего. Эйджиро кажется, будто он только недавно начал существовать. И сразу оказался в оковах и боли. Это так странно и так неправильно, что ему становится обидно до глубины души. Он ничего не сделал, он ничего плохого не заслужил. Белый вдруг ощупывает голову Эйджиро, тщательно, будто пытается в мозг пролезть. — Ну-ка! — громко одергивает он Эйджиро, когда тот пытается уйти от прикосновений. — Вы его по башке, что ли, ебнули? Черные поспешно все отрицают. — Разберёмся, — зло цедит сквозь зубы Белый, а потом снова впивается пристальным взглядом в глаза Эйджиро. — Ладно, Киришима. Будем работать по протоколу. Будешь паинькой — закончим быстро. Будешь выебываться — пожалеешь. Эйджиро кажется, что это понятно. Он шумно сглатывает — в горле пересохло и хочется пить. — Что мне нужно делать? — спрашивает он в спину Белому, когда тот отходит к столу и что-то перебирает. Белый оборачивается, в его пальцах, обтянутых чем-то черным и гладким, бликует стеклом большой шприц: — Терпеть. Эйджиро невольно ежится. Что ж, это понятно. На это, наверное, он способен. Кушетка под спиной шероховатая и цепляется за кожу плеч. Ремни тоже цепкие и давят нещадно. Черные натягивают их так, что даже кости ноют. — Вам не обязательно это делать, — облизывает Эйджиро пересохшие губы. — Я могу оставаться на месте. — Смотри, какой сговорчивый, — издает хохот один из черных. — Задержим его на часок, Бакуго? Эйджиро не понимает зачем, но от тона черного мурашки по коже. Правда, стоит Белому ответить, и мурашки в панике бегут в другом направлении: — Захлопнись, ублюдок, а то я тебя задержу. Съебались отсюда. Черные переглядываются: обиженно и пристыженно, но исчезают из поля зрения. Лязг. Резиновая веревка обхватывает руку Эйджиро выше локтя и взгрызается в кожу. Коротко клацнув зубами — это почти больно — Эйджиро находит глазами Белого и пытается отвлечься, глядя на него. Вещи на нем белые. Эйджиро рассматривает их по очереди. Халат. Да, сверху это халат, так должно называться. На халате табличка, маленькая, прицепленная. В буквах узнается уже произнесенное ранее «Бакуго». Эйджиро произносит это одними губами и получается вроде неплохо. Под халатом белая кофта с воротником под самый подбородок. Сгиб локтя Эйджиро вдруг колет болью, и он вздрагивает всем телом. — А говорил, что можешь оставаться на месте, — насмешливо фыркает Бакуго, отщелкивая резиновую веревку, отчего рука ниже нее вдруг теплеет. — Мы только начали. Эйджиро натягивает улыбку на губы, и она получается виноватой. Он пытается скосить глаза. В вене иголка, и Бакуго меняет пробирку за пробиркой, наполняя одну за другой его кровью. Крышечки разного цвета, и в этом, наверное, есть смысл. — Ссать хочешь? — Эйджиро не сразу понимает, что это вопрос к нему, и Бакуго тут же теряет терпение. — Писать? В туалет? Ну?! — Не хочу, — медленно отзывается Эйджиро. Губы сухие, и под языком не вязко. Бросив короткое «ясно», Бакуго впихивает в рот Эйджиро тонкую трубку, и вода в ней кажется сладковатой. О, этого не хватало, это Эйджиро нужно! Он пьет торопливо и жадно, пока, наконец, не становится чуточку тяжко в животе. На место прокола на локте ложится что-то маленькое и клейкое. Кушетка приходит в движение. Эйджиро дергает головой, чтобы посмотреть, но недовольное цыкание заставляет его замереть. — Сейчас лежи смирно и не шевелись, — ворчливо напутствует его Бакуго, чей голос удаляется. — Там тупо сканер, больно не будет. Сканер, кажется, хочет сожрать Эйджиро целиком. В нем темно и узко, округлые стены и потолок можно потрогать дыханием. Эйджиро сглатывает раз за разом, стараясь удержать себя на месте. Хотя на месте его держат ремни. Сам он сохраняет неподвижными только голову да пальцы на руках. Гудит. Гудит вокруг: под ним, над ним, и будто бы сквозь него. Это жутко. От этого ноют зубы. И кости ноют. Их сразу много внутри него, десятки, может, даже сотни. Они дрожат и резонируют с гудением и, кажется, хотят выскочить наружу. Вспыхивает тусклый голубой свет, и в ушах начинает противно пищать высокочастотная мышь. Мышь? Что такое мышь? Чем бы она ни была, она пищит и собирается перегрызть Эйджиро слух. Не больно, еще не больно, но неотвратимо, что сил нет терпеть. Эйджиро протестующе мычит сквозь стиснутые зубы, надеясь привлечь внимание. Свет гаснет, мышь пищит уже предсмертно и замолкает. От яркого света вне сканера щиплет глаза. Бакуго щелкает что-то по клавишам у экрана, хмыкает себе под нос и возвращается взглядом к Эйджиро: — Любопытно. Что ты умеешь? — Эм… — знать бы самому. — Говорить? Бакуго фыркает, не слишком развеселенный этим ответом: — Много изменений в костной ткани. В чем смысл твоих модификаций? Ну? Эйджиро беспомощно пожимает плечами. Он не понимает, о чем идет речь. — Пиздец ты странный. Наверное, да? Эйджиро для себя-то странный. Что уж говорить о других. Бакуго подвигает кушетку с Эйджиро под свет, и сверху, сбоку вдруг блестят черные глазки камер. Это …неуютно? — Раз-два-три, — размеренно произносит Бакуго, и возле глазков загораются красные лампочки. — Протокол одиннадцать, модификант сорок три. Куратор Бакуго Кацуки, приступаю к взятию пункций. Отчего-то Эйджиро хочется провалиться сквозь гладкую кожу кушетки. Вниз, прочь от внимания и от этого голоса, который теперь звучит очень стандартно. От слов по спине расползается холод. — Дезинфекция, — холодно теперь и на груди, под быстрыми движениями салфетки, пахнущей чистотой. — Установка аппарата пункции. — Он белый и короткий, и помещается у Бакуго в руке, но выглядит угрожающе. Эйджиро изо всех сил вжимается лопатками в кушетку, когда его пластиковый носик прижимается к грудине. Мигает зеленый диод на рукояти. — Глубина введения подтверждена. Приступаю к введению. Эйджиро видит, как медленно поворачивается колесико под большим пальцем Бакуго, и в такт его движению нарастает боль от укола под пластиком. Сначала ее можно терпеть, но дальше — больше. Все сильнее и глубже, пока что-то не щелкает и боль не растекается по кости изнутри. Эйджиро издает полузадушенный писк, сигнализируя о том, что приказ «терпеть» выполнять уже сложно. Бакуго отвечает ему строгим взглядом и едва заметным движением подбородка из стороны в сторону, мол, даже не думай дернуться. Эйджиро зажмуривается и терпит дальше. — Глубина достигнута. Осуществляю забор. Аппарат сосет из него кость. Это повергает в ужас. А если Эйджиро останется без костей? Это вечность, размазанная по внутренней стороне век. Наконец, аппарат оставляет его в покое, оставляя ноющую боль. — Изъято два миллилитра костного мозга. Негативных реакций не зафиксировано. Эйджиро распахивает глаза. Откуда-то он знает, что два миллилитра это мало, но грудь теперь ноет так, будто бы совсем не мало. Бакуго откладывает аппарат в сторону, предварительно закрыв носик крышкой, и берет в руки следующий. — Приступаю к взятию биопсии тканей печени. Дезинфекция. Салфетка холодит правый бок пониже ребер. Эйджиро предпочитает дальше не смотреть. Ему вполне хватает голоса Бакуго, размеренно предвосхищающего боль от манипуляций. Эйджиро скрипит зубами, бесполезно сжимает и разжимает пальцы на руках. Дышать тяжело, дышать больно, и кровь начинает стучать в голове. Печень, селезенка, лимфоузлы на шее и под ключицами. Щеки изнутри кажутся твердыми, а зубы словно не помещаются. Ногти неуклюже цепляются за кушетку, но это никак не спасает. Она постепенно рвется, и Эйджиро скребется уже о железо. — Забор лимфы произведен успешно. Артроцентез не требуется. Завершаю инвазивные манипуляции. Эйджиро понимает примерно ничего, кроме «завершаю». «Завершаю» это хорошо, «завершаю» это замечательно. Щелкают ремни, и Эйджиро недоверчиво смотрит на Бакуго, удивленный неожиданной свободой. — Вставай. — на запястьях защелкиваются прозрачные наручники. Бакуго кивает на угол, отгороженный ширмой. — Жди там. Кафель под босыми ногами холодный, и самому Эйджиро неуютно. За всеми этими мучениями он и не заметил, что остался в одних трусах. Они свободные и сползают по чуть-чуть при каждом шаге. За ширмой нечто. Округлый резервуар отдельно и сидение с дыркой отдельно. Они оба белые и чистые, и Эйджиро смущает на них смотреть. — Сюда мочу, сюда кал, — коротко объясняет Бакуго. — У тебя пять минут. — Подожди, — окликает его Эйджиро, и Бакуго обжигает его уничижительным взглядом. — Я… я не смогу. Мне сейчас не надо… — А меня это не ебет. Или сам, или там, — Бакуго указывает на стоящее неподалеку кресло с подставками для ног. Эйджиро честно пытается. И даже дольше, чем было разрешено. Но десять минут пролетают бесполезно. Быть полностью голым гадко. Лежать с задранными и разведенными ногами отвратительно. Руки зафиксированы над головой, коленями и бедрами тоже не пошевелить. Дышать становится слишком медленно, в голове муть и паника. Он может пережить ощущение, как что-то металлическое и скользкое пробирается в его тело через анус. Но когда это что-то постепенно становится шире — уже нет. — Не надо, — задыхается Эйджиро. — Пожалуйста, хватит. — Тссс, — шикает на него Бакуго. — Будто тебе одному не в кайф. Не дергайся. Ощущения отвратительные. Скулы печет. Противный скулеж просачивается сквозь зубы. Внутри что-то двигается, шевелится, и хочется орать. Наконец, это что-то замирает, но Эйджиро не успевает вдохнуть с облегчением — металлическое сменяется резиновым, и теплая вода заполняет внутренности. Его предостерегающий вопль Бакуго игнорирует. Чувствовать и слышать, как это выливается обратно, выше сил Эйджиро. Он дергается всем телом. Кожу по всему телу колет, во рту будто песка насыпали. — Какие ж вы, блядь, неженки, — презрительно бросает Бакуго. — Как горло людям резать, так пожалуйста. А тут как целки. Эйджиро отрицательно мотает головой. О чем идет речь он не понимает решительно. Просить бесполезно, но он пытается: — Пожалуйста… Хватит. — Да заткнись ты. Сейчас сперму возьмем и свободен. — Эйджиро хлопает на Бакуго ресницами, судорожно вспоминая, откуда в его организме берется требуемое. И, вспомнив, протестующе мычит, памятуя, что ему сказали заткнуться. Бакуго пожимает плечами. — Хер знает, какой дебил это поставил в конце протокола. Сам сможешь? — Нет! — Ясно. Эйджиро в ужасе наблюдает за Бакуго и его руками. Не проходит и минуты, как на член уже надет скользкий внутри силиконовый тубус с трубками и проводами, и в заднице снова что-то длинное и металлическое. Щелчок, тихий, как атомный взрыв. Тубус начинает вибрировать, сжиматься, сначала едва ощутимо, но с каждой минутой все сильнее и сильнее. Внизу живота жарко, томно. Эйджиро ерзает крестцом, сопротивляясь ощущениям. Сбежать некуда, и проклятая машина настоятельно требует от него сдаться. Вот только сдаваться бесполезно. Эйджиро дышит, хватает воздух ртом, но ничего не выходит. Стимуляция из постепенно приятной становится болезненной. Щелчок. Внизу живота рассыпаются покалывания. Они быстрые, острые, нарастают и нарастают, граничат с болью и чесоткой. Эйджиро воет на одной ноте, потеряв надежду дождаться. Наконец, импульсы накапливаются и прорывают плотину. Эйджиро кончает, захлебываясь хрипом. Трубки в тубусе тут же напрягаются, отсасывая жидкость, и Эйджиро кажется, будто они тянут из него соки, выжимая досуха. Когда Бакуго освобождает его от приспособлений и заставляет встать с кресла, Эйджиро трясет всего и ноги едва держат. Задница ноет, член болит. По горлу будто наждаком прошлись. Бакуго отводит его в бокс, возле которого можно заметить табличку с номером «43», и в буквах Эйджиро узнает свое имя. Комнатушка маленькая, без острых углов, стерильная в своей пустоте. Эйджиро падает, стоит Бакуго его отпустить, не чувствует боли в отбитых о твердый пол коленях. Тут же сворачивается клубочком и больше его ничего не касается. Его мучения позади, и он пользуется негласным разрешением отдыхать.

***

Тишина и покой. Их в клочья рвет пластиковый лязг. Эйджиро невольно просыпается, садится и долго моргает. Видеть не хочется, но приходится. — Выспался? — грубый голос едва не снимает скальп. Голова болит. — Киришима? Эйджиро бесполезно смотрит на говорящего. Белый. Какой же белый. И вещи на нем. И волосы такие светлые. Табличка на груди. Черные буквы, образующие непонятное «Бакуго». Эйджиро сглатывает. Во рту нагадили кошки, он глотает то, что от них осталось. Белый смотрит тоже. Морщинка между бровями означает недовольство. Эйджиро ежится под его взглядом: — Ты кто?