Часть 2

Незнакомец в белом несколько секунд сидит неподвижно на корточках, но в конце концов медленно произносит, обливая недоверием: — Что, блядь? — Я… — во рту ужасно сухо, — тебя не знаю. — Да ты издеваешься, — цедит он, резко выпрямляется и исчезает из взгляда Эйджиро. Тело ломит. Оно отказывается повиноваться. Приходится зевнуть. Потом потянуться, словно вправляя на место шею. Оглядеться. Любопытно. Эйджиро медленно поворачивает голову, пытаясь найти границы постоянного белого. Стены и потолок отличаются оттенками. В одной из стен прямоугольная дыра, за которой все снова не имеет цвета. Подойти и потрогать. Нет, не дыра. Тоже стена, только прозрачная. В ней вдруг образуются два круглых отверстия. Эйджиро хлопает глазами. Зачем они? — Руки, — раздается приказ по ту сторону препятствия. Просунуть? Нечто незримое мгновенно защелкивается на запястьях. Крепкое. Будто лед, только не холодно. Прозрачная преграда расползается в стороны, пропуская отныне скованного Эйджиро. Он делает несколько шагов вперед. Справа ряды столов и навесных шкафчиков. За ними экраны и полотна клавиш. Напротив экранов темное чрево, куда легко может поместиться человек. Если свернуть налево, то там ширма. И другая ширма. А напротив них что-то мигает, светится, хотя как будто бы и спит. И все белое. Все-все, кроме ножек кушетки в трех шагах от Эйджиро да ремней на ней. Ремней? — Сюда иди. Незнакомец сидит рядом с этой лежанкой. У Эйджиро между лопаток начинает чесаться. — Что-то не так? — простодушно спрашивает он, приземлив голую задницу на край кушетки. Неприятная. Незнакомец с табличкой «Бакуго», наверное, хотел бы убить Эйджиро. По крайней мере, в глазах его ножи, пусть и пустуют руки. — Можно было бы тебя по протоколу пиздить, ребра бы тебе сломал, — зло цедит он сквозь зубы. — Ты вчерашний день вообще не помнишь? Эйджиро моргает пару раз. Вчера? А разве было какое-то вчера? Он смотрит на свои скованные руки, голые ноги. Ой, он же весь голый оказывается! Но его конечности не похожи на те, что растут у детей. Значит, вчера он должен был быть. Люди же не учатся ходить за один день. Раз он взрослый, то он как-то дорос? Он вырос здесь? Что такое протокол? — Что такое протокол? — шевелит губами Эйджиро, все еще рассматривая собственные пальцы на руках. На них нет шрамов, но справа они будто бы немного кривые. — Последовательность действий, — сухо отвечает незнакомец. — Киришима, ты хоть понимаешь, что происходит? — Нет, — Эйджиро поднимает на него взгляд и снова цепляется за табличку. — Это твое имя? Я могу звать тебя так? Бакуго? — Бля, — Бакуго потирает глаза пальцами. — По имени вообще не смей обращаться. Я твой куратор. Этого с тебя хватит. Ложись. Его тон не предполагает спора. Да и Эйджиро почему-то уверен, что должен подчиняться. Наручники щелкают, ремни затягиваются. Воздух перестает помещаться. Эйджиро дышит коротко. Иначе больно коже. Бакуго отклеивает с его груди и живота маленькие прозрачные кружочки. Откуда они взялись? От нажатия на места, где они были ранее, Эйджиро ежится и вжимается лопатками в кушетку. — Больно? — Эйджиро кивает. — Странно. Резиновая веревка грызет его руку выше локтя. Игла, пробирки с разноцветными крышечками. В них копится его кровь, и Эйджиро мутит от ее вида. Бакуго оставляет его лежать одного. Издали доносится писк. Один, второй. Громче, тише. Низкий, потом высокий. Эйджиро морщится от этих звуков. От них будто бы ломит зубы. Тихо, почти беззвучно матерится Бакуго. У Эйджиро уши печет от таких слов. — Что ж ты за хуйня такая, — может разобрать он в тишине лаборатории. — Ни хера ж не поменялось. С хуя ли? Через минуту, насмотревшись на экран, испещренный линиями букв и цифр, Бакуго возвращается. Кушетка тут же едет вдоль стены, под мигающую панель. Огоньков на ней много. Причудливые. Эйджиро смотрит на них завороженно до тех пор, пока Бакуго не начинает клеить ему на кожу нашлепки с проводами. Щекотно? Нашлепок получается много. Эйджиро устает их считать. — Так, Киришима, — Бакуго щелкает несколько тумблеров на панели. — Говори, когда чувствуется ток. И когда станет больно. Это понятно. Это просто. Эйджиро уверенно кивает. Смотреть в потолок. Лежать. Говорить. Это можно. Это он справится. Чуть стучится нашлепка выше колена. — Там, — Эйджиро пытается скосить глаза, но Бакуго освобождает его от этой ответственности: — Я знаю, где. Есть или нет. — Есть. Стук нарастает. Сменяется легкой щекоткой, затем едва ощутимым покалыванием, затем покусыванием. Жжется. — Больно. — Ясно. Бакуго делает пометки в толстом журнале. Ток продолжает жечься. Сильнее. Еще сильнее. — Больно! — повторяет Эйджиро громче. — Я понял. — Бакуго отвечает на его тщетное ожидание во взгляде презрительной усмешкой. — Я записал. — Ты не выключишь? — Импеданс позволяет. Эйджиро бессильно дергает головой, стукаясь затылком об кушетку. Ток дергает так сильно, что пальцы на ногах сжимаются. Место под нашлепкой словно иголкой долбят. Эйджиро жмурится. Кусает губы. Во рту сразу кровь и гадко. Наконец, все заканчивается. Ногу изнутри словно поджарили. Эйджиро тянет шею, чтобы посмотреть. Кожа вокруг нашлепки чуть красная, но ни крови, ни ожога не видно. Ток начинает стучаться на другой ноге. — Есть! — прилежно возвещает Киришима, и Бакуго тут же делает отметку. На этот раз электричество нарастает стремительно. — Больно! И снова до жара, до судорог. И снова смена места, теперь уже на левое запястье. Эйджиро вспоминает количество нашлепок. Упасть в обморок было бы неплохо. Но не выходит. Поэтому короткие «есть» и «больно» затягиваются на долго. Эйджиро пытается считать их, чтобы отвлечься. Получается так себе. Вскоре ощущения перестают быть различимы. «Есть» пропускается все чаще, а «больно» наступает все с большими промежутками. Словно панель устала грызть его своими щупальцами. Последний укус электричества в шею Эйджиро и вовсе едва воспринимает — так долго пришлось его ждать. — Дыши сейчас, — предупреждает Бакуго и, когда Эйджиро послушно делает несколько размеренных вдохов, переключает настройки на панели. Первые несколько мгновений кажется, будто бы ничего не происходит. По телу ползет тепло, почти приятное, почти ласковое. От него тянет уголки губ и хочется улыбаться. Панель гудит. Сначала тихо, потом громче. Тепло прокатывается под кожей волнами, перекатывается свинцовым шаром. Пальцы Бакуго в гладких перчатках ложатся на пульс возле адамова яблока, и вокруг них резонирует жар. Гудение нарастает. А тепло нет. Оно просто разбивается на разноцветные волны: голубую у желудка, красную за сердцем. Оранжевая крутится под пальцами Бакуго и хочется смеяться. Щелчок. Наступает тишина. И тепло медленно рассасывается между органов. Эйджиро вздыхает, отпуская его, и смотрит на Бакуго. Он хмурится, недоверчиво в изгибе губ. — Я сделал что-то не так? — беспокоится Эйджиро. Бакуго его игнорирует. Освобождает от нашлепок и проводов и возвращает в комнатушку, ничего не сказав. Эйджиро не разочарован. Очевидно, так надо. Больше Бакуго не видно. Через некоторое время в полу открывается люк и наверх выезжает квадратная платформа с миской серых кусочков. Они мягкие, без особого вкуса, но вроде съедобно, и проснувшийся в желудке голод велит Эйджиро есть. Вскоре в комнатушке гаснет свет, прозрачная стена становится матовой, и Эйджиро со скуки засыпает, очевидно, больше не нужный на сегодня. Просыпается в полумраке. Зевает так, что едва не выворачивает челюсть. Он снова чуть голоден, а потому ложится поближе к тому месту, где еда появилась. Вдруг дадут еще. Вскоре стена становится прозрачной. Эйджиро поднимается, не дожидаясь команды. Знакомые два отверстия для рук, в которые нужно просунуть кисти, и нерушимый пластик сомкнется наручниками на запястьях. Стена разъезжается дверьми. Эйджиро нерешительно замирает на пороге. Быть может, ему нельзя выходить. — Чего встал? На выход! — подгоняет его незнакомый голос, сиплый из-под маски, и Эйджиро, сделав пару шагов наружу, замечает двоих в черном. Кто они такие? Они дышат гулко в своих твердых одеждах. В их руках что-то, что может причинять боль. Эйджиро невольно втягивает голову в плечи. Кто-то в белом халате сидит возле экранов, стуча по клавишам пальцами. — Бакуго? — нерешительно зовет Эйджиро. Фигура в белом встает, и он спешит поправиться. — Куратор? — Куратор-куратор, — нет, это не тот голос, который Эйджиро знает. — Только не Бакуго. Новый куратор такого же роста. И волосы у него светлые, блестящие, желтые. Только глаза серые, смешливые, да улыбка жидкая, что топленое масло. Но он в белом: штанах, халате и рубашке. А значит, имеет право. Он оказывается разговорчивым: — У Бакуго сегодня выходной. Так что придется нам с тобой поиграть. — Он кивает черным, — Фиксируйте на электротесты. Кушетка, панель, ремни поперек всего тела, нашлепки. Это знакомо. Эйджиро спокоен. Сначала будет неприятно, потом и вовсе станет тепло. — Монома, а Бакуго ничего потом не скажет? — с опаской уточняет один из черных, щелкая пряжкой ремня ниже колен Эйджиро. — Конечно же нет, — с усмешкой отзывается куратор. Вот значит как. Бакуго куратор, но не каждый куратор Бакуго. Этот куратор Монома. — У него выходной, а я делаю свою работу. Не будет в следующий раз подделывать результаты. Он показывает черному журнал, в котором вчера Бакуго делал пометки, и тот свистит ртом в своем шлеме: — Постыдился бы, сопляк. Неужели думает, что Айзава примет эти писульки? — Вот-вот, — усмехается Монома. — Сейчас прогоним нашего подопытного по этим цифрам и все будет очевидно. Панель начинает знакомо гудеть, и Эйджиро закрывает глаза, готовый к теплу. Щелчок. Но вместо тепла тело пронзает боль. Сумасшедшая, жесточайшая, она разрывает кожу, вгрызается иглами и скручивает мышцы в вихри судорог. Эйджиро распахивает ресницы и, выгибаясь, орет в воздух. Черные гогочут. Монома с довольным видом снова щелкает выключателем, освобождая от необходимости страдать. — А я ведь всего половину от его данных поставил, — усмехается он. — Сбросим еще немного. Минута на настройки и снова. Эйджиро бесполезно кусает губы, но терпеть невозможно. Будто внутри натянули колючую проволоку и подожгли. Щелчок, и он бесполезно хватает воздух ртом, мокрый от пота и ужаса. Еще раз. И еще раз. Каждый раз Эйджиро слышит «сбавим», но чувствуется так же отвратительно и больно, как и при первом щелчке. — Ладно, хватит, — кивает Монома черным. — Отцепляйте. «Хватит» заставляет радоваться. Эйджиро выдыхает, наверное, слишком громко — один из Черных, тот, что выше, поворачивает на него непроглядное лицо своего шлема: — Рано радуешься, сука. Отточенный удар прилетает под ребра, выбивая дыхание. Эйджиро невольно сгибается пополам, хрипя потерянным воздухом в горле. Кажется, эти ребята не в духе. Монома не делает им замечания, безмолвно разрешая, а, значит, и не Эйджиро им перечить. Прокашлявшись, он старается дышать тише, чтобы больше не привлекать внимания. Черные же, отступившие на пару шагов при первом его рывке и выставившие вперед тяжелые палки, выходят из оцепенения. — И все? — шипит второй из-под шлема. — Даже не дернешься? Эйджиро не понимает, о чем он говорит. Только ниже опускает голову. — А я тебе тогда говорил, — цедит первый. — Этот странный. Уж больно покладистый. — Да так кажется только. Монома, дашь добро? — ухмылка второго ядом капает из его слов. — Проверим, действительно ли он такой гладкий. Монома, уже занятый журналом и экранами, отзывается едва ли заинтересовано: — Ну, Бакуго указал, что не зафиксировал признаков сопротивления. Хотите — попробуйте расшатать. До завтра все равно все заживет. С похабным хохотом ожидание превращается в действие. Не проходит и минуты, как Эйджиро вновь привязан к кушетке.Теперь уже в коленно-локтевой. Он пытается повернуть голову к куратору. Он знает, что просить и мешать не положено. Но взглядом он пытается достучаться. Однако Мономе на происходящее все равно. Он уже разрешил, и больше его это не волнует. — Ну-ка, открывай, — бронированная рука вцепляется в челюсть. Эйджиро уступает. — Ох бля, да ну нахер! Так и без члена можно остаться! Через мгновение промеж ягодиц влажно. Зажаться, дернуть плечом и тут же обнаружить цепкие пальцы в своих волосах: — Ну-ка ни с места, тварь. Чувство, будто острый штырь загоняют под позвоночник. Эйджиро бесполезно скребет пальцами по кушетке. Не двигаться, он не должен двигаться. Реальность размазывается длинными чавкающими звуками. Разбивает. Боли никак не становится меньше. Она движется взад-вперед в его теле и никак не может его покинуть. Или покидает, чтобы вернуться еще яростнее и протяжнее. Странно, глупо, но тянет изнутри челюсти. Живое тепло в резине сменяется то холодным металлом, то шершавым пластиком. Руки не слушаются Эйджиро. Они слабые, на них не опереться. Его хватают за волосы, заставляя держать позу. Он знает, что должен стараться. Здесь, в белом доме, у него есть только одна задача — послушание. Что бы ни делали, он лишь инструмент. И должен, должен повиноваться. Но вокруг него шумное дыхание да гогот. И они не помогают быть правильным. Эйджиро водит языком по зубам, считая их треугольники. На ощупь они другие, чем те, что они видел у кураторов. Да, все верно. Они должны быть другими. И они снова болят, будто бы заново режутся. — Хватит терпеть, девочка, — это ему? Эйджиро хлопают по щеке, будто возвращая в сознание. — Голосом поработай! Но голоса нет. Что-то внутри сломалось, и ни звука издать не получается. В голове вакуум, вместо воздуха отсосали мозг. Нет ни одной нити, что связывает мысли с глоткой. — Ща, погоди. Запоет. Холодное, металлическое сзади. Кусается и жжется, и отзывается внизу живота. Разжигает стоны где-то промеж легких. Член мокрый изнутри. Эйджиро слышит, как вязкие капли шлепаются на кушетку. Кусается сильнее, дергает изнутри за мошонку. Черные смеются, когда он толкается бедрами, стараясь избавиться от поганой щекотки. Еще и еще. Яйца едва не плавятся. Уши закладывает от собственного скулежа. Наконец, дверь срывается с крючка, и сперма горящим бензином льется наружу. А в заднице электричество лишь прибавляет мощности. Черные смеются не скрываясь, пока его корчит от боли. Ремни врезаются в тело, но Эйджиро их не чувствует. Жестокие импульсы вдруг прекращаются. Облегчение останавливает его зрение, слух, обоняние. Эйджиро падает. Его подхватывают, водворяют на кресло за дальнюю ширму, наспех обмывают изнутри водой и отправляют обратно в комнатушку — падать. И он падает. Падает, пока бездна не забирает у него последнее — вкус крови на языке. *** — Киришима. Киришима! В глазах песок и клей. Эйджиро насилу разлепляет ресницы. Белый человек сидит рядом с ним на корточках и трясет его за плечо. Эйджиро неприязненно дергается, медленно садится. Здесь тесно. И белое. Все белое. Во рту дрянь. Горько. — Киришима! Белый требует внимания. Эйджиро поднимает на него взгляд, уступая. Красный взгляд жжется. — Я… здесь, — отвечает Эйджиро на случайный ожог сетчатки и жмурится. — Ты что-то хотел? — Ты знаешь, кто я? Эйджиро мотает головой. Белого он видит впервые и хотел бы видеть в последний раз. Что угодно бы отдал за то, чтобы свернуться калачиком и спать дальше. Он даже пытается это сделать, но Белый трясет его за плечо: — Что, опять нихрена не помнишь? Опять? Значит, Эйджиро здесь не первый раз? Но сейчас у него нет никаких сил вспоминать и думать. На Белом висит дурацкая табличка. «Бакуго». Эйджиро утыкается носом в скрещенные на полу руки: — Извини. — Ну-ка поднимайся, скотина, — Бакуго дергает его за запястье, встает сам и заставляет встать следом. — Ну, Киришима! Эйджиро делает пару шагов и оседает. Колени полые. Икры будто отрезали. Отвратительно мокро между десной и верхней губой. Будто он плакал и все отекло. Эйджиро моргает несколько раз. Вокруг все белое. Оно врывается в голову с новой силой. Промеж лопаток пробегает змея паники. Черт-черт-черт, он же должен повиноваться! Делать это как следует. Это же правило! Он тут же подскакивает, чуть не заваливается на бок, спешит выпрямиться. — Ну-ка стоять, — вдруг командует Бакуго. Эйджиро замирает. Его все еще жгут взглядом, но теперь в этом взгляде есть вопрос. Вопрос скользит по плечам, по рукам, ощупывает ноги и живот. — Вытяни руки. Эйджиро слушается. На запястьях пара едва заметных розовых полос, по которым Бакуго придирчиво проводит пальцами. — Твою ж мать, — чуть слышно цыкает он, находя такие же отметки на лодыжках и шее Эйджиро. — Лежи здесь. Эйджиро любопытен. Он ложится, но подползает к прозрачной стене, и сквозь гул электроники и резонанс материала слышит ор. Поднимает голову, чтобы посмотреть, и видит, как второй Белый разводит руками. Бакуго бьет в челюсть мгновенно. Эйджиро аж приподнимается, чтобы лучше видеть. Это было так мужественно и круто! Второй Белый отлетает аж до кушетки: — Что ты себе позволяешь?! — визг растекается по полу. — Это всего лишь протокол! — Думаешь, потер основные камеры, и я это схаваю?! — голос Бакуго страшен. — Я поставил дубли еще после прошлого инцидента! Не верти башкой, все равно не найдешь! Он делает шаг к Белому, и тот спешно ползет спиной вперед, отчаянно вереща: — Я делал свою работу! У тебя нет права работать одному над модификантом! — Позволять охране его ебать тоже твоя работа?! — Бакуго резко сокращает расстояние между ними и, не обращая внимания на сопротивление, хватает Белого за воротник и поднимает на руке. — В каком протоколе это, блядь, прописано? Еще один жесткий удар, и лаборатория перестает быть скучной, окрашенная брызгами красного. Эйджиро забывает даже заволноваться услышанному. — Еще раз к нему сунешься, и тебе никакие права не помогут! — рычит Бакуго, разжав пальцы. Белый кулем плюхается на задницу, рывком откатывается в сторону, вскакивает на ноги и больше его не видно. Наверное, не видит его и Бакуго: он останавливается, зло сплевывает в сторону, и Эйджиро видит, как он садится за монитор. Происходящего на экране не разобрать, да и слышно очень плохо. Но Эйджиро чудится собственный голос, вибрирующий на грани возможного. Это мерзкий звук, и он закрывает уши, чтобы его не слышать. Наступает тишина. Бакуго пропадает из виду, потом возвращается. Разъезжается в стороны прозрачная стена. Бакуго жестом приказывает следовать за ним. Подняться все равно сложно. Ноют бедра. Погано тянет в промежности. В углу большой белой комнаты Эйджиро встречает кресло с подставками для ног. От одного вида неприятно чешутся лопатки. — Давай, — подталкивает его Бакуго в спину. Его не привязывают. Ничего лишнего на руках. Где-то ниже желудка крутится желание сбежать. Эйджиро вздыхает. Он просто должен слушаться. — Что вчера было? — не выдерживает он через некоторое время, когда Бакуго заканчивает раскладывать инструменты на столике. — Сиди тихо, — угрюмо отзывается Бакуго. — Будет больно, но я постараюсь побыстрее с этим закончить. Эйджиро понятливо кивает, устраивается плечами поудобнее и закрывает глаза. В груди копошится толстым бурундуком благодарность. Правда, боль, резко прострельнувшая промеж ягодиц, похожа вовсе не на бурундука. Эйджиро позорно шипит и поспешно закрывает себе рот ладонью. Колени, несмотря на неудобный упор, стремятся друг к другу. — Эй, — Бакуго похлопывает его по голени. — Ну-ка расставь обратно. Эйджиро этого не хочется. Ноги не слушаются. Черт, тело вообще как будто не его и сопротивляется. Внутри елозит страх, цепляясь за грудину, и дышать противно мокро. — Эй. — Прости, — насилу получается выдавить сквозь стиснутые зубы. — Я знаю, что должен слушаться. Я… я сейчас. Необъяснимо дрожат губы. С чего бы? Почему сейчас так противно? Почему так страшно? — Смотри на меня. — Эйджиро вдыхает глубоко, словно заливаясь стаканом алкоголя, и открывает глаза. Бакуго дожидается, пока его взгляд сфокусируется и продолжает. — Ты слишком дерганный для того, кто не помнит, а, Киришима? — остается только пожать плечами. Получается дробно и жалко. — Мне просто нужно посмотреть. И, возможно, подлатать. Ничего же страшного нет в том, чтобы посмотреть? Он уговаривает, словно ребенка, и Эйджиро стыдно за собственную трусость. Вовсе не мужественно с его стороны. Но в руках у Бакуго предмет, и Эйджиро не нравится его вид. Бакуго легко ловит его сомнения: — Это всего лишь расширитель. Иначе нихрена не видно, — он усмехается краем рта, и Эйджиро невольно повторяет этот жест. После нового глубокого вдоха удается послушаться и развести ноги. — Ты сказал, ты должен слушаться, Киришима? — будто бы беззаботно спрашивает Бакуго. Эйджиро кивает. — А почему? — Ну, — это сложный вопрос. Эйджиро об этом даже не думал. — Но ты же в белом. Стенки и кольцо ануса протяжно ноют, сопротивляясь, и Эйджиро шипит. Морщится, когда туда, вниз, Бакуго направляет лампу. Стыдно. — Ясно. А Моному, ну, второго в белом, ты тоже будешь слушаться? Эйджиро невольно чешет висок. Странный вопрос: — Ну, да. Тут же все очевидно, чего это Бакуго спрашивает. В белом — значит, главный. Это там, за гранью белого, у Эйджиро есть право думать и выбирать. А здесь не ему решать и не ему спорить. От расширителя все жжется, несмотря на смазку. Похабное ощущение, будто бы внутри что-то двигается или ползает, сбивает с ритмичных размышлений. — Блядь, — бросает Бакуго с искренней досадой. — Эй, Киришима, — приходится снова посмотреть на него. — Быстро не получится. Полежи спокойно, пока я зашью, ладно? Шьют… иголками же? В горле мутно. А то, что его о чем-то спрашивают, и вовсе неправильно. Эйджиро облизывает пересохшие губы: — Ладно. Наверное, лучше смотреть в потолок. Он белый, абсолютный. Так должно быть попроще. И не думать о том, что там внизу. Не думать, не думать, не думать… Внутри вдруг холодно и склизко, Эйджиро вздрагивает весь, но растерзанная задница принимает этот холод с облегчением, и даже связки под коленями становятся мягче. Отвратительно узнавать наощупь попой, но что поделать. Пока что похоже на гель. Еще порция густого холода, и смешно чешется член, будто бы от желания помочиться. Эйджиро тихонько хихикает, готовясь потерпеть еще и это. — Сейчас, — отзывается Бакуго, цепляя на глаза широкие очки. — Обезбол подействует и начнем. Обезбол? Эйджиро складывает руки на животе, цепляясь пальцами за запястья, будто бы в своеобразном замке. Обычно ему ничего такого не положено. Нужно быть аккуратнее, чтобы не сорваться ненароком. Черт, он до удивления благодарен и намерен эту благодарность выразить правильно. — Все, не двигайся. Эйджиро даже зубы сжимает так, чтобы они не двинулись, если вдруг что. Чувствовать прохладу прям странно, но удивительно хорошо. Эйджиро старательно дышит и держит себя в руках. С шипением открывается дверь. Эйджиро как-то и не приметил ее раньше, за экранами. По комнате стремительными шагами идет мужчина с серыми волосами. Он черный — в черной броне и в черных ботинках, и его тяжелая, квадратная челюсть ходит ходуном в злости. Он не доходит до Бакуго пары шагов, и гулкий рев наполняет комнату: — Какого черта ты распоряжаешься моими людьми, щенок?! У Эйджиро лопатки впиваются в кресло. Он бы провалился насквозь, лишь бы только можно было. Враждебность в воздухе можно резать ножом и намазывать на хлеб. Бакуго, правда, даже ухом не ведет: — Не понимаю, о чем вы. — Сэлт и Джо написали заявления на увольнение! Только вот у обоих расквашены носы, а по камерам ты последний заходил к ним в дежурный пункт! — А меня не касается, кто там что пишет, — руки Бакуго двигаются методично. — А носы… так кто знает, чем они там занимались. Может, не определились, чья очередь кому сосать. Черный краснеет до багровых ушей, и только неведомая сила останавливает его от броска или удара: — Я отправлю рапорт Айзаве. Пусть допросит парней, как он умеет. И посмотрим тогда, как долго ты здесь протянешь. Бакуго на миг останавливается. Когда же он отвечает, его голос холоден как лед, но внутри клокочет магма: — Тогда, быть может, — медленно и едва ли не по слогам, — это мне стоит отправить рапорт? Пусть Айзава посмотрит, как ваши парни развлекаются с подопытными. Они это делают часто и почти не скрываясь. Быть может, вы им даже разрешаете это, а, Секиджиро? Эйджиро восторженно хлопает глазами, наблюдая, как Черный стремительно белеет. Бакуго тем временем продолжает: — На модификантах обычно все быстро заживает, но тут у нас полная картина преступления. Множественные разрывы на большой глубине — видать, размерами баловались. Обширный ожог слизистой. С электростимулятором поигрались. Даже прибрать за собой не потрудились. Использование казенного лабораторного оборудования так-то. — Бакуго продолжает шить, пока говорит, а потом, все же останавливается и бросает через плечо. — Так что давай, Секиджиро. Отправь рапорт. И я отправлю свой. Черный молча разворачивается и исчезает в двери так же быстро, как зашел, но совсем уже не так решительно. Эйджиро чуть слышно улыбается: — Ты его напугал. Бакуго только фыркает: — Заебали. Совсем берега потеряли. Эйджиро чуть вздыхает. Задница, как ни странно, совсем уже не болит, хотя механическое ощущение присутствия есть. Но, после болезненного начала, это уже не беспокоит. — Эй, Киришима, — задумчиво зовет его Бакуго. — Этого в черном ты бы тоже послушался? — Нет, — наклоняет голову к плечу Эйджиро. — Но если бы он при тебе что-то делал, то я бы смотрел на тебя. И если ты ему разрешаешь, то, значит, и я согласен. — Ясно. — Бакуго откладывает инструменты обратно на столик. Он вытаскивает расширитель, и Эйджиро выдыхает следом. Ладони занемели, он сжимает и разжимает пальцы, возвращая им подвижность. Странно, но на запястьях нет никаких отпечатков. Кроме тех, что были еще сегодня при пробуждении. Наконец, можно спустить ноги с подножей, сесть, а не полулечь, пусть и на самый-самый краешек. Холодная вода в пластиковом стакане с крышкой и трубочкой кажется сладкой. Эйджиро пьет ее крупными глотками, и от этого в экстазе сжимается горло. Бакуго кивком приказывает следовать за ним и возвращает Эйджиро обратно в комнатушку. Это неправильно: они ведь ничего не сделали сегодня? — Киришима, — напоследок произносит Бакуго. — Смотри только на меня. Понял? — Понял, — горячо кивает Эйджиро. Прозрачная стена между ними соединяется, разделяя комнатушку от общего пространства, а затем становится матовой. Через пару минут появляется еда, и Эйджиро радуется. Это чувство, похожее на воздушный шар, распирает его изнутри, и он ест, чтобы не лопнуть по глупости. Когда, спустя долгий сон, стена опять становится прозрачной, Эйджиро в предвкушении вскакивает на ноги. — Бакуго! — не сдерживает он приветственного возгласа, узнав своего куратора, а тот почему-то забывает его поправить, приказывая: — Руки.