Часть 6

Шорох открывающейся двери едва ли привлекает внимание. Эйджиро старается не поднимать взгляд. Кто бы там ни был. Зачем бы не пришел. — Киришима?! Рефлекс канцелярской резинкой щелкает по загривку. Эйджиро стыдливо вцепляется пальцами в свои плечи и боль отчего-то прошивает их насквозь. Он дышит, тихо, быстро, но губы вдруг тяжелые и дрожат. — Ну-ка руки убрал! Нет. Нельзя. Он голый и грязный. Весь грязный. От кожи пахнет. То ли дегтем, то ли трупами. Эйджиро тошнит. Ему кажется, будто весь он покрыт жидкой глиной — нет, чем-то похуже глины. Будто бы мертвечиной. Плечи зудят, и он снова чешет их, не понимая боли. — Смотри на меня, ублюдок! Эйджиро жмурится и прячет нос в скрещенных запястьях: — Не могу… Я… такой грязный… Это Бакуго. Эйджиро узнает его голос, его тон, и ужас едва не накрывает с головой. Куратор здесь. Тот единственный, чьи слова имеют значение. Бакуго здесь. А Эйджиро весь гадкий и беспомощный перед своим куратором. Хотя должен быть чист и послушен. А он не слушается и от этого еще поганей на душе. — Киришима, — Бакуго садится на корточки напротив, и Эйджиро спешит спрятаться совсем, закрыв лицо руками. — Не неси ерунды. Ты забыл, как прошел обработку? Чище тебя только инструменты из автоклава, слышишь? Это неправда. Эйджиро чувствует на себе слои. Грязи, крови, вони, сажи, копоти и земли. На плечах, на коленях, на руках. На лице. И он чешется. Пачкает пальцы, ногти, и в голове дурно, как больно вдруг щекам. И мокро. Если бы только избавиться от этой грязи, смыть ее горячей, чистой водой. Если бы только почувствовать себя чистым. Но разве ему доступна такая роскошь? Это было давно, так давно, что он забыл, каково это. Почему сейчас вспомнил? Он не знает. Лишь чешется, бесполезно пытаясь избавиться от зуда и никак не может. Вот если бы сейчас… — Душ… — Эйджиро едва понимает значение слова, но оно сладкое до слюней под языком. — Я хочу в душ. — В голове гулко, и речь льется изо рта жидким, мутным потоком. Это позабытое, запретное слово вызывает в нем вопросы, которые никогда нельзя было произносить, и они звучат прежде, чем Эйджиро успевает заткнуться. — Почему нам нельзя? Почему мы как животные? Едим как животные, живем как животные, одежду нельзя, говорить нельзя. Почему с нами так?! Что мы сделали?! В душ. В горячий, так, чтобы всю-всю грязь отмыть. Слюна течет по подбородку в непонятном вожделении. — Какой нахуй душ… Ты модификант, блядь, — ворчит себе под нос Бакуго. Да, именно поэтому и нельзя. Эйджиро продолжает чесаться в отчаянии. — Ну-ка прекратил! Скулы Бакуго вдруг белеют от крика, и у Эйджиро вдруг получается замереть. Бакуго поднимается, обливая Эйджиро взглядом, полным отвращения: — Не двигайся, скотина. Руки на колени и не шевелись, пока не вернусь. Понял, блядь? Эйджиро кивает. Жестокий, переполненный ненавистью голос Бакуго заставляет его закрыть рот и сжать губы. Как жаль, что ему приходится работать с таким подопечным. Бесполезным. Поганым. Мерзким. Все тело зудит. Особенно под пальцами рук. Эйджиро кусает губы, чтобы не чесаться. Прокусывает и не чувствует этого. Бакуго возвращается быстро, но спустя вечность. Когда Эйджиро уже едва сдерживается, чтобы не начать драть себя ногтями, и никакие укусы не помогают отвлечься. — Идем. Повиноваться и просто, и невозможно. Все тело скользкое, липкое, клеится к полу и не желает двигаться. Эйджиро обхватывает плечи руками и, скукожившись, следует за Бакуго. Семенит, спотыкаясь о собственные щиколотки. Он не слишком понимает, куда идет. Лаборатория, коридор. Тесты? Плевать. Он провалит любые. Лестница. Грязная, обшарпанная лестница. Лестница? Мысли в голове Эйджиро как вода после стирки. Мутная, с кусками пены и совсем непрозрачная. Он не помнит лестницы. Он запинается об ступеньки, отвыкший поднимать ноги так ритмично и правильно. Разве он хоть раз был здесь? А если и не был, то его ли дело сейчас об этом думать? Но лестница заканчивается и снова тянется кишкой темный коридор с редкими точками света. Что-то цепляется на ступни. Колкое, мелкое. Липнет и мешает ровно идти. А потом они сворачивают, скрипит дверь и загорается лампа. Тусклый, зеленоватый. Она растекается туманом по серым квадратам. Она пахнет сыростью. В углу серый металлический шнур с дырчатым набалдашником. Эйджиро смотрит. На угол, на вентили, на стальную сетку узенькой полки. Вдыхает запах воды, хлора и мыла. Его ноги слабеют. Едва ли держат, когда Бакуго толкает его в спину. Окончательно отказывают, стоит наступить в застоявшуюся склизкую, тонкую воду. Эйджиро едва ли может дышать. Он хватает воздух ртом, буквально глотая его спазмированными легкими. Его тело больше не его. Оно не слушается и бесполезно дрожит, когда он думает им воспользоваться. Его оцепенение растягивается и душит время. Стрелки часов щелкают, разрывая голову, когда Бакуго, устав ждать, сам поворачивает вентили. Вода льется Эйджиро на затылок, едва не останавливая сердце. Холодная, она стекает по вискам, по ушам, щекам и шее, и таким же, но уже горячим потоком из глаз текут слезы. Постепенно температура выравнивается, шум десятков струй заполняет комнату эхом дробящихся об плитку капель, и кажется, будто бы собственного голоса за ним не слышно. Своих слов Эйджиро разобрать не может. Его словно тошнит горечью звуков, которые, наверное, имеют какой-то смысл. Он не понимает. Не может справиться с несправедливостью. Он вдруг устал и потерял все силы. Потерял себя — не сейчас, давным давно. Как будто бы вчера. — Эй, — пробивается голос Бакуго сквозь воду, когда Эйджиро начинает понемногу дышать. — Тише, Киришима, тише. Эйджиро медленно поворачивает голову. Сквозь брызги силуэт Бакуго размыт, очертания дрожат, но Эйджиро их знает. Не знает другого: — Что я делаю перед тем, как ты говоришь мне это? — Бакуго хмурится. — Я убиваю, да? Я ведь для этого нужен тебе, верно? — Ты модификант, — в красных глазах будто бы дверь захлопывается. — Тебя для этого создали. — И за это же вы все меня ненавидите… Почему? За что тогда? Если я делаю то, что вы хотите? Уголки губ отвратительно колет и тянет вниз. Бакуго злится. Сжимает кулаки в карманах, стискивает челюсти. Эйджиро не надеется на ответ. — Я сказал, смотри на меня, — рык Бакуго сквозь зубы и глух, и четок. — Остальные не имеют значения. — Конечно. Ты — мой куратор. Но даже ты боишься меня. И презираешь. — Дохуя думаешь для модификанта из пробирки. Закрой пасть и давай уже мойся. На пол душа плюхается серая мочалка и кусок потрескавшегося мыла, которые Эйджиро забыл взять с полки. Он забывает взять их и сейчас: — Я никогда много не думал. И я не из пробирки. Мне просто нужны были хоть какие-то деньги… — перед глазами улыбчивый плакат-агитация и невероятная зеленая купюра с цифрой сто. Он подержал ее всего с минуту прежде, чем отдал в дрожащие морщинистые руки. Руки женщины, изможденной тяжелой работой. — Нам нужны были лекарства… — наверное, этого бы хватило. А потом была подпись, вторая, третья на белых-белых листах бумаги, испещренных мелкими черными буквами на языке, которого он толком не знал. И тентованный грузовик, и долгая-долгая дорога, и люди в халатах, и иглы в венах, и грязь в углах желтых стен, и стойкий запах спирта, как дома, где осталась мама. — Боже! Мама! Он вскакивает было на ноги, но мышцы слабые и Эйджиро, неуклюже поскользнувшись, сползает обратно, рыбой разевая рот. Челюсть дрожит, и зуб на зуб не попадает. — Киришима, — Бакуго снимает душ с крючка и бесцеремонно направляет ситечко в лицо Эйджиро. Приходится задержать дыхание, но поздно, и Эйджиро долго кашляет, страдая от хлорки в носу и горле. — Заткнись уже. Хочешь, чтобы сюда вся Ханаяки сбежалась? Какая нахрен «мама» у модификанта? Совсем крыша поехала? — Я помню! — обиженно вскрикивает Киришима, но потом все же понижает голос. — Я помню. В деревне лекарств не было. Еды-то не было. А тут такое. Денег давали. Даже за работу не платили почти, а тут платили. И в армию не брали… Бакуго закатывает глаза, но больше не требует заткнуться, вроде как согласный на то, что Эйджиро говорит шепотом. Сам берет мочалку, наспех натирает ее мылом: — Башку подними, скотина ты бессовестная. Эйджиро повинуется. Мочалка кусачая, мыло щиплет ранки на шее и плечах. — Я не вру, — продолжает бормотать он. — Я правда не из пробирки. Нам говорили, на полгода всего. Полгода же? Бакуго молчит. Хмурится, заставляет подняться и отмывает Эйджиро всего. Белый халат серый от воды, но Бакуго его не снимает. С каждым движением мочалки по коже легче дышать. Эйджиро держится пальцами за гладкую стену и стесняется, когда прикосновения переходят на ягодицы и ноги. — В каком году это было? — спрашивает Бакуго, держа его за щиколотку. — Тридцать первый, — отвечает Эйджиро то, что вспыхивает в голове. — Ясно. И снова вода, чтобы смыть мыло. Горячая. Хорошо. И так тревожно и страшно. Эйджиро хочется спрашивать. Задавать вопросы. Хотя бы один. Но Бакуго угрюм и не похож на человека, который рад поболтать. Эйджиро почему-то бесполезный — не поднимаются руки взять полотенце, но счастливый быть в него завернутым. Пусть оно старое, истертое в нескольких местах до гладкости и с топорщащимися нитками по углам — это так знакомо. Им никогда не давали одежды. Никогда не давали мыться. Ни разу с тех пор, как они пересекли порог той лаборатории. От жара и облегчения хочется спать. Глаза слипаются, и Эйджиро хочется свернуться калачиком, обнять подушку и видеть сны до самого утра. Но… там, где он спит, нет подушки. Там ничего нет. От этого бедра покрываются гусиной кожей. — Ты вернешь меня в бокс? Бакуго не отвечает. Эйджиро старается не расстраиваться. Он получил больше, чем мог надеяться. Даже представить. Он пытается не чувствовать распирающего его разочарования. Ему печально и горестно, но он старается взращивать теплое чувство благодарности, что будет греть его за грудиной. Его куратор не ненавидит его. Добр к нему. Бакуго Кацуки заботится о Киришиме Эйджиро. Эта мысль помогает двигаться и идти следом. Очередная дверь, и Эйджиро замирает. Узкая комнатушка. Две двухъярусные кровати. Одна без постельного белья, две всклокоченные, одна тщательно заправленная. Бакуго закрывает дверь за спиной Эйджиро, щелкает замком. Обычным железным шпингалетом. В полумраке Эйджиро пытается встретиться с Бакуго взглядом. Не получается. — Надевай, — в руках вдруг тонкая стопка из приятных на ощупь штанов и футболки, которая Эйджиро оказывается впритык. — И спать. Руки не слушаются, когда Эйджиро расправляет одеяло. От белья пахнет хлоркой и чем-то чуть сладким. Он зарывается носом в подушку и вдыхает полной грудью. Мягко. И постель мягкая. Гораздо лучше жесткого белого пола, на котором он привык спать. Глупая улыбка просится на губы. — Бакуго, — зовет Эйджиро, пристраивая поудобнее щеку на подушке. — Спасибо. Хочется хотя бы увидеть. А лучше бы обнять, но из-под одеяла лезть как-то неправильно, да и кого обнимать — модификанта, что ли? Но хоть руку пожать бы, чтобы знал Бакуго, куратор этот, как Эйджиро благодарен. По человечески, искренне благодарен. А Эйджиро бы знал, что не доставил слишком много хлопот и Бакуго на него вовсе не злится. — Спи, придурок. В следующий миг ладонь Бакуго опускается на макушку Эйджиро в мимолетном поглаживании, и Эйджиро мгновенно проваливается в сон, окончательно успокоившись.

***

Печень погано ноет, и Кацуки закидывается таблеткой обезболивающего на ходу. Он давно уже насобачился глотать их без воды. В дормах до утра никого не будет, и это ему на руку. Но пиздец как не на руку повсеместно натыканные камеры, благо хоть второй и третий уровень не мониторят в постоянном режиме. Ночью уж точно. Мысленно пообещав себе и Айзаве, что это будет последний раз, Кацуки достает из кармана ключ-карту от серверной. Отобрал тогда еще у Мономы, после первого инцидента с Киришимой. И откуда только дубликат достал, проныра ебаный! Наспех оглянувшись и убедившись, что никого поблизости нет, Бакуго проводит картой по замку и проскальзывает внутрь. Пароли от ключ-карт сотрудников меняют регулярно. Доступы тоже. А вот пароль от видеонаблюдения не входит в приоритеты безопасности. Наспех вбив заветные двадцать четыре символа на клавиатуре, Кацуки открывает записи этой ночи. Несколько кликов, и все случившееся останется только на его совести, на которой и без того уже живого места нет. Дверь серверной снова ползет в сторону и бежать с места преступления уже некуда. — Не ждал встретить тебя здесь, Бакуго.

***

Тепло. Не нужно открывать глаза, чтобы знать, что ты в безопасности. Эйджиро улыбается сквозь сон. Хорошо. Уютно. Одеяло на плечах легкое и под ним даже чуточку жарко, но от этого еще больше хочется в него кутаться. Дома так тихо — видимо, еще совсем рано и можно пока поваляться, пока не придет пора завтракать. Мама не разрешает ему готовить завтрак. Не потому что он, здоровый лось, со сковородкой не справится, а потому что так она чувствует себя хоть немного нужной. И, когда она трясет его за плечо, Эйджиро не спешит вскакивать на ноги, недясь продлить это ощущение: — Еще пять минуточек, мам. — Какие нахуй пять минуточек, — шипит Бакуго. — Встал, блядь, сейчас же! Бакуго? Эйджиро садится на постели, и голова чуть кружится. Что Бакуго делает у него дома? Эйджиро смотрит на него с минуту, бессмысленно моргая и пытаясь связать реальности. Как Бакуго вообще здесь оказался? Еще и в белом. Это же гражданка, здесь не нужно ходить в форме. А откуда взялась двухъярусная кровать? И почему такой тусклый свет? Где окна? Ой… Видимо, все эти мысли так живописно проскальзывают по лицу Эйджиро, что Бакуго, сцепив зубы, подвигает заваленный чужими вещами стул и садится напротив: — Помнишь меня, Киришима? — Эйджиро кивает, медленно и недоверчиво. — Уже легче. А где ты, тоже помнишь? — С тобой? — не уверен, что знает, как называется конкретно это место. — Это же не лаборатория, да? — Типа того. Чего тупишь? — Я… — смотреть на Бакуго вдруг стыдно. Эйджиро отводит взгляд. — Мне приснилось, что я дома. — Ты модификант, — напоминает ему Бакуго. — У тебя не может быть дома. Тебя в лаборатории вывели. Зачем спорить? Эйджиро не сможет доказать обратного. Быть может, ему и правда приснилось? Ему просто хотелось не отличаться от других людей. У людей ведь всегда есть дом. И мама есть. От мысли, что ничего этого у Эйджиро нет, на душе гадко. Руки невольно тянутся к одеялу, чтобы натянуть его на плечи. — Эй, — Бакуго щелкает пальцами, привлекая внимание. — Сколько тебе лет? Не нужно долго думать, чтобы ответить: — Пятнадцать. Бакуго выглядит задумчивым. Но его замешательство не длится долго. Он пару раз отстукивает трехтактный ритм по колену пальцами и кивает в сторону двери: — Пошли. Надо вернуть тебя в бокс. В лаборатории Эйджиро невольно ежится, когда приходится распрощаться с хлопковой пижамой и влезть в серые, безликие шорты — единственную одежду, которая ему здесь полагается. Впрочем, и это хорошо. Кажется, там, где Эйджиро был раньше, у него не было и этого. Или было? И где это «раньше»? Стандартные процедуры отчего-то крайне неприятны, и Эйджиро доставляет Бакуго неудобства своими постоянными вздрагиваниями и ерзаниями. — Да блядь, — рычит тот в конце концов, когда Эйджиро не лежит спокойно в душном, узком туннеле сканера. — Ты ебанулся сегодня, а?! — Извини, — задушено отзывается Эйджиро, сжимая и разжимая пальцы. — Я стараюсь, правда. — Сука, Киришима, стандартный же протокол! — зло ругается Бакуго. Но из сканера его все же возвращает, так и не продержав нужного времени. Сегодня они одни в лаборатории, поэтому и на Эйджиро нет наручников. Это при чужих нужно быть скованным, а так почему-то можно и без. Бакуго хватает его за руку, тащит в дальний угол, под самую камеру видеонаблюдения. В этом углу ничего, кроме пары швабр и старого стула. Сюда почти не ходят. — Хули с тобой происходит, а?! — шепотом орет на него Бакуго, приткнув Эйджиро спиной в холодную стену. — Мне… — Эйджиро пытается дышать не будто загнанная лошадь и тоже шепчет. — Мне страшно. Я знаю, что ты ничего плохого мне не сделаешь, ты мой куратор, я знаю. Просто… Оно как будто больно сегодня. Прости. — И чего тебе тогда страшно, а? — Не знаю. Как первый раз сегодня. Тогда тоже было страшно. — Когда «тогда»? — Когда нас только привезли в Арети. Взгляд Бакуго вспыхивает медленными искрами тлеющей травы на перегретом лугу: — Что такое Арети? Эйджиро пытается объяснить: — Это как здесь. Только там. Там хуже было. И люди другие. Но они нас не ненавидели. Они… — уши начинает закладывать и пульс сливается в единый шум. — Они… Он не может вспомнить, но вспоминает тело. Ладони вмиг твердые, и больно, каждой клеточке больно до безумия. Эйджиро обхватывает руками свои плечи, и кровь течет по коже из полос ран. Дышать нечем, челюсти ломит. Эйджиро тонет, захлебывается, теряет зрение. Он умирает. В голове единственная мысль, что не удалось попрощаться с мамой и за это так стыдно. — Тише, — пронзительная тьма меркнет сумерками. — Тише, Киришима. Тише. Он может видеть. Белый, холодный свет и линию жизни на ладони, что закрывает ему глаза. Ноги подкашиваются. Заднице и спине холодно, когда он сползает на пол. Отвратительное чувство беспомощности рвет его в клочья. Под ресницами мокро и это так не мужественно. — Тише, тише. Эйджиро не пытается жмуриться. Он смотрит сквозь пальцы на человека, что не дает ему погибнуть. Не дает сойти с ума. Не отказывается, сколько бы раз Эйджиро его не подводил. Нет, Бакуго ни разу не похож на доброго знакомого или хорошего парня, но Эйджиро чувствует себя в безопасности рядом с ним. Даже сейчас, когда он хмурится и скалит зубы, Эйджиро не страшится этой злости. Она не про него самого, она про его состояние. Кажется, будто он что-то понимает и, наверное, может понять больше. Несомненно, обязательно поймет. Бакуго поймет. — Тише. Наконец, Эйджиро может дышать. Мокро, поверхностно, но дышать. Бакуго отнимает ладонь, и Эйджиро, ужаленный надеждой будто бы электрическим током, хватает его уже человеческими, мягкими пальцами за запястье: — Ты можешь разрешить мне вернуться домой? — Бакуго не успевает отшатнуться. и Эйджиро еще подается вперед, хватает его вторую руку, смотрит в глаза, не видит ничего, кроме удивления, и продолжает. — Пожалуйста? Хотя бы на день? Я больше не доставлю тебе никаких проблем. Я буду самым послушным. Клянусь, Бакуго! Я просто хочу знать, что с ней, с мамой, все хорошо. Пожалуйста? Время останавливается, так Эйджиро ждет ответа. Он отчего-то верит в скомканное «да», которое обязательно случится. Фраза, начатая Бакуго, на это не слишком похожа: — Твою ж ебаную… Бакуго не успевает договорить, как слышится шипение открывающейся двери, и он резко выпрямляется, выдергивая руки из мгновенно ослабшей хватки Эйджиро. Рыжая девушка, кажется, Кендо быстро находит их взглядом: — Бакуго, тебя вызывают.

***

Коридор весь в видеонаблюдении, и Кацуки едва дожидается поворота к подсобке. Там его не могут увидеть, и можно позволить себе наконец беззвучный вопль ужаса, в котором едва не рвутся легкие. Сука! Киришима, сукин сын! Ублюдок! Мразь! Кацуки был уверен, что всегда может держать себя в руках. Что достаточно смел и упорен, чтобы справиться с чем угодно. Но сегодня, когда Киришима вдруг вцепился в запястья Кацуки — черт, сердце едва не дало сбой. И сейчас промеж лопаток все холодно от липкого пота, и руки дрожат, и живот крутит. Это было быстро — так быстро, как никогда не случалось без включения модификаций. И Кацуки не успел отпрянуть. Блядь, включись Киришима сейчас — да не было бы больше никакого Кацуки! Секунды бы хватило на куски порвать. Твою мать. Кацуки всегда твердил себе, что не боится умереть. В конце концов, это война, а на войне солдаты умирают. Приносят победу своей стране и не боятся быть героями. И Кацуки не был исключением. Даже теперь, когда от фронта его отделяли километры расстояния и десятки предписаний. Но на этот раз он испугался. Он прекрасно знал, что может Киришима. Учился преодолевать собственный ужас, зародившийся в тот момент, когда каменная рука прошила насквозь его правое подреберье. Кацуки уже знал это обездвиживающее чувство приближающейся смерти. Вспоминал его каждый раз, когда предстояло быть рядом со своим подопечным модификантом, разжевывал в труху и заставлял себя его проглотить. И начинало даже казаться, что страх отступил. Но… нет. Сегодня у него не было ни мгновения подготовиться, и страх победил. Конечно, потом Кацуки смог взять себя в руки. Спокойно (насколько его выебистый тон и гавкание могли сойти за спокойствие) отдать приказы Кендо и запнуть Киришиму в бокс, запретив взаимодействовать с кем бы то ни было до его возвращения. Не теряя лица выйти из лаборатории. И даже дойти до угла без камер, чтобы теперь вот так беззвучно проораться, обливаясь потом. Ладно... Ладно. Нет, Кацуки не трус. Просто он испугался, что умрет, так ничего и не добившись. Побоялся погибнуть за просто так. Это достойно. Это правильно. Герои не умирают за зря. И Кацуки так не умрет. Продышавшись и обтерев мокрый лоб, он привел себя в порядок и направился на первый уровень к Айзаве. Мысли в голове роились не самые подходящие. Если Киришиме в тридцать первом было пятнадцать, то, получается, он на год или два старше Кацуки. Двадцать один или двадцать два ему сейчас. Что он делал эти пять лет? Или что делали с ним? И как теперь вообще быть с этим? Модификантов выводили в пробирке, это доказывали материалы, украденные разведкой, обрывки протоколов. Это было то невероятное преимущество, благодаря которому южане так хорошо справлялись с самого начала. Они плодили модификантов, сводя на нет усилия Севера. Они никак не были ограничены в живой силе. Перекроенный эмбрион, два месяца и вуаля, новая боевая единица. А что если? Если Киришиме не придумалось? Если это не бред? Если можно еще растормошить его память? Что тогда удастся узнать о Юге и их экспериментах? Киришима не слабак. Ведет себя порой как раз на пятнадцать или меньше, но стойкий. Это в характере, это не напускное. Трус, но если держать под контролем, то справляется. А тут вдруг перестал справляться. Киришима никогда не нарушал границ, а здесь вдруг потерял дистанцию. А что если? Что если сам Кацуки это спровоцировал? Если этот сраный душ был триггером? И если Киришима действительно «настоящий», а не «искусственный», то что еще может его растормошить? И что сможет вытащить из него Кацуки? В голове снова пронзительная, гадкая фраза "почему мы как животные", от которой так не по себе. Киришиму понесло после душа. А потом было слишком много того, о чем модификанты понятия, по идее, не имеют — пижама и постель. В этом ли причина того, что на утро Киришима забыл, что не имеет права инициировать контакт? Он никогда не пытался, не сопротивлялся и не просил. Сегодня... Сегодня все было по-другому. Еще через десять шагов размышления приходится отложить. Дверь в кабинет начальника маячит перед носом шагом в неизвестность. Кацуки выдыхает и дергает ручку. После вчерашнего столкновения со Старателем он не ждет ничего хорошего, но все равно удивлен и разочарован, когда Айзава вручает ему приказ об отстранении. Инициирован Тодороки Энджи, прошел три этапа рассмотрения, согласован аж самим главнокомандующим Незу. Блядь. — Сегодня тебе придется перевестись из Ханаяки в архивы. Сорок третьего передашь в работу Мономе.

***

Эйджиро спит без снов, свернувшись клубком в дальнем углу бокса, когда вдруг открывается дверь и по полу разливаются быстрые и тихие шаги. Он поднимает голову, моргает. Темно. Обычно здесь светлее. Эйджиро наспех трет глаза кулаком. — Вставай быстро и молча, — шепотом приказывает Бакуго. — Поедешь к маме.