Часть 5

Эйджиро ждет. Никогда еще здесь его ожидание не было настолько ощутимым. Оно похоже на бесконечную резинку, что тянется и тянется, и все никак не порвется. Он не знает, как его разорвать. Он пробует ходить кругами. Пробует спать. Пробует считать в уме. Сбивается на второй тысяче и начинает заново. Но все без толку. Время остановилось. Периодически появляется еда. Ее Эйджиро запихивает в рот, не ощущая ни вкуса, ни голода. Просто это дает ему дурацкую надежду увидеть Бакуго еще раз. Поправочка: увидеть живым. Ведь он не мог передать приказ, будь он уже мертв? От этой мысли тошнит, и в голове противно копошатся чьи-то грязные руки. Эйджиро мотает ей тщательно, будто собака, отряхивающаяся от воды. Это не помогает. Он прогоняет события того теста раз за разом, но все равно не понимает. Зачем? Зачем он ударил? Как он вообще это сделал? Он не почувствовал ничего. Ни страха, ни ненависти. Он пытается утешать себя надеждой, что он всего лишь хотел защитить Бакуго и промахнулся. Но это ложь. Эйджиро не собирался его защищать. Он себя-то не мог защитить. Он должен был ударить. Должен был уничтожить. И не испытал никаких угрызений совести в тот момент. Наверное, он даже был рад увидеть ужас в глазах пораженной цели. Эйджиро вскакивает на ноги, закрывает лицо руками и бьется лбом о стену, пока темнота в глазах не смывает образа окровавленного Бакуго. Ему приходится приложить некоторые усилия, чтобы стало действительно больно, и тело начало думать о настоящем, а не о случившемся. Эйджиро не навещают. С тех пор, как пришел белый человек с черными волосами, дверь в его бокс не открывалась ни разу. Он сам садится возле нее, но она больше не становилась прозрачной. И даже звуки за ней стали приглушеннее. Впрочем, периодически Эйджиро слышит разговоры. Напрягается изо всех сил и слышит, что работа идет. Размеренно гудит тубус белого сканера, в котором ему самому всегда жутко. Кто-то рычит. и его усмиряют черные. А порой кураторы болтают о своем. Но не о Бакуго. Один раз девушка (кажется, ее звали Кендо) пытается начать тему, но второй белый запрещает ей продолжать. Эйджиро чувствует разочарование. Однако ничто не бывает вечным. И, когда двери бокса, наконец, разъезжаются в стороны, Эйджиро не может заставить себя пошевелиться. Он сидит, как сидел, согнув одну ногу в колене и поджав вторую под себя. Поднять взгляд на уровень лица невозможно. Сердце пропускает удар, второй, а щекам вдруг жарко и зубы противно стучат мелкой дрожью. Белые ботинки приближаются, и Эйджиро не знает, куда себя деть. Может, это и не Бакуго? Это было бы, наверное, даже хорошо. Эйджиро все равно не заслужил никакого снисхождения после случившегося. У Бакуго шаг твердый, быстрый. А этот медлит, будто бы не торопится, да и пятками шаркает. Нет, это не он. Эйджиро вздыхает. И поднимает глаза, полагая, что не ему заставлять кого-то в белом ждать. Воздуха больше нет. Он расплавлен между багровым и красным. Обычно острый, горящий взгляд Бакуго теперь потускнел и цвет радужки тоже будто бы подернут дымкой. Он выглядит плохо. Исхудал за это время, под глазами желтовато-серые синяки. Волосы стали короче и, кажется, будто бы Бакуго сутулится. Но он здесь. Живой. Эйджиро давится радостью и чувством вины. Их не получается ни проглотить, ни вытолкнуть словами из глотки, и от этого предательски слезятся глаза. — Киришима… — Почему ты один? — насилу спрашивает Эйджиро. — После того, что я сделал… — Кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы? — обрывает его Бакуго. Его тон привычный: требовательный, с некой претензией, и Эйджиро послушно закрывает рот. — Я твой куратор. Мне решать, как поступать. Эйджиро склоняет голову в подчинении. Он чувствует облегчение. Хочется ляпнуть какую-нибудь глупость, чтобы Бакуго на него наорал и стало бы однозначно понятно, что все плохое уже миновало. А пока он просто неловко шмыгает носом. — А теперь, — Эйджиро вздрагивает, когда Бакуго садится на пол прямо напротив него, — рассказывай, скотина. Какого черта произошло? Наверное, лучше чуть отодвинуться. А то слишком близко. Дотянуться можно. Эйджиро незаметно ерзает, отвечая: — Я… — у него было время это обдумать, но все равно слова плохо складываются в предложения. — Я испугался. Эти… твари… Они страшные… — Не для тебя. — Я… я понимаю. Ты не дал бы мне чего-то, с чем я не мог бы справиться, — Эйджиро нервно заламывает руки, то ли не зная, чем их занять, то ли как держать при себе обе и сделать их безопасными для Бакуго. — Но эти… они же живые… Я им совсем-совсем не понравился. Наверное, меня напугало, что они хотели меня убить. Это приводит его в состояние ужаса до сих пор. Впрочем, не только ведь твари жаждали его крови. Разве здесь, в лаборатории, другие кураторы и черные не бросали опасных фраз про него? Разве не предлагали перейти к более серьезным опытам? А когда Бакуго на него пистолет направил? Неприятно ползет холод по венам. — Продолжай, — подгоняет его Бакуго, когда молчание затягивается. — А потом… Потом был ты. И я… я не понял, что случилось. Просто все стихло, и как будто размылось. Ничего не осталось. Ни тварей, ни тебя. Только… — Эйджиро крепче сжимает пальцы правой руки на запястье левой, а левую кисть зажимает под коленом ноги, как будто одно упоминание о случившемся может создать угрозу. — Только взрывы. Как фейерверки, знаешь. И ничего больше не было. Они так трещали, так громко, так ярко. Я должен был. Не знаю почему… Должен был. — Должен был что? Глоток воздуха будто бы перед прыжком в воду: — Убить. — Эйджиро не смотрит Бакуго в глаза, но по дыханию понятно, что это откровение крайне неожиданное. — Может, не убить, но обязательно достать. Они говорили, что я должен. А когда все случилось, они были довольны. — Кто «они»? — тон Бакуго не меняется, и Эйджиро едва ли успевает подумать, как это смело с его стороны. — Голоса. Голоса в моей голове. — Как часто они с тобой говорят? — Это был единственный раз. Они больше не приходили. Они замолчали там. Эйджиро надеется, что навеки. Теперь очередь Бакуго молчать. У Эйджиро от напряжения затекают ноги и плечи. — Значит, — наконец, нарушает давящую тишину Бакуго. — Ты испугался мергенов просто потому, что они животные, а не автоматика. — Эйджиро пожимает плечами, наверное, соглашаясь. — А ударил ты просто потому, что я сделал так… Бакуго поднимает руку ладонью вверх, и Эйджиро, вдруг поняв задуманное, отшатывается от него в ужасе. — Не надо! — он закрывает глаза, судорожно отползая подальше. В боксе все углы скруглены, но Эйджиро пытается забиться хотя бы под стену. — Не надо, пожалуйста! Я не хотел тебя ранить! И сейчас не хочу! Он зажимает уши руками и лежит, повторяя раз за разом «пожалуйста, не надо». Его слова пропитываются отчаянием и слезами, и оттого все сильнее вязнут на языке. — …да харэ! Эйджиро не сразу понимает, что Бакуго, матерясь, пинает его в пятку. Поняв же — замирает и ждет, в страхе ожидая треска фейерверков. — Ебаная ты тварь, — шипит Бакуго, тяжело дыша, и до Эйджиро только сейчас доходит, сколько его куратору понадобилось сил, чтобы докричаться. — Ты своей глухотой меня в могилу загонишь! Сядь, блядь, уже! Черт, не в правах Эйджиро доставлять своему куратору неудобство. А боль так тем более! Он должен слушаться, и сейчас, наверное, это главное, чего он сам хочет после долгой разлуки. Эйджиро послушно садится на колени, уважительно склоняет голову, выражая обычное человеческое почтение. — Смотри на меня, — Эйджиро поднимает взгляд, старательно вцепляясь пальцами в свои голые коленки. Если сейчас рванет, то, быть может, у него получится вонзить свои когти в собственное мясо и Бакуго не пострадает? — Ты обещал смотреть на меня. Не смей отворачиваться, понял?! Кажется, будто бы в боксе гуляет ветер. Такой разливается над выжженной солнцем степью. Поднимает красную пыль, бросает в лицо. Она вбивается в пот и становится коркой на коже. От нее жарко, но хочется дышать глубже. Эйджиро дышит. Кожа у Бакуго бледная, но ее хочется сравнить с мрамором — сероватые вены на висках, желтоватые пятна на скулах. Эйджиро смотрит. — Все случившееся — рабочий процесс. — Чеканит Бакуго, морща верхнюю губу. — Обычный рабочий процесс. И мы продолжаем работать. Ты понял меня, Киришима?! Эйджиро не знает, как это можно понять. И как можно не понять тоже. Он кивает, отказываясь думать. Думает Бакуго. А Эйджиро будет просто делать то, что он скажет. И надеяться, что больше ничего страшного не случится. — Выспись. Завтра я твои каникулы закончу. Будешь пахать, как никогда раньше не пахал. Улыбка, глупая, бездумная просится на губы Эйджиро, и он ее допускает. Смотрит на Бакуго, как блаженный. Они продолжат работать. Бакуго в порядке. Бакуго не злится. «Обычный рабочий процесс». Наверное, не очень обычный, раз орали сирены, а потом бегали вокруг черные, но Бакуго не отказывается от Эйджиро. Бакуго жив. Бакуго хочет и может продолжать. У Эйджиро снова мокро в уголках глаз. — Бакуго! — окликает его Эйджиро, когда Бакуго уже стоит на пороге бокса. — Прости! Я больше тебя не подведу! Бакуго коротко кивает, словно говоря «верю» и выходит в лабораторию. Эйджиро вытирает нос о запястье, ложится на спину и тихо смеется, глядя в белый, абсолютно белый потолок.

***

Поле боя привычно дымится горелой землей и испепеленными травами. На этот раз жаркое сражение разворачивается за высоту Кушимото, хотя и высотой эти лишние сто метров возвышенности не назовешь. Правый фланг уступает. Все больше и больше. Энджи перекидывает туда подкрепление. А потом еще, когда противник усиливает атаку — подошли танки. — Генерал Тодороки! — раздается в рации знакомый голос. — Команда Ханаяки прибыла для тестирования. Укажите квадрат для проведения эксперимента. Энджи едва успевает выругаться под нос. Ему сейчас настолько не до Ханаяки с их научными экспериментами, что хоть волком вой. Он оставляет сообщение без ответа. Сейчас нужно успеть переместить противотанковые орудия с центра на правый фланг. Наспех отдав приказ Тойе сместиться с левого фланга в центр вместе с модификантами, Энджи требует от противотанкового батальона занять новые позиции. За Тойю можно не переживать — после ответа «так точно» можно и вовсе забыть о порученной задаче, она будет выполнена. Любимый старший сын Энджи никогда его не подводил и, тем самым, заслужил доверие, которого не удостаивались многие соратники. И пусть его ударный М-батальон нынче до сих пор не полон, но с задачей сдерживания противника они справятся. Война шла уже пятый год, то вспыхивая лесным пожаром, то затухая и тлея редкими искрами перестрелок. Сегодня же было особенно жарко. Казалось, проклятые южане решили любой ценой продвинуться вглубь независимых северных территорий. Энджи усмехаетсяся себе под нос и невольно усы его полыхают ласковым теплым пламенем. Ишь, чего захотели! Не будь он Тодороки, если они продвинутся хоть на полкилометра! — Команда Ханаяки на подлете. Запрашивают квадрат для десантирования! Святой господь, почему это вообще должно его касаться?! Энджи хватает рацию и гаркает так, что присутствующие возле него командиры невольно пригибаются: — Отмените тестирования! Мы не можем вас принять! — Генерал-лейтенант, — голос меняется с женского на мужской, который Энджи узнает не сразу, но, узнав, полыхает усами еще жарче. — Можем оказать содействие! Видим, вас теснят на А7. Разрешите высадку в А6? Этого еще не хватало! Почему Айзава не предупредил? — Генерал-лейтенант, атака с воздуха на противотанковый батальон! Оказываем сопротивление! Энджи бросает быстрый взгляд на тепловую карту. Мигая красным, по интерактивной карте ползут вражеские танки. Восемь. Если сейчас уступить им, то восстановить позиции и даже просто не отступить будет сложно. Зайдут во фланг, ударят по Тойе. Модификанты могут потерять контроль, если разрушат или повредят командный пункт. Нужно срочно усилить правый фланг. А противотанковый под ударами и теперь не успевает подойти вовремя. — Разрешаю на А6! — чеканит в рацию Энджи, скидывая теперь уже лишний китель кому-то из охранявших его рядовых на руки. А потом продолжает, сменив радиоволну. — Внимание второму и третьему корпусам! К вам присоединяется команда Ханаяки. Сохраняйте позиции! Во взаимодействие с Ханаяки без приказа не вступать! Черт его знает, как оно пойдет. Сам Энджи тоже оставляет командный пункт на взгорке, и мчит на мотоцикле к квадрату А6, не щадя подвески. Мотоцикл послушно подпрыгивает на взгорках и колдобинах, но не отклоняется от заданной траектории, преданный жесткой руке на руле. Модификанты Тойи еще тоже далеко. Так что если у Ханаяки что пойдет не так, то может и помощь самого Энджи понадобиться. Военный самолет, едва не бреющий брюхом верхушки близлежащего леса, Энджи замечает сразу. Высота опасная, зато практически невидимая для радаров. Самолет, пролетая над квадратом А6, выплевывает из отсека металлическую капсулу и двух человек с парашютами, разворачивается и стремительно скрывается из виду. Энджи оказывается у капсулы почти одновременно с подбежавшими десантниками. Однако, ни поприветствовать, ни вмешаться не успевает. Девушка — а ее легко определить по фигуре и выбившимся из-под каски рыжим волосам — спешно подключает свой планшет к боку капсулы, вонзившейся дном во влажную, пусть и утоптанную сотнями сапог землю. Дверь капсулы пока еще заблокирована. Второй, в котором Энджи мгновенно узнает Бакуго, подскакивает к двери, отодвигает крышку прямоугольного лючка и мелкие взрывы трещат, рассыпая искры и дым. — Очнулся! Готовность пять… четыре… — отчитывается девушка, и капсулу будто бы что-то ударяет изнутри. — Три… Две… Выпускаю! Бакуго полыхает куда более мощным взрывом и его отбрасывает на несколько метров назад. Дверь распахивается, и Энджи не может запретить себе поднявшейся внутри волны первобытного ужаса. Существо, высунувшееся из капсулы, совсем не похоже не человека. В полтора человеческих роста, все будто бы сложенное из каменных кристаллов, с оскаленными треугольными зубами, которым легко перекусить хоть человеческую шею, хоть дуло автомата. Шаг — и оно снаружи, озирается, поводя незрячими углями глаз из стороны в сторону. Это… модификант?! Взрыв. Монстр — лишь так может назвать его Энджи — упирает в Бакуго взгляд, и рык, злобный, пробирающий до костей разливается над землей. Он хуже взрывов и канонад — к ним Энджи давно уже привык. Но это… Бакуго полыхает нитроглицерином с двух ладоней, взмывая в воздух, и монстр бросается следом за ним. Шок и удивление не долго преследуют Энджи. Слишком уж привык он ко всему необычному здесь, где каждый день смерть не трагедия, а статистика. И проходит совсем немного времени прежде, чем он понимает. Ох нет, он слишком хорошо понимает. Бакуго перемещается по воздуху с помощью взрывов. Три сильных вспышки — сто пятьдесят метров, и он уже на башенке вражеского танка. Монстра это не волнует. Он словно и не видит наведенного на него дула, не чувствует автоматных очередей. Он идет сквозь них, зачарованный теперь уже мелкими взрывами, что Бакуго сыплет искрами. Канонада щелкающего треска этих взырвов звучит в ушах Энджи скорей по памяти, чем пробиваясь сквозь грохот сражения. Но монстр и слышит, и видит: замахивается рукой, и та прошивает бронированный металл. Это пробитие. Второе, третье — он кромсает танк будто пластиковую игрушку, но, стоит Бакуго соскочить в сторону и полыхнуть взрывом там, как монстр оставляет свою добычу и устремляется следом за куратором. Танк, добитый еще и гранатой, оставленной Бакуго, горит. Это… это тот сорок третий? Те самые семнадцать модификаций?! Еще один танк. И еще. Работают противотанковые гаубицы, но Энджи может посчитать, сколько вражеских единиц перестают быть полезными. Бакуго светит выстрелами по целям, монстр нападает. Энджи не нравится это. В этом есть что-то противоестественное. Что-то, что мешает ему восхищаться успехом. Ему докладывают о восстановлении баланса, об успешном усилении центра, о Тойе, что уже перешел от обороны к наступлению. Энджи слышит. Он даже реагирует, но взгляд его все еще привязан к команде Ханаяки. Он отдает приказы, но все равно смотрит на то, как мелькают взрывы. Последовательность становится понятна: сильный один или два, что поднимают Бакуго в воздух, помогая добраться до следующей цели, десяток мелких, дразнящих, что призывают монстра. А тот словно слеп — идет и сквозь технику, и сквозь людей. Поддерживающая танки пехота противника отступает, потеряв несколько десятков человек. Руки монстра в крови по самые плечи. Бакуго проскальзывает за очередной танк, и монстр двигается следом. Сталкивается с вражеским солдатом, нарывается на гранату, но все равно идет вперед, отбросив ошметки, мгновение назад еще бывшие человеком. Черт возьми… — Враг отступает! — слышится в рации. — Возвращай их сюда, — приказывает Энджи рыжеволосой девушке, что не отрываясь следит за показателями на своем планшете. Она сразу же хватается за рацию: — Так точно. И снова мощный взрыв. Управляемый, четкий. Все, как раньше. Ярость затапливает Энджи изнутри. Он полыхает. Весь — и усы, и руки. Попробуй сдержи это пламя! Бакуго взрывает еще и еще, ускоряясь в воздухе. Монстр отстает, куда более медленный. Энджи видит, как Бакуго приземляется за капсулой, наспех натягивает на себя белый, безразмерный халат, в который можно было бы и двух Энджи завернуть, и, бросив черные проводящие перчатки на землю, выходит навстречу подоспевшему монстру. Тот останавливается, практически вкопавшись в землю. Даже босые ноги его острые. Все острое — каждая грань от скулы до бицепса. — Тшшш, — Бакуго поднимает руку, бесстрашно подходит к монстру и кладет ладонь на его морду. — Киришима. Тише… Тише… Воинственная, полная напряжения поза монстра постепенно смягчается. Острые, жесткие пики превращаются в красные волосы, перепачканные кровью и грязью, теряют свою твердость. Бакуго обходит его сбоку, заставляя развернуться и попятиться. Ладонь его закрывает потухающие глаза-угли. Шаг, другой, пятый — и монстр уже в капсуле. — Тихо, Киришима. Тихо, — Бакуго захлопывает дверь, и два баллона начинают шипеть, спуская газ внутрь. Монстра больше не видно, и рычание постепенно стихает. Бакуго закрывает лючок, из которого поднимаются белые клубы: — Блокируй, Кендо. Тестирование окончено. Как только рыжая Кендо отчитывается о завершении этапа, Энджи оставляет свое спокойствие в стороне. — Ты что наделал, засранец? Думаешь, я не понял? Думаешь, никто ничего не понял? — он хватает Бакуго за грудки, сам не сознает, как отрывает от земли и горячие ладони впиваются в запястья Энджи. — Ты же трассер из себя сделал! Выдумал! Носиться по всему полю боя, изображая из себя приманку? Этого дерьма Энджи еще не хватало здесь! Модификанты и так материя хрупкая, порой выходят из-под контроля, а тут и контроля никакого в помине нет! — Это всего лишь эксперимент, — зло рычит Бакуго, стараясь избавиться от мертвой хватки. — И успешный, блядь! Его счастье, что Энджи сейчас не до субординации! За такое другие бы этого хама уже под трибунал отдали. Но Энджи и сам сейчас зол и слов не выбирает: — Второго не будет! Не под моей ответственностью! Эта тварь прет напролом! Или, скажешь мне, она будет выбирать, кого убивать? Для нее нет ни своих, ни чужих! Только трассер! — Посмотрел бы я, за скольких своих вы бы отвечали, если бы не эта тварь! Он свою задачу выполнил! Это не то, что Энджи хочет сейчас признавать. Он справлялся и не с такими ситуациями. И справлялся без неуправляемых тварей, нападающих на все подряд. Спор бесполезный, и нет смысла его продолжать. Он хватает рацию, продолжая удерживать Бакуго в воздухе одной рукой: — Медиков ко мне! Сейчас же! Бакуго дергается всем телом, но из пальцев Энджи без модификаций не вывернешься. — Слушай сюда, сопляк, — понижает Энджи тон. — Еще раз сюда полезешь, и Айзава тебя не спасет. Ты был одиночкой, одиночкой и остался. Но здесь это так не работает. Поэтому — чтобы я ни тебя, ни эту тварь здесь больше не видел. Понял? По одному взгляду видно, что слова Бакуго понял, но ни черта с ними не согласился. У Энджи нет ни времени, ни желания с этим разбираться. Поэтому подоспевшему лейтенанту из медкорпуса он Бакуго вручает буквально насильно: — В полевой пункт. Проверьте досконально согласно медкарте и перевяжите, если будет нужно. Без осмотра не отпускать. — Да я в норме!.. Эти бесполезные возражения Энджи больше не волнуют. Он садится на мотоцикл и лишь потом обращается к Кендо: — Сколько времени действует нейтрализующий газ? — Доза рассчитана на четыре с половиной часа, — отчитывается та, вытянувшись по стойке «смирно». Довольный этим, Энджи кивает и уезжает. У Кендо есть рация, дальше справится. А четыре с половиной часа дают гарантию, что эту тварь успеют вовремя вернуть в Ханаяки.

***

От дороги тошнит. Кендо пытается заговорить, но Кацуки только закрывает глаза и делает вид, что спит. Наконец, военный джип тормозит возле Ханаяки. Погано и мерзко моросит дождь. Капсулу с Киришимой доставили сюда еще три часа назад, а вот им пришлось добираться на перекладных. Впрочем, Кендо согласно регламенту проверяла каждые тридцать минут показатели нейтрализационной капсулы, а после с базы ей отчитались, что модификант в полном порядке, обработан от загрязнений и возвращен в свой бокс. Кендо сразу отправляется на второй уровень с отчетами для Айзавы, Бакуго же задерживается на первом. Здесь не так много камер, а он знает каждый уголок, куда их стеклянные зрачки не могут дотянуться. Желудок словно переполнен, да только вот не едой, и горький ком подкатывает к горлу. Хочется тошнить. Нечем. Сука! Шесть месяцев, шесть сраных месяцев! Ебаные полгода, которые он спал и ел на обезболивающих, блевал кровью после нагрузок, дремал урывками, потому что Киришиму нужно было вывести на новый уровень — все коту под хвост! Проклятый Старатель не пиздабол какой-нибудь: если пообещал, что больше не допустит, то так и сделает. Наверняка уже и отчеты, и приказы по всем инстанциям разлетелись! Наконец, Кацуки доходит до поворота к дормам — трехместным отсекам для сна, предназначенных для кураторов и охраны — и сворачивает в небольшое ответвление. Тут камер нет. Не зачем тут следить. Два метра коридорчика, да дверь на хозяйственный склад, на котором снова есть наблюдение. Оказавшись вне зоны видимости, он бьет с размаху кулаком в стену. По коридору прокатывает глухой стон металлической обшивки, а сам Кацуки давит такой же в собственной глотке. Больно! Он бьёт со второй руки, выплескивая злость, и заходится в немом крике, шалея от боли, вновь прошившей плечо. Блядь! Бессильно сползает по стенке вниз, цепляясь дрожащими пальцами и методично стукаясь теперь уже лбом в тщетной попытке изгнать отчаяние. Хочется орать. Почему? Ну почему, блядь, что бы он не делал, все видят в этом только попытку вернуться на фронт? Еще и Тойя приперся в полевой медпункт, тоже гадостей наговорил. «Я-то думал, ты особенного модификанта нашел, а ты просто из него проездной сделал?». Насмехался, красноволосый ублюдок! Если бы не ответственность перед Айзавой, Кацуки ему бы нос сломал. Но нельзя было. Сэнсею и без того проблем достаточно. Еще не хватало, чтобы Бакуго на очередных разбирательствах задержали! По документам Бакуго все ещё был на реабилитации, и Киришиму сохраняли за ним, как за куратором. Теперь ему ещё и это за своим учеником разгребать! Гадко, как же гадко! Только вот даже слез из себя выдавить не получается, и Кацуки беззвучно воет в ладони. Старатель его как щенка медикам сдал! И меньше всего хочется признавать, что поставленные ими системы регенеративных препаратов помогли, иначе Кацуки бы ещё там вырубило тупой, ломящей болью. Черт возьми, ну почему так мало? Почему так недолго? Кацуки бы многое отдал, чтобы его резервов хватало хотя бы на один полноценный бой. Но нет. Нечего уже отдавать. Нужно оторвать себя от пола, выпрямиться и пойти в душ. К счастью, Монома в увольнительной, а Камакири, придурок, второй день в лазарете с вывихнутой ногой. На лестнице поскользнулся, растяпа. Хоть в дорме получится побыть в одиночестве. Только сначала нужно проверить Киришиму. Странно, но даже мысли о работе не приносят Кацуки бодрости. Он сидит еще некоторое время, бесполезно щелкая пальцами. Считает секунды, и с щелчками вырываются искры. Шесть месяцев. Три провала за первые две недели прежде, чем они, наконец, смогли найти алгоритм. Кацуки так и не удалось перестроить триггеры Киришимы, поэтому он решил просто использовать то, что есть. Трусливый до боя с живыми, бесполезный против людей, Киришима включался только на взрывы самого Кацуки. И Кацуки это принял. Запретил себе цепенеть от мысли, что его подопечный теряет любую связь с реальностью от желания убить конкретно Бакуго Кацуки. А может, и не конкретно Бакуго. Кацуки на самом деле много об этом думал. Правда, это были пустые мысли. Чтобы проверить их, ему пришлось бы сменить набор экспериментов и вместо того, чтобы создавать хоть сколько-нибудь боевую единицу, развлекаться разматыванием непонятных психических связок. Теперь это, конечно, была далеко не «условная» боевая единица. У Севера еще никогда не было кого-то столь стойкого. Киришима в боевом режиме выдерживал прямые попадания с танковой пушки. И, как правильно сказал Старатель, вовсе не интересовался тем, кто или что оказалось на его пути. Кацуки проверил это здесь в лаборатории неоднократно. Киришиму, раздразненному взрывами, было не остановить. Свои, чужие — не было разницы. Даже белые. Приученный смотреть только на Бакуго, Киришима не считался с ними, пока гремели взрывы Кацуки. Да и самого Бакуго он признавал только в белом. Кацуки попробовал как-то не менять одежды — чудом уцелел. Увернулся в последний момент, благо Кендо тут же накачала бокс нейтрализующим газом. Печень, конечно, спасибо за это не сказала — Кацуки день потом с постели подняться не мог. И Кацуки больше с этим не шутил. Постепенно, раз за разом, он приучал Киришиму к своему голосу. Заканчивал тренировку на голографических взрывах и сразу же: «Тише, тише, Киришима». Это начало работать неделю спустя. Сначала только в комбинации с газом. Потом концентрацию нейтрализатора снизили и продолжали снижать до тех пор, пока он и вовсе больше не был необходим. «Тише, тише» голосом Кацуки — и Киришима успокаивался. И после обратного превращения уж не помнил теста, вновь становясь абсолютно безопасным. Будто бы он засыпал на время боя, а потом просыпался и снова лыбился, радостный от одобрения Кацуки. Сегодня в квадрате А6, закрывая лючок и блокируя дверь капсулы, Кацуки торжествовал. Получилось. Получилось! Несколько секунд триумфа прежде, чем его усилия в очередной раз смешали с грязью. Пальцам от щелчков уже больно. Да и рукав куртки прожжен искрами в нескольких местах. Пахнет паленой синтетикой, и вонь оседает в глотке. Кацуки прикусывает щеку до острой боли и поднимается на ноги. Проверить Киришиму и лечь спать. Утро вечера не мудренее, но чем быстрее закончится этот паршивый день, тем лучше. В лаборатории внезапно тихо. Дежурного куратора нет, и Кацуки вдруг лень даже думать, куда могло понести этого недотепу. Пусть Айзава сам с ним разбирается. Хотя, может, он на тестах. Там вчера опять кого-то нового привезли. Бокс Киришимы привычно закрыт. Двери его в режиме затенения — матовые. Кацуки сменяет куртку на белый халат просто рефлекторно. Пикает датчик, считав чип его карты доступа. Сон и лень слетают с ресниц Кацуки и сгорают обрывками писчей бумаги, стоит дверям стать прозрачными. Киришима не спит. Он сидит на полу. Его руки все красные, в мелких царапинах и каплях крови, а он, словно не чувствуя боли, продолжает чесать их уже затвердевшими пальцами. Наспех выматерившись, Кацуки разблокирует вход.