Часть 1

      Свечки трещат скудно, в комнате душно, тесно. Худощавый, прямой, как линия монах берет с руки садовые ножницы, поправляет свой подол, ради экономии тушит свечку мокрым пальцем, вываливается из кладовой и выдыхает, когда оказывается в коридоре с окнами, откуда светило бело, сильно, но нежно. Оборачивается. Никого нет поблизости. Любой шорох и шаг отзывается эхом. Стоя в полной тишине и все равно слыша редкие поскребывания, монах думает, что пора бы уже перетравить всех мышей. Под зиму они пригрелись, присосались в стенах монастыря. Неудивительно, если их кто-то подкармливает намеренно.       — Тайлер!       Бернард, игумен их монастыря, поторопился нагнать скрывающего монаха, тот сбегать не стал, это было бы глупо. Работа в саду отложится всего на пару минут вперед. Потерпит.       — Ты собрался на улицу?       Короткий кивок.       — И ты снова не будешь одеваться теплее?       Осмотрев свой вид самостоятельно заново, Тайлер вздыхает, соглашаясь, что такой вид не слишком подходит под страшную, белую, дымчатую зиму. Легкий подрясник, в котором ходят внутри монастыря, но никак не снаружи. Тонкая ткань огибает шею горловиной-стойкой, цепочка аккуратно обнимает ключицу, подрагивая от движений. Тайлер редко замечает холод, а если и замечает, то он ему не мешает, скорее, так и должно быть.       Бернард накидывает легкую куртку на плечи Тайлера без его просьбы, пожалев, не посылая переодеваться, ведь обычно все утепление должно быть под накидкой, а не поверх нее. Но кто сделает замечание главному? Только если встать напротив зеркала и пригрозить пальцем самому себе. Тайлер просто любимчик духовного наставника, не потому, что лучше всех погружался в веру и был покорнее остальных, а наоборот, Тайлер абсолютно нелепый и наглый, только с ним не бывает скучно. Бернард достаточно молод для своего статуса, ему не хватает лет для того, чтобы начать ворчать и осквернять молодежь, когда он и сам от этой молодежи далеко не ушел. Тайлер постоянно пытался доказать, что он сам даже старше Бернарда, но никогда не называл число.       — Ты успеешь до обеда? — Бернард остался на выходе в сад, наблюдая, как его тощий монах пробирается сквозь сугроб, успевший набраться за утро. Он каждый день подстригает свои розы, неизвестно, откуда ежедневно здесь появляется что-то, что можно стричь, и, выходя сюда с ножницами, зачастую Тайлер тратит большую часть времени на то, чтобы откопать сад от снега.       Тайлер отвечает положительно, кивает, поворачиваясь к своему игумену, чтобы он увидел этот кивок, и продолжает пробираться. Смотря на это со стороны, Бернард подрагивает, представляя это ощущение, когда ноги, прикрытые не особо теплой одеждой, погружаются полностью в снег, а Тайлеру хоть бы хны, он продолжает пробираться, уже забывая о том, что он здесь не один. Каждый день занимается одним и тем же и каждый день выглядит так, будто его в принципе мало что волнует, и все равно, хоть однажды в его саду будет лава вместо снега, в нее он тоже с удовольствием окунется.       — Но всегда ведь опаздываешь... — Покачав головой, улыбнувшись на эту чужую характерность, уже успев замерзнуть и обнять самого себя, Бернард возвращается в тепло, на пороге стряхивая с ног снег, еще пару раз взглянув на Тайлера через длинное окно, после отправляясь на проверку подготовки к обеду. Порцию Тайлера приходится небольшой группкой защищать от особо голодных, потому что он всегда приходит под конец обеда, часто ему не остается ни крошки еды, но он ни разу из-за этого не расстраивался. Его эмоции в принципе мало когда меняются.       Оставшись наедине с зимними растениями, по колени в снегу, присаживаясь к ним на корточки, Тайлер обращает всего себя только в это занятие. Пальцы красные, щеки залились тоже, сам он бледный, чуть ли не синий, но его ничего так и не отвлекает. Не считает время, ни минуты, ни часы, достригает каждую веточку идеально, издалека квадратная форма кустов уже давно выглядела идеально, еще осенью, когда только начинал выпадать снег. Но Тайлер уперт, хочет добиться идеала в каждом миллиметре, к тому же, ему совершенно нечем здесь заняться. Когда он тут оказался, год назад, в его талантах не нашли ничего подходящего для служения монахом, а сидеть без дела здесь точно не позволялось. Начиная с обычной уборки, Тайлер наткнулся один раз на сад и не вылезал больше с того дня из этого занятия. Шипы и неправильные веточки тонут в снегу, Тайлер хотел бы поскорее весну, чтобы заняться стрижкой газона. Ну, в том случае, если его надежды провалятся и он не сбежит отсюда в последующие несколько недель. Можно даже сказать, последующие несколько дней.       К концу обеда Тайлер волочится в столовую, не замечает, как после снежного ухода за садом за ним остаются лужи тающего снега, не замечает также, что он насквозь мокрый, просто подходит к местному камину, пока все на него смотрят, а тот ждет, предложат ему еду или нет. Если предложат – он согласится – если нет, то погреется и уйдет.       Бернард — главный по попыткам пичкать в Тайлера еду, а тот как чужой, ест постоянно хмурый, еле способен что-нибудь положить себе в рот, а если удавалось долгое время избегать кормежки, даже не худеет и не выглядит уставшим. Все такой же шустрый и рыпкий, когда чего-то нужно избежать.       Бог пригреет и найдет дом для любого — говорил Бернард, когда кто-то за спиной шептался о Тайлере. Да, Тайлер, конечно, не убийца, по крайней мере, никто достоверно не знал, какие грехи у него на руках в его прошлом, но отсутствие молитвы перед едой и такие корчанья в ее употребление вызывали всеобщий монашеский шок. А Тайлер к этому просто привык. Привык не дышать носом, когда забивает еду в одну щеку и безразлично жует. Привык к святому его непониманию. Привык практически с первых дней к новому дому и был благодарен всему, что ему здесь дали, но это не отменяло его желания свалить отсюда, да поскорее. Не то чтобы здесь плохо жилось, только вот у Тайлера совсем другой стиль жизни, да и нравятся ему совсем другие люди. Поэтому покорно ждет своей судьбы, повинуется, но кажется, что еще совсем чуть-чуть, и он начнет действовать сам.       — Ждешь своего солдата?       Время действительно шло, склонялось к весне, и работать в саду становилось чуть неудобнее. Иногда вместо снега Тайлер попадал в лужи, после такого приходилось отмываться, не для себя, а потому что это раздражало других. Только потепления были временными, мороз быстро возвращал себя и снег обратно, все-таки, март только еще начинался. В особо большой снегопад Тайлер все-таки оставался на крыльце, под крышей, просто наблюдал за своими цветами, не лез под град, чтобы не прослыть совсем уж сумасшедшим. Он крутил в руках четки, закусывая губу, не отрывая своего взгляда от горизонта, что был виден за забором сада, когда к нему подошел Бернард.       — Он обещал вернуться через три месяца, — Тайлер все же подает голос, что было достаточно редким явлением. Ходили слушки, что он уже несколько лет носит обет молчания, и по итогу все шугаются, когда слышат голос Тайлера впервые. Обычно такими становятся либо новенькие, либо те, с кем нет поводов часто пересекаться. — Прошло уже на три дня больше.       Бернард переворачивает тайлервскую ладонь к себе, рассматривая, как четки со священным крестом оставили ожоги на его бледной коже, мягких подушечках, а Тайлер все равно вертел, будто бы даже не замечал. Его губы так же обжигались, когда он целовал иконы, и так же он выплевывал отвалившуюся после ожога кожу с неба после каждой молитвы. В первые дни пребывания Тайлера Бернард его даже как-то сторонился, все подозревал, что в Тайлере сидит какой бес или демон, но после пришлось делать другие выводы, ведь его маленький, незаметный среди толпы Иуда ничего о себе совершенно не рассказывал, но и плохого ничего по итогу не делал. В Тайлере никто не сидел, сам он вряд ли являлся чертом и подобным адовым существом, скорее, Бог не принимал его по каким-то другим причинам, а тот просто терпел, молчал и не жаловался, потому что солдат приказал ему здесь быть, а идти ему было больше некуда. Поблизости только такой же монастырь Кеонса, только женский.       Тайлер не отвлекается. Все смотрит туда, откуда ожидает своего солдата: каждый день с тех пор, как его очередному отъезду исполнилось два месяца, Тайлер только туда и смотрит. Конечно, он знает, что солдат может и не вернуться, что он может быть в плену, может быть мертв, может лишиться конечности какой... Но Тайлера такая помеха не волновала. У него полно времени, чтобы ждать его даже до конца всего света, даже на разрухе этого монастыря, превратившись в статую или в гору. Приказ был получен, Тайлер не метнется никуда, пока не отпросится. По крайней мере, на этот раз, если солдат не согласится, Тайлер перестанет слушаться. Осталось только его увидеть.       — Тебе действительно нужно уйти, — все еще разглядывая чужие раны, которые, кстати, так же мистически быстро заживали и пропадали, Бернард тоже взглядывает на горизонт, немного с надеждой, вдруг вот-вот повезет, но никого нет, да и в округе тишина. — Но тебе нужно не мое разрешение, так?       Бернард – настоящий духовник, он не слишком идëт по правилам, в принципе молодой, но поступает всегда по совести. Любой другой бы давно снес Тайлеру голову из-за подозрений о его принадлежности к чему-то нечистому, Бернард же никого не трогает и не наказывает, пока не видит действительно злостные намерения, да и подозревает, что голова Тайлера все равно вернется на свое место на следующий же день после казни. Оставил нелюбимого Богом, нечистого незнакомца в Божьем доме, и до сих пор в Тайлере не сомневается, так же, как и в его уходе. Говорит, что Бог прикроет любого, кто верит, поэтому его монастырь остается оппозицией внутри войны, прикрывая раненых, беглых, предателей и врагов демовцев. Прикрывая Тайлера, который является не пойми чем. Прикрывает каждый день, даже во время проверок людей из демы, когда все, кто не должен быть здесь, включая Тайлера, сидят тихо в местном бункере, пока не скажут, что можно выходить.       Тайлер проводит лишь один такой день в эту неделю, и после снова встает на крыльцо, снова ждет. Его никто уже не трогает, это стало таким же занятием, ежедневной рутиной, как сад. Ему нужно было дождаться, увидеть их первым. Но этого не происходит. Он видит их чуть ли не последним.       Бежит, на ходу поправляя одежду, уверенный, что надел все задом наперед в спешке. Пропуски каждого обеда означали, что каждый завтрак тоже пропадает в его расписании. Святой завтрак, строго в шесть часов утра. Он и не подозревал, что его солдат вернется в такую рань, и мчался во двор, где собрались уже все, теряется, оказавшись в толпе, сутулится, разочарованно выдыхает, не сумев пробраться. Не хочет толкаться, боится, что переборщит. В смысле, переборщит снова. Он думает, что скоро все замерзнут и разойдутся. Он думает, что в рассосавшейся толпе его станет видно. Он знает, что его солдат уже ищет его взглядом, может, даже слегка обеспокоенно. Слышит его голос сквозь перебой чужих слов.       Конечно, он привел с собой своих друзей, но они Тайлера не интересуют. Не интересуют так же, как и все люди, в среду которых его солдат отправил его, приказал с этим смириться. Тайлер мирился недолго, скоро будет теплее, он хочет на свободу.       Запах табака, строго запрещенного здесь, все равно позволяет себе присутствовать, солдатов уважают больше власти, им можно все, даже пока они находятся во временном прикрытии в монастыре. Им позволяют отдохнуть и расслабиться, а каждый такой раз сюда приходит на один или на двое меньше знакомых лиц. Погибают. Но его солдат компенсирует это число, притаскивает сюда всех, кого только возможно. Его солдат считает, что здесь безопасно – и он прав.       Церкви и монастыри никто не трогает. Демовцам не нужно убивать здешних людей – думают, что они на их стороне – оппозиция же любит эти места, потому что знает, что церковь на их стороне. И это так. Мало кому в голову придет мысль о том, что вера будет на стороне правительства, убивающего людей, призывающего совершать самый страшный грех – самоубийство. Любой храм – оппозиция, пристанище для самых слабых, верующим приходилось грешить, врать и прикрывать, но каждый просто знает, что это во благо, что так и должно происходить. Слишком много крови, особенно зимой, когда белизна впитывает этот оттенок красного; каждый месяц все надеяться, что он будет финальным и последним в войне, а Тайлеру все равно. Тайлер просто хочет сбежать. Он отделяется от толпы молящихся, блистающих надеждой на завтрашний день, умирающих или скорбящих, не боится смерти своей так же, как не боится смерти чужой. Его розоватые от ожогов ладони цепляются за собственную черную одежду. Ни за кого не держаться и никого не держать. Вот за это он молится. Черный, страшный и худой, местами жестокий, но так старательно выглядывающий своего солдата в окоченевшей толпе.       — Тайлер!       Джошуа живее всех живых уже который месяц, Тайлер не боится, но и не сомневается в нем. Это розоватый, абсолютно нежный и доверчивый человек, позволительно по-солдатски хам, не следящий за языком и манерами, открытый целиком и полностью даже за все их короткие, совершенно недолгие встречи. Его солдат кудрявый, с ровной спиной, четкой позой и ежедневной улыбкой. Глупый, как младенец, Тайлер чаще всего смотрит на него как на щенка, умиляясь, но при этом все равно покоряясь, ведь этим просто обязан. Джош вытащил его, вывез и спас, а теперь распоряжается им, будто тот – самый юный невдупленыш – как о нем постоянно и рассказывает, постоянно нянчась с его питанием и неряшливостью, Бернард.       Тайлер снова вышел на холодную улицу в одном лишь подряснике. Скоро начнутся уже более серьезные подозрения, но сегодня нужно сделать исключение. Его солдат курит, его солдат смотрит на него – снова упрекающе за его легкую одежду – но улыбается, приобнимает привычно, относится так же привычно с нежностью и снисходительностью к чужим странностям. Они остались втроем: Джошуа, Тайлер и Бернард. Третий лишний.       — Как ты себя чувствуешь, родной? — его солдат стоит развязно, с рукой на бедре, с паром от холода изо рта, что мешается с дымом от самокрутки. Широкие плечи кажутся еще шире от формы, Джошуа чувствует себя слишком большим по сравнению с тощим монахом напротив себя – он так же чувствует себя умнее и взрослее, ухаживающий и заботящийся, взявший на себя роль родителя для спасенного из заложников демы.       — Умеренно, — у Тайлера тоже изо рта пар. Несмотря на свой дохловатый, бледный и тонкий вид, он все равно внутри теплый, даже когда промерзает целыми днями на улице.       Все разошлись на второй завтрак для солдат. Монахи их кормят и обхаживают со своей заботой и сочувствием, хотя все друзья Джоша на него похожи, так что даже жалко их не особо, будто борьба была им только в радость. Джош же всегда обделяется, его кормит только Тайлер, так же неумело, как кормил и себя, но это было дело принципа, его солдат соблюдает традицию, принимает даже самый худший обед в своей жизни, лишь бы он был от его монаха.       Джошуа заметил, что с Тайлером что-то не так, когда тот слишком громко ставит перед ним тарелку, от которой несет теплом. С Тайлером в принципе всегда что-то не так, но сегодня особенный случай, и они оба это заранее знают. Тайлер знает, потому что является источником – его солдат знает, потому что чувствует.       Еда в военное время скудная, однако в монастырях для солдатов обед самый насыщенный, ведь их все еще поддерживает Дема. Никому не страшно от представления, что с ними сделает правительство, если узнает о том, кого они пригревают и прикармливают. Об этом в принципе запрещено думать, все здесь служат за честь, любой готов умереть за веру, но не всех возможно убить, скажем так. Только забрать и закрыть. Тайлер – изгой. Когда не боишься смерти – не понимаешь всей этой отчаянности. Когда во время общих молитв все преклоненные верующие просят о мире и спасении, ощущают боль за умерших, боятся за будущие жертвы, прячут слезы в изгибе шеи и щетинистую трусость в груди, Тайлер лишь выполняет долг и оплату за свое проживание здесь, после Тайлер сплевывает кровь в снег и ковыряется в нем пальцами, чтобы растереть красный в розовый, чтобы спрятаться, как и обычно. Джошуа же не плачет, хотя верит больше всех верующих, сияет сильнее серебряных крестиков. Верит, потому что считает, что победа зависит от него, как и от любого другого борющегося. Прижимается темечком к груди Тайлера каждый их последний вечер встречи, макушка его мягкая, как густая трава под водой, и шепчет ему неправильные, нескладные молитвы, ведь любая надежда и вера в лучшее являются молитвами.       Проверяя цветы Тайлера, ни черта в них не понимая, его солдат не знает, что Тайлер не чувствует такой же привязанности к нему, не чувствует благодарности, что Тайлер думает только о себе. Тайлер, скорее, выполняет долг и служит, будто это кто-то продиктовал. Джош подарил ему свободу, Тайлер дарит ему свое послушание.       — Забери меня отсюда, — говорит это без подготовки, в принципе большую часть времени помалкивая, не находя что ответить, не желая отвечать в принципе. Это не просьба, раньше это были просьбы, сейчас это звучит как приказ, такой же долг, что его солдат должен выполнить.       Замерзая, все равно оставаясь на своей привычной экскурсии по саду, Джош отвечает заученно и четко:       — Нет.       Тайлер больше не просит, он знал, что не решит эту проблему словами, но попытался, после они шустро и быстро оказываются в его комнате. Без лишних слов и споров Тайлер манерно и дерзко, демонстративно собирает свои вещи, намереваясь уйти даже сквозь запрет, просто навязаться за солдатами, идти следом, нарочно и намеренно. Его солдат удовлетворяет его выступление, наблюдает, не отрывая глаз, улыбается, молчит, опираясь спиной об стенку со сложенным руками на груди. Если нужно будет, он Тайлера запрет; если нужно будет, обидит; если нужно будет, уговорит всех держать его ноги и руки, когда будет уходить. Но не ударит, не накричит, не возьмет с собой умирать. Сколько бы веры в нем ни было, солдат знает, что на войне любого ждет смерть, но также он знает, что эта смерть должна произойти перед тем, как настанет победа. Умереть за победу и благо не обидно и не больно. Не зря же церковь придумала рай - жизнь после смерти.       — Мы здесь на пару недель, — Джошуа, когда основной этап его личного представления закончился, когда надоело за этим наблюдать, когда наказание за дерзость, кажется, было выполнено, выпрямляется, чтобы уйти. Тайлер вряд ли будет две недели жить без своих вещей, сохраняя их слаженность и готовность к уходу. — Как станет теплее, нагуляю тебя по лесу. Станешь милее от этого обещания?       Тайлер грузно садится на кровать, не перечит, но выглядит так, будто готов ударить, готов отбиваться и защищаться за свое желание. К сожалению, законом здесь является только желания его солдата.

*

      — Свечи потушу, — не вопрос, утверждение. Солдат, даже находясь в комнате Тайлера, в его пространстве и месте, всем распоряжается. Тайлер не мешает этому, знает, как Джошу нравится контролировать и командовать, подчинение делает его добрее, только вот он никогда не пересекает границы. Свечи тушит только тогда, когда это действительно нужно, приказы отдает лишь обмягченно, все другое делает лишь из пользы Тайлеру, нравится, что Тайлер в этой пользе благоухает, это строгая забота. — Ты как всегда у стенки.       Перекидывая ноги, прижимаясь к своему месту, сдуваясь, чтобы освободить больше пространства для массивного солдата, Тайлер быстро осознает ситуацию и ее наиболее вероятные последствия. Сразу же, как Джошуа ложится рядом. От него пахнет.       — Как ты нашел вино в монастыре?       — Его не нужно искать, — Джош посмеивается в полной темноте, и Тайлеру удается только догадываться, где он и что делает в его в кровати, по голосу совсем рядом с ухом. От его ворочанья кровать громко скрипит, и Тайлер сразу попадает в ожидаемую ловушку. Буквально каждый раз, когда его солдат выпивает, его сжимают из ниоткуда руки в темноте, кровать прогибается, Тайлер кряхтит от нехватки воздуха, пуховое одеяло с марковой печатью ощущается холодным, но быстро нагревается от голого торса солдата. — Его нужно проносить, моя монашка.       И это прозвище слетает с губ только после алкоголя. Джош делает свою жизнь. Сделал Тайлера монахом, теперь с удовольствием обзывается и подначивает, прилипает к святому парню по ночам, находясь с ним в одной кровати. Знал бы кто-нибудь об этом... Все равно не смог бы Джоша наказать. Здесь ему все дозволено, как и сам Тайлер, что является имуществом и монастыря, и кудрявого, часто пропадающего на войне солдата.       Управляя, властвуя, его солдат сам закидывает ноги Тайлера на свое бедро, Тайлер спокойно тешит его наслаждение, надеясь, что так сможет его уговорить, максимально удовлетворить его радости собой, помалкивая, ожидая пика, когда можно подползти, подлезть. Пик, в принципе, было сложно найти, поэтому стрелять приходилось невпопад. Джошуа хорошо уворачивается.       — Забери меня.       — Тайлер, — Джош говорит это упрекающе, кажется, даже пытается смотреть на него подобающе сквозь темноту, скорее в его щеку, чем в его глаза. — Я обязательно тебя заберу. Но только когда война закончится, — его солдат мечтательно вздыхает, исключая вариант проигрыша, исключая свой личный проигрыш, будто он даже знает, какого числа какого года закончится война, где и как. — Заберу в город, получишь образование, будешь счастливым и никаких больше нарезаний роз зимой. Только Тайлеру не нужны ни город, ни образование, он хочет где-то ползать, где-то рыскать, может, пусть даже под выстрелами, под взрывами, в окопах и с разлетающейся над головой землей, но не быть неким червем, у которого даже нет пути, он хочет просто быть на свободе, вне сжигающего его плоть монастыря, подальше от Божьего дома. Давно бы и один сбежал, но все ищет себе отговорки, почему не делает этого без своего солдата: не знает местность, в лесах плохо ориентируется, скучно без людей. Выкладывает перед собой все возможные причины, лишь бы не принимать, что ему интереснее конкретно с этим солдатом, что с ним было бы легче и не так тоскливо.       — Я хочу с тобой, — последний козырь из рукава. Тайлер лукавит, пытается обмануть, совратить солдата своим невинным, беззащитным видом, смирить его протест и расплавить под своей совсем тихой просьбой. Манипуляция. Все это не так: Тайлер далеко не беззащитен в своем человеческом теле, Тайлер бы справился со всем, с чем справляется его солдат. Видимо, эти притворства Джошуа наоборот отговаривают согласиться. Кто возьмет на войну такое существо?       — Почему ты не боишься? — уже устало, почти побежденный постоянной теркой его мозга об эту тему, пьяный, желающий уснуть в тепле от чужого тела, Джошуа вздыхает, наверняка уже прикрывая глаза, надеясь упасть в царство Морфея раньше, чем тема продолжится.       Тайлер же, наоборот, привстает на локтях, поглядывая на своего солдата привыкшими к темноте глазами. Теперь он видит, как глупо уложились его волосы, после пальцами ощущает, как они все еще остаются мокрыми после ванных процедур.       — Ты же не боишься. Не боишься ведь?       Удар под дых. Бояться способен любой смертный, этого не отнять и даже не украсть, даже его солдат, бодрый и идущий до конца, чудом выживающий, при этом постоянно находящийся в центре событий, возвращающийся сюда зализывать новые раны, при этом показывающий шрамы с улыбкой и гордостью, не раскрывая, как было тяжко их получать. Тайлер замечал: иногда у него тряслись руки, он страдал плохими снами, и его глаза часто округлялись от попыток плотно скрыть свои панически атаки. Джошуа определенно боялся, причем боялся до чертиков, умереть, как и все солдаты, но его воспитали как воина, как мясо на боевом поле, и глазом не моргать, когда в него направят дуло, и не дёргаться, когда дуло направляет сам в другого живого человека. На войне бояться нельзя, на войне можно умирать героем, гордиться только этим, не рассчитывая на будущее и на свою собственную семью. Особо больные остаются на войне навсегда. Джош боялся остаться на войне навсегда.       — Не боюсь, — улыбаясь, кивает он, укладывая Тайлера обратно на перьевую подушку за лоб, снова сжимая, так, как он любил налаживать телесный контакт, так, как сильно он соскучился по чему-то нежному и спокойному. Мало кто из солдат мог бы согласиться на такую близость, да Джошуа бы и не настаивал. Солдаты щетинистые, раненные и неопрятные, Тайлер же спокойный, точно ягненок, отдает свой долг: принимает обратно домой, пусть даже не в свой, но окруженный своей собственной уютной аурой. Это было одним из аргументов взять монаха с собой для Джошуа, о котором он пытался не думать, не скучать. — Но я боюсь испортить тебя.       О смерти вслух никто не говорит, в нее никто не хочет верить, и никто ее не хочет накликивать и звать, во времена войны, когда она и так ходит и выбирает по считалочке, кого с собой забрать, тыкает костлявым пальцем и говорит сухо и жестоко: ты. Смерть шифруется на языках военных людей, вместо нее говорят о чем-то другом, лишь бы никому ее не пожелать случайно, лишь бы все еще делать вид, что никто никогда не умрет.       — Меня здесь портят, — шепотом, над чужим ухом, не объясняя, не способный объяснить, Тайлер пытается еще.       — Ты не знаешь, что там происходит, — в ответ пытается Джош.       — Я знаю.       Возможно, знает даже лучше всех, но это секрет. Джошуа достал его из центра войны, у подножья стен Демы, без сознания, кажется, даже веря в то, что доставал он уже мертвого человека, когда он сам сбегал из плена, он и пара солдат. Сейчас нет в живых никого из того дня, кроме Джошуа с Тайлером, но все об этом молчат. Молчать — привычка хорошая для этого времени. Когда Тайлера спасли и оставили в монастыре, он молчал еще месяц, злясь и обижаясь, что его солдат по итогу бросил его в месте, где его грудь постоянно горит.

*

      Ветки под шагами не хрустят - все еще мокрые и влажные после снега. Лес пока не пахнет лесом, на вторую неделю пребывания здесь солдат стало теплее лишь чуть-чуть, но Джошуа свое обещание выполняет. Он идет вперед, убирает с пути ветки, Тайлер плетется следом, все поднимая подол своей одежды, чтобы ее не испачкать об грязь на земле. Удовольствие в такую погоду в лесу получается мало, удовольствие у солдата в принципе мало от чего получается, не в местах, которые напоминают ему о его профессии, не в местах, где он все равно чувствует опасность и людей, которые могут его поджидать. Вечно прислушивается: не летит ли самолет и не шагает ли рядом с ними третья или четвертая пара ног. Вместо всего этого хотелось бы увидеть каких-нибудь животных, каких в это время редко встретишь. Природа тоже боится войны и прячется от нее сквозь голод.       — Помнишь, ты рисовал фей угольками? — Джошуа провел рукой по высохшему, висящему между рогаток двух деревьев, бревну, прежде чем на него сесть, приглядываясь к своему монаху, что сесть следом не решается, стоит рядом, от чего они будто одного роста. — Кажется, я видел одну.       — Действительно? — Тайлер, не веря, хмурится, смотря на своего солдата с подозрением. Он ведь до последнего не верил в эти сказки, только редко об этом сообщал, но и восторга не высказывал.       — Да, — солдат кивает, поправляя воротник своей формы. Зеленовато-горчичный оттенок, значок огня на плечах и спине: Джош относится к бойцам-факелоносцам, что ведет за собой его отец. Одна из немногих группировок оппозиции. — Знаешь, такая... Небольшая. А летала как стрекоза.       — Они все вымерли давно, — все равно не верит Тайлер, отрицательно качая головой. Обычно, в его такие рассказы не верит Джош, точнее, скорее отрицает, а сейчас вдруг врет лишь для того, чтобы Тайлеру поднять настроение. Его солдат знает, что чудес не бывает, Тайлер же знает, что божеств выше их головы больше, чем икон в его монастыре.       — Значит, мне повезло? — Джошуа улыбается, роняя щеку на свое плечо, рассматривая чужое белесое лицо и дрожащие иногда скулы. Все равно здесь спокойнее. Спокойнее также касаться пальцев Тайлера, а тот и не понимает этих постоянных прикосновений, просто терпит, лишь кидая взгляд. — Может, я могу тебе что-нибудь привезти в следующий раз? Книжку какую?       В попытках сгладить Джош только накаляет, напоминая надеждам Тайлера, что забирать он его никуда не собирается. У военного вообще мало возможностей дарить подарки, но какие-то мелочи доставать удавалось. Тайлер в прошлый раз на такой вопрос заказал пианино из вредности, знал, что сейчас такое точно не достать, и уж тем более не привезти, а его солдат, как дурак, все равно бегал и у каждого спрашивал, все пытался достать и придумать, как подарить. В этой войне ему больше некого было обхаживать, он к Тайлеру прицепился с первого же дня: стоило видеть его лицо, когда оказалось, что спасенный им парень был жив, очнулся, и еле звучащим голосом, протирая глаза черными от сажи пальцами, попросил воды в их маленьком убежище. Джош отдал последние капли.       — Не будет меня здесь в следующий раз, — более гневная манипуляция, Тайлер на протянутые к его щеке пальцы отворачивается. — Так и знай, Джошуа, я сбегу и без тебя.       — И куда же ты сбежишь? — все еще играючи, не обижаясь, Джош хихикает, зная, что только больше этим Тайлера надует. Все еще считает себя умнее. Слишком многого он не знает насчет своего монаха.       — Найду куда — Тайлер поправляет короткие волосы назад, чувствует прикосновение к своей спине, все ждет своей победы, только вот она от него далековата. Далековата так же, как бывает далеко Джош каждый раз. — Как только станет тепло.       Солдат одергивает Тайлера, когда тот оборачивается, сразу показывает, что ему стоит помолчать. Шорох где-то правее от них, вроде как, в кустах, зрительно не найден, зато слух наостро. Неудивительно, если просто показалось, пока Джош так ждал нападения отовсюду, замирая и прислушиваясь. Тайлер терпеливо пережидает другую паранойю, злой и бледный, от того, что это прервало их очередной разговор.       — Мне было бы приятнее полежать с тобой после ванной, чем мерзнуть здесь, извини, — чуть успокоившись, так и не отпуская руку Тайлера, Джошуа поднимается, ведя его сквозь протоптанную ими тропинку обратно, не спрашивая, утверждая снова. — Пойдем отсюда.       И после полотенца липнут к телам, кожа пахнет нежно и воздушно, и ощущая свежесть после воды, стоя под открытым окном, Тайлер, уже готовый и одетый в легкие одеяния, смотрит за вытирающим спину солдатом, точнее, за его шрамами. Какие-то слившиеся, лишь выпирающие, какие-то покрасневшие, свежие и недавние. На фоне холодной, белой плитки, солдат и его загибающиеся за спину руки, поправляющие мокрые волосы на затылке, выглядят ярко и сливочно, Тайлер же с плиткой сливается. Тихо. В обед здесь никого не бывает. Тайлер должен бы быть в столовой, после на молитве, но он со своим солдатом, не против, что его причины отлынивать от нежеланных взаимодействий именно такие.       — Накормишь меня чуть позже?       Волосы солдата липнут к его лбу от влаги, глаза слегка прикрываются, Тайлер все думает, что надо бы его подстричь. Кивая, он теперь смотрит на чужую грудь, исполосованную, пятнистую. Те, кто слишком долго выживает, слишком покрыты шрамами. Монах видит совсем свежую, блестящую розовым рану, ее хочется слизать и спрятать, приказать исчезнуть, но Тайлер ведь всего лишь человек, верно? Всего лишь человек, который жаждет увидеть и потрогать войну снова.       Рубашка целуется с чужой кожей, попадая на нее, после их тела целуются теперь с простыней, для солдата такой отдых – настоящее наслаждение; для Тайлера это – очередная скука, которую он терпит, притворяется вещицей, которую мнут, в которую впихивают истории, болтают, ставят, куда захочется, делают все, что захочется. Для солдата единственной радостью в войне являются люди, которые ждут его возвращения и могут дать любви. Тайлер никакой любви не отдает, вообще ни капли, Джош умеет ее только беспардонно и нагло забирать, а его и осуждать не за что, ведь он просит немного. Только Тайлер все негодует, почему в таком случае Джошуа в конце концов не зайдет в соседний, женский монастырь? Смутить святую даму, повести на грех, улыбаться и кусаться, по крайней мере, там бы Джош получил все, чего хотел. Неужели за все это время войны Джош не спас из плена ни одну девушку? Все прилипает к щуплому юноше.       — Какая была фея?       — М? — кажется, Джошуа уже засыпал, но дернулся во время прикосновения к своим волосам. Тайлер не отдает любовь, он выполняет свой кодекс. — Она...? Знаешь, тоненькие крылья...       — И как ты успел ее вблизи рассмотреть?       — У меня очень хорошее зрение, — Джошуа гремуче хихикает, это не означает ничего хорошего. Тайлер был готов, и не пищит, когда его солдат подцепляет его под коленку, заставляет проехаться по кровати, нависает сверху, играючи. Зато самого Джошуа это очень задорит, он уже не хочет спать, все думает, как заставить своего монаха визжать и шугаться, знает, что ни щекотки, ни классических тыканий под ребра он не боится. Он вообще будто бы ничего не боится.       — Ты уходишь от темы, — невозмутимый, остающийся в уязвимой позе, Тайлер складывает ручки на груди, позволяя своему солдату наслаждаться глупой игрой, где играет лишь один участник. — Ты ведь врешь мне, Джош?       — Солдаты не врут, Тайлер, — пародируя интонацию Тайлера, тот самый не врущий солдат все равно пытается растормошить монаха, но тот остается все таким же скучным и спокойным. Чем он вообще Джоша увлекает? — Я же говорил тебе побольше есть. Выглядишь как пойманный мученик. Я твои ребра посчитать могу.       — Опять уходишь, — закатив глаза, Тайлер переворачивается на бок, чтобы опереться на локоть, выползти из поимки, но по итогу Джошуа переворачивает Тайлера на живот одним рывком, задерживая его ноги своими, крепко сжимая. — И ты... Постоянно врешь. – Последние слова тихо бубнились уже в подушку.       — Чаще не вру, — посмеиваясь, даже пока Тайлер совсем никак не реагирует, Джошуа вздыхает над его затылком. — Намного чаще.       Проказные пальцы открывают белесый позвоночник. Тайлер совсем чистый, ни единой царапинки, в отличие от Джоша, хотя тому казалось, что после плена его монашка должна была быть хотя бы немного задета. Тогда он видел много крови на нем, было логично предполагать глубокие раны и четкие шрамы, но солнышко ложится на его кожу ровно, только светлые волоски встают дыбом, а под лопаткой Джошу улыбнулась родинка. Это только он воспринимает все душевно и светло, пока Тайлер просто ждет окончания его любопытства. Хочет касаться и делает этого без каких-то правил, сам не зная, кто такой ему этот Тайлер, его просто хочется трогать, об остальном задумываться людям военного времени некогда. Считая позвонки пальцами со слегка покоцанными солдатскими ногтями, заусенцы на которых всегда пропадают и краснеют, солдат выравнивает свое дыхание, замирая в этом наблюдении. Про фею он частично врет, в самом деле, он считает, что ему показалось, но какую-то связь с Тайлером он наладить хочет, чувствуя, что тот даже после таких касаний не особо тает и не особо теплеет.       Джошуа задергивает чужую спальную рубашку после стука в дверь. Тайлеру пора ухаживать за курами.

*

      — Вон тот, самый отстраненный, — Бернард с Тайлером шепчется прямо во время молитвы, будучи самым главным, сам же нарушает правила, видимо, зная, что, пока здесь солдат Тайлера, его очень сложно выцепить на разговор. — Он меченый.       — Как и многие другие, — невозмутимо, в перерывах от разговора продолжая шевелить губами в молитве, Тайлер краем глаза смотрит на того, кого Бернард подозревает в слежке. Голос чтеца разносится по стенам комнаты, Тайлеру все кажется, что молитва повторяется кругами, он ее никогда и не запоминает, просто повторяет за другими.       — Говорю тебе, что-то с ним не так, — Бернард даже фыркает, хмурясь, но прикрывает глаза, вовремя перекрещиваясь, наклоняя с собой и Тайлера за его спину, чтобы тот продолжал слышать. — Я и хотел попросить тебя за ним посмотреть. Постоянно молчит. Может, сам с собой шепчется где-нибудь?       — Разве я самый порядочный и ответственный твой преспешник? — действительно удивляясь, поджимая губы, Тайлер проводит языком по кровоточащему рту, чем больше читать, тем чаще приходится проглатывать металлический привкус. Поэтому Бернард всегда стоит рядом с ним, на случай, если нужно помочь спрятаться, переждать подобные... странные позывы.       — У тебя нет смысла меня подставлять, — Бернард закончил последний поклон и следит за своей жертвой, пытаясь не потерять его в толпе, что-то, может быть, заметить. — Тебя не интересует ничья сторона кроме своей.       С этим сложно поспорить. Тайлер не ярый боец с войной, не тот, кто совместно и публично ненавидит правительство Демы, даже учитывая то, сколько он провел в стенах Демы под самыми интересными пытками. Некоторые вещи невозможно сломать так же, как и починить. Тайлер разобранный на детали, ни сунуть никуда, ни выкинуть.       Из комнаты, расписанной по стенам и трескающейся от сильного весеннего солнца, проглатывающая своим полом его квадратные через окно качания, люди потекли ручейком, сохраняя тишину даже после службы, опуская головы и вжимая свои плечи — рабы божьи, скромны и тихи, прячущиеся на постоянной основе, остается только лица чем-то прикрыть. Тайлер, постоянно критикующий веру, за счет которой находится в тепле и избавлен от нищеты, тяжело вздыхает, следя взглядом за виновником переживаний, главарем монастыря.       — Начни прямо сейчас, — Бернард кивает, мягкая ткань его одеяния плавно покачнулась от его движения в сторону. Черные ткани на ярком свету становятся коричнево-светлыми, смотря через чужое плечо на рисунки на стенах, Тайлер отводит взгляд, ведь прикладывал к ним свою руку. Недолго. Оказалось, что у него не просто нет таланта – у него нет базовой способности к искусству, даже к такому, где всего лишь нужно было восстановить яркость старинных росписей. — Я на тебя полагаюсь. Тайлер бы не советовал на себя полагаться без взятия клятвы или чего-то подобного, он совсем эгоистичен и безразличен, но зато не бесчестен, слишком гордый, чтобы предавать самого себя. В итоге считает своей клятвой долг перед Бернардом за прикрытие и содержание, все-таки, не каждый оставил бы себе бесполезного и белорукого не знай кого, сгорающего под святым окружением, пламенеющего и пахнущего дымком после молитвы, нагретым, как чайник, что рука дергается от прикосновения.       Тихонько, из цветных стен выходя в девственные, побеленные и длинные, бело освещенные, Тайлер рыськом, сжимаясь, не издавая звука своего собственного шага, крадется позади жертвы. Это монах умеет, чем наверняка и можно объяснить то, что он чувствовал себя здесь чужим. Тайлер – дитя войны, и его с этой войны вытащили, он отлично разведует, имеет чувство жестокости и может быть предельно аккуратным и тихим, прежде чем напасть. Но вот с покорным преклонением, готовкой и содержанием скота у него получается плоховато. Молитву упоминать нежелательно, это табу, что очевидно, только вот у Тайлера хорошо получилось молиться, но итоги от этого занятия страшные.       Двойной агент с подолом, подметающим пол, прикрывает свои губы, через какое-то время это прикрытие становится бесполезным, кровь перелезает на пальцы, теперь требуется прикрыть первую руку второй, пока красный не доберется и туда. Здесь никого нет кроме жертвы и охотника, но так, на всякий случай, чтобы наверняка его не сожгли от ужаса таких явлений, Тайлер обзавелся привычкой прятать это на постоянной основе. Это не просто культурный шок, это вера в мракобесие. Кем нужно быть, чтобы кровоточить от связи с Богом?       Привычка оказывается полезной, а связь с командующим солдатом впервые не выходит ему в пользу. Появившийся из ниоткуда, скорее всего, слоняющийся в поиске собеседника, его солдат дает повод Тайлеру врезаться в себя, иногда даже кажется, что он имитирует эти ситуации специально. Джош не удивляет, скорее раздражает тем, что появляется в ответственный момент, преграждая путь Тайлеру собой. Тот не может находиться один, от слова совсем. Оставляя его подождать пару минут в собственной комнате, чтобы принести ему обед туда, обычно Тайлер обнаруживает его сразу же в компании с кем-то, встречается с оставленной одинокой комнатой, дверь в которую открыта нараспашку, покачивается, сигналя о совсем недавном взаимодействии. Теперь он слоняется там, где людей нет совсем в такое время, возможно, он в принципе уходит в ужас сейчас, и заметно, как он удовлетворенно выдыхает, встретив не просто человека рядом с собой, а самого Тайлера, которого так приятно лелеять. От этой любви именно сейчас хочется сбежать, это не совсем удачная любовь, ведь у Тайлера кровь, а Джош ставит себя в позу родителя, как и всегда, сразу же и в точку. Первое, что он, блять, замечает, это кровь.       — Тебя кто-то ударил? — вопреки заботливым жестам, попыткам убрать руки Тайлера от его лица за локти, эмоция на лице его солдата отображает полную боевую готовность, злость и возмущение, моментальное желание отомстить. Что ж, хотелось бы сказать ему, что в таком случае ему придется отомстить самому Господу Богу, и посмотреть на его лицо. — Пойдем-ка в комнату...       — Не сейчас, — Тайлер насупился, он все пытается переглядеть через чужие плечи за происходящим за спиной Джошуа. Черт бы подрал его широкие плечи и грудь, Тайлер лишь отдаленно видит, как его жертва в виде черной фигуры спокойно себе удаляется дальше по коридору, даже чуть прибавив шаг, заметив за собой движение. Далее видно лишь тень, а Джош все вертится, не давая пройти. Тайлер бы его толкнул, да только боится, что на таких эмоциях его кудрявый сын Адама получит травму. — Да уйди ты, черт возьми, с прохода!       Никто из них не заметил сквернословия, запрещенного в стенах храма. Джош - потому что он солдат, Тайлер - потому что не по-настоящему монах и по-настоящему гнилое существо. Не волнуясь за оставленного в этой маленькой стычке солдата, прорываясь все-таки и ускоренно пытаясь догнать свою жертву, Тайлер лишь оставляет след из капелек крови на голубоватой плитке, постоянно пытаясь подтереть красную полоску на своем подбородке. Кровь, оставленная на полу, пенится и дымится, будто на сковородке, будто под невероятно палящим солнцем. Даже такой никчемный след за Тайлером моментально испаряется и исчезает, касаясь святого места.

*

      — Он думал, что я хочу его убить.       Терпит прикосновение ваты к своему лицу, его солдат, кажется, обиженный, при свечах и при тусклом сумеречном свете из окна ухаживает за ним, сидя перед кроватью на коленях, отвлеченный на совсем другие мысли, нежели рассказы Тайлера о странном новичке, которого он сегодня преследовал. Вытирая кровь, Джошуа думает о причинах ее появления, в которые Тайлер его не посвящал.       — Я гнался за ним с кровью на лице и поймал. Я и так для всех выгляжу как чертовщина, так еще и это... — вздохнув, Тайлер все-таки обращает взгляд на своего солдата, исполняя жесты, как с щенком. Просто привычный план, если Джош обижается, ему как человеку, которому не хватает любви, достаточно потрепать пух на темечке, пригладить и заласкать. Тогда-то он снова тает и расслабляется. — Оказалось, что он не разговаривает, потому что у него нет языка. Он общается на языке жестов.       — А ты откуда знаешь этот язык?       Тайлер знает множество языков, а вот Джошуа знать об этом не следует, только очередную отговорку придумывать не хочется, и Тайлер молчит, ожидая, что его солдат переключится на свои мысли о крови, и оказывается прав в своих ожиданиях.       — Чем ты болен?       — Нахождением здесь, — на этот раз наполовину правда. Тайлер складывает свои ладони вместе на своих коленях. Его лицо больше не кровавое, только вода в стеклянном стакане, розоватая, держит на своей поверхности испачканную вату. — Это место меня убивает.       Но, конечно, даже слегка правда была без подробностей, его сын Адама после таких подробностей будет еще хуже спать по ночам, а то и вовсе перестанет. Солдат же воспринимает это очередной загадочной попыткой уговорить его забрать Тайлера с собой, от такой манипуляции он выглядит подавленным и уже не таким уверенным. Надумывая, что Тайлера здесь просто бьют, являясь обычным военным, далеким от веры, он чувствует на себе большую ответственность за чужую жизнь. "То, что ты здесь – моя вина. То, что ты здесь страдаешь – моя вина. Но то, что ты будешь страдать рядом со мной, далеко от этого места – тоже будет моей виной."       — Но там будет хуже, — на последнем издыхании, в споре это последний аргумент. Тайлер уже чувствует свою победу.       — Там будет так же, — наклоняя голову, уже чувствуя свое превосходство в этой ситуации, возвышенный над солдатом, что сидит на полу, Тайлер мягко улыбается. — Но мы будем друг с другом по ночам.       Это скорее должно было прозвучать как "я буду с тобой по ночам", потому что Тайлеру по ночам солдат не нужен, зато солдату невыносимо находиться наедине с собой, со своей головой, особо в те моменты, когда вокруг все темно. Тайлер это знает и охотно этим пользуется. Он протягивает Джошу сладкое, румяное яблочко, в его человечьих чувствах просто заложено взяться за запретный плод всеми своими руками: и физическими, и духовными.       В этот вечер его солдат молча принимает решение, а вместе с тем и поражение в этой маленькой борьбе его монаха.