Часть 2

      На рассвете, за письменным столом возле кровати, пока скатерть принимает лимонный оттенок. Солдат засыпает на своей руке, солдат потерян, Тайлер один в кровати, притворяется, что спит, одним глазком за ним наблюдает, все ждет глухой звук, когда чужой лоб соприкоснется со столом. Тогда Джоша можно будет положить к себе. Это не забота, это возвращение долга.       Волосы совсем растрепались, что происходит в голове у убитого сына Адама можно только предполагать, спать ему очень хотелось, только он себе не позволяет, каждый раз дергается, так, будто у него совсем мало времени на подумать, забывает даже о все еще горящей свече, которая на блеклом рассвете уже не нужна, да и сама заканчивается, оставаясь просто расплавленным пятном. Протянуть бы руку, применить бы силу и заставить глупого солдата делать так, как делать нужно правильно. Тайлер все сдерживается, сдерживается уже год, да так, что кажется, что еще чуть-чуть, и скоро от его еле чувственного прикосновения начнут умирать люди и разрушаться стены. Сила не может копиться, но может порвать на куски, если ее не тешить и не отпускать прогуляться иногда.       Когда солдат самостоятельно, сдаваясь, рухнул на постель, Тайлер ее освободил. Любит поспать, чаще всего, не по-человечески много, только солдат сегодня по-человечески помешал ему сомкнуть глаза своей ненастоящей бессонницей. Не пренебрегая приличием, одеваясь и поглядывая на стол, Тайлер не читает чужие записи, смотрит на буквы как на картинку, лишь изучает форму почерка. А он постоянно меняется: то раздражающе ровный, то грязный и неразборчивый, сходящийся просто к волнистой линии. Его солдат постоянно пишет кому-то письма, только никому их не отправляет, надеясь, что они сами как-нибудь дойдут до адресата. Тайлер же адресатов этих не знает. Думает только, что хотя бы иногда адресатом был он, но так же как и остальные это письмо с фронта не получил. А вот это почитать было бы уже интересно.       Открой кто-нибудь дверь – увидит чужую спину, большое голое пятно чуть ниже шеи от растянутой рубашки и абы как, волной развалившуюся цепочку. Чуть ближе к выходу, у зеркала, стоит черное, ощущающееся длинноватым от худобы и черноты нечто в виде Тайлера, что поправляет воротник. Бернард не знает чему удивляться – рано вставшему Тайлеру или оказавшемуся в его кровати растрепанному солдату. Визуально он сделал свой выбор, смотря лишь в спину монастырного гостя, замерев с открытым ртом на фразе, которая не прозвучала. Он не знал, что солдат спит у Тайлера каждую ночь своего проживания здесь, он также не знает, что Тайлер не то чтобы рано встал – он и не ложился.       — Почему он у тебя? — вопреки возмущению, шепотом, не отрывая взгляда от спящего. Все равно уважение стоит выше нарушенных правил, ведь никто не проверит наверняка, отсутствовала ли у Тайлера интимная связь с солдатом, всем достаточно увидеть солдата в кровати монаха, чтобы убедиться, что тот совершил страшный грех. Любой служащий здесь не может себе позволить даже подумать о таком слове как секс.       — А где еще? — абсолютно спокойно, зная, что это сойдет ему с рук, Тайлер и сам оборачивается на солдата и устало вздыхает, сразу встречаясь с движением. Тот поворачивается, сонный, помятый и опухший, выглядя как душевнобольной. Майка задернута, резинка спальных штанов – в обратную сторону, сползла вниз. Святоша видит слегка оголенный силуэт чужого паха, сдерживается, чтобы не отвернуться, а Тайлер только и рассматривает, все желая сделать замечание, но, будто на потеху и зло к этой ситуации, молчит. Игумен их монастыря точно будет держать в своей голове мысль о нетрадиционном сношении внутри своей святыни, и каждый раз эти мысли отмаливать, наверное, молясь и на то, чтобы Тайлера действительно побыстрее забрали. Хотя он делал вещи и похуже потенциального, несуществующего секса с мужчиной.       — Спи, — тыкает в чужой лоб, будто показывает фокус, и добивается падения чужой головы, чьи глаза и так были практически закрыты в этом маленьком бодрствовании. Ребенок. — Чего ты хотел, Бернард?       — Не видеть всего... этого, — Бернард пальцем очерчивает всю комнату Тайлера, после, вздохнув, отвлекаясь, пока монах все-таки прикрывает торс своего солдата простынкой, достает из-за спины книгу, протягивая ее Тайлеру. Ого, и это даже не Библия. — И вернуть тебе это, раз уж ты уходишь. Ты же ведь в курсе, что если ты вернёшься, то я тебя обратно не пущу?       О, эта книжка-фэнтези, жестокая, кровавая и детальная во всех смыслах – настоящий призыв к вылету из монастыря. Если встать посреди толпы монахов и поднять ее над головой, как флаг, ты сразу станешь для всех изгоем и врагом. Бернард отнял ее у Тайлера, когда он тут только появился, избавил его и от всей остальной запрещенки, но Тайлер, принимая книгу обратно, буквально подушечками пальцев чувствует, что ее пару раз читали. Открывая, он также сталкивается с забытой закладкой – не своей, чужой.       — Ты знал, что автора этой книги пытали в деме целый год? — усмехаясь, Тайлер пролистывает пару страниц, игнорируя чужой последний вопрос. — А потом пошли слухи, что убили его не Бишопы. Говорят, что его забрали демоны за то, что он в своих книжках их осквернил. Вытащили кишки и засадали-       — Все, остановись, — Бернард поставил ладонь перед собой, будто каким-то барьером пытается огородить себя от Тайлера. Он одновременно и любит его больше всех за то, что тот постоянно нарушает правила и вызывает этими глупостями смех, и ненавидит, потому что за его поведение отдувается всегда он. — Я понял, что ты хочешь, чтобы я ушел. И, Тайлер... — взгляд игумена быстренько метнулся на солдата в последний раз, Бернард уже готовится закрыть за собой дверь. — Даже в такое время, я надеюсь... Есть чем предохраняться...?       После хлопка двери ничего не слышно кроме нескромного, громкого и заливистого смеха Тайлера, который способен разбудить и солдата, только вот солдат не может проснуться. Завтра они должны уезжать, это воодушевляет и подначивает не будить Джоша намеренно до самой этой поездки, чтобы тот точно выспался и от плохого настроения не смел передумать.

*

      На плечи Джошуа накинута военная куртка, рукава ее болтаются, он идет, ведя за собой Тайлера, припоздняясь к точному времени встречи, отделившись от общей толпы. Он все еще молчалив и замкнут, Тайлер, не привыкший ощущать вину, все думает, что его солдат со временем просто свыкнется, смирится и слюбится, будет потом только хвастать тем, что теперь у него есть постоянный ручной Тайлер, которым он так дорожит, будто своим творением. Метафорически, Тайлер в его голове таковым и является – чудом вытащив его от смерти, Джошуа считает, что будто бы переродил Тайлера, и чувствует за него большую ответственность. По крайней мере, чувственный человек в тяжелое время просто нашел себе причину всеми силами не умирать и писать эти глупые письма, чтобы дожить до конца войны, чтобы дать спасенному парню будущее в городе и процветании. Все время, что они идут, Тайлер замечает, как чужие пальцы ненароком пытаются дотянуться до пальцев его руки, Джош все хочет его схватить, держать и кожей чувствовать, что Тайлер все еще с ним, что не потерялся, будто настолько не уверен в его силах, что ожидает беды даже на обычной тропинке по лесу.       Они приближаются к заведенной, кашляющей машине, что теперь освобождается от своего укрытия из больших лиственных веток, которые по приезде наложили, а теперь снимают солдаты. От них плывут, тянутся к небу клубы дыма, так и не доживая до соприкосновения с облаками, растворяясь. У Джошуа подскакивает кадык и сжимаются скулы от желания покурить, и это происходит молча, по привычке, каждый делится друг с другом своими запасами табака. Вставая рядом, просто послушно и послушно тихо, Тайлер наблюдает, как загорается кончик сигареты от покоцанной, несколько раз заправленной зажигалки. Тайлер знает, что ее Джошу подарил отец. За все это время он ее не потерял.       — А он что? Перед отправлением нас перекрестить собрался? — водитель, спрыгивая со своего места, опираясь на большое колесо, решил лишь присоединиться к общей минуте перед поездкой, как заметил Тайлера и теперь рассматривает, щурясь. Все они знают о маленькой трепетной истории Джоша, знают и Тайлера, только его солдат постоянно делил их на две группы. Тайлеру не приходилось общаться с его друзьями после своего попадания в монастырь.       — Он с нами, — за Тайлера, как и должно быть, ответил Джош, не передавая зажигалку, зажигая стоящему слева от него солдату со своих рук, не доверяя вещицу. Здесь сразу просачивается этот тон – строгий, сухой, предупреждающий. Тайлер впервые допускает себе мысль, что его солдат действительно не всегда так аккуратен и заботлив. Так он относится только к Тайлеру, а когда ему приходится вставать обратно на роль главного, он ведет себя подобающе, с тяжелой рукой и каменным сердцем.       — Так он же там сразу исчахнет, — подает голос передающий водителю самокрутку солдат, на вид самый молодой здесь, такой, что ему хочется язык откусить и по вкусу определить всю тяжесть зелености и неопытности в нем. Кто бы говорил? — Смотри какой дохлый.       — Если уж и зачахнет, будешь его развлекать, — поднимая строгий взгляд, Джошуа не вытаскивает самокрутку изо рта ни разу, курит, забив ее в уголок губ, засунув руки в карманы.       Молчания и терпения в Тайлере много, особенно пока Джоша это тешит и утоляет его ораторскую суть. Ему нравится быть каменной стеной для своего спасенного, нравится отвоевывать его интересы своими руками, не давать в обиду, не предполагая, что Тайлер бы отлично справился сам. Главное доехать до места, откуда его не вернут в монастырь, а там уже можно начать капризничать и упрекать, хотя не сказать, что выражения солдат его сильно раздражают. Это действительно вопрос по части Джоша. Они могут побрыкаться, поворчать, посмеяться, но в конце концов все равно послушаются, будут выполнять приказ, чего бы им это ни стоило.       — Только вот у нас места нет на еще одного, — водитель сбрасывает пепел вальяжно, кажется, самый старший в этой группе, но все равно подчиняющийся Джошуа.       — Есть, — Джош повел плечами, после повернулся к Тайлеру, его голос сразу же становится тише и бархатнее, он буквально прячет того за своей спиной, теперь шепчась поглуше для лишних ушей. — Поедешь у меня на коленях. Это не надолго.       Мог бы Тайлер отказаться?       Голова бьется об крышу машины, кочки в лесной чаще глубокие. Джош одной рукой удерживает Тайлера на своих коленях за талию, второй рукой держит под своим носом книжку, небольшую, в мягком переплете, что расплывается в разные стороны от хватки большим пальцем по ее середине. Тайлер терпит неудобства, когда кажется, что его солдату такие неудобства только в радость. Ему наверняка нравится, что Тайлер сидит на нем, такой будто полностью принадлежащий. Делая вид, что просто решает проблему с нехваткой мест, Джошуа все же не сдерживает себя в том, чтобы иногда играть своими пальцами на чужой талии, опираться виском об чужое плечо, щекотать носом чужое ухо время от времени, спрашивая, не душно ли Тайлеру. Тайлера хоть в жерло вулкана окуни, ему не будет душно, но переглядки сидящих вокруг солдат ему не нравятся. Никто это не комментирует, но Тайлер точно читает выражения чужих лиц. Кто-то из них хочет спросить, не запрещено разве монахам заниматься сексом. На положительный ответ кто-то захочет спросить, зачем в таком случае Джошуа вообще забирает своего Тайлера на войну. А Джошуа бы не сдержался в выражениях. Он ни разу на это не намекал, тем более не намекал на любовную симпатию; все, чего он хотел, это трогать Тайлера, как щенка, ласкать, не переходя границы, не задумываясь вообще, почему ему этого хочется, и не планируя никаких изменений в этих непонятных отношениях. Относясь к нему как к девушке, ухаживая, он не заводил темы о том, что хотел бы подобающие отношения. Тайлер просто Тайлер, это уже отдельный случай и отдельное отношение.       "Это не надолго" продлилось около двух часов, хотелось посмеяться, наблюдая, как его солдат хромает из-за затекших ног, выходя из машины, направляясь за всей группой.       Уже от машины было видно вдалеке воинскую часть, не городскую – лесную и небольшую, наспех построенную, но сделанную на совесть, серую, квадратную. Здесь все будто нетронуто и незамечено, даже птицы поют, где-то шурша ветками, спрыгивая с них. Сюда Джошуа со своим полком приходит после военных походов, отсюда отъезжает к Тайлеру, возвращается, готовится, и снова на войну. Разглядывая часть пока что отсюда, щурясь на нее, Тайлер даже под запахом войны дышит свободнее, в месте, где его не душат освященные стены, только крест на груди слегка обжигает, сорвать его быстрее хочется, даже если не избежать соприкосновений с цепочкой его солдата. Так просто легче.       — Ты идешь? — сейчас желание Джошуа действительно взять Тайлера за руку превышает все рекорды. Он не может оставить его одного, невыносимо не видеть его под своим взором, и он ждет, когда тот насмотрится и все-таки спустится по склону к тропинке, ведущей к воинской части. — Поищем тебе одежду... Удобнее.       Да, наверное, Тайлер сильно выделяется в своем черном подряснике, да он и не против избавиться от сковывающей движения одежды. Выбился наконец на волю, и ему чешется только побегать и вылить всю свою сдержанность в неудержимые движения, может даже накричаться и наматериться в темном уголке леса, только после этого вернувшись. Благодарный своему солдату, радостный, что он привез его сюда, Тайлер утоляет его сумасшедшую потребность, скрепляет их пальцы и позволяет ему себя вести куда только будет угодно. Видит, что Джошуа сразу расцветает, будто облегчается и расслабляется, разворачиваясь и шагая по тропинке. Его монах не самый глупый.       Конечно, здесь скудно, чуть скуднее, чем в монастыре, однако больше пространства и интересных мест. Тайлер и не тянется к комфорту, он тянется к легкости своего тела, сорвать с себя цепочку, как какой-то собачий ошейник. Они проходят сквозь деревянные, достроенные по нужде мелкие здания, где каждый занят своим делом, проходят к центру, громадному бетонному зданию. Воинская часть выглядит как маленький, невзрачный городок, в центре голова города, вокруг нее нелепо расставленные домики, косоватые, но надежные и полезные. Где-то девушки хихикают, занимаясь стиркой, где-то молодые и наказанные парни начищают морковь, кто-то обходит каждый уголок в дневную проверку, наверняка вне видимости Тайлера неизвестные в неизвестном месте возятся с машинами. Конечно, Тайлер выделяется, конечно, на него глазеют, пока Тайлер, не смущаясь, глазеет в ответ, сразу ставя рамки своей гордости: не подходи, а то укушу. Кусается он больно.       Его солдату все равно на эти глазелки и все равно, как все рассматривают именно сцепленные вместе руки. Тайлера ведут, как красавицу в замок, на сохранение и защиту, со всеми благами, которые только возможны. Тут уж не понять, зависть ли это в чужих глазах или простое искреннее любопытство к непохожему на остальных новому человеку, да такому, что близок к сыну полководца. Сам Тайлер не понял, как стал так близок к Джошуа, за что такие заслуги и почести, после первой их короткой и кровавой встречи он и не думал его больше увидеть, уже строил планы по срочному побегу, но когда Джошуа вернулся через пару месяцев, когда они увиделись во второй раз, Тайлера тут же окунули в это ласковое отношение, будто его солдату всегда его жалко, будто Тайлер вечно страдающий, и каждый раз, когда Джош смотрел на него, то плавился и все бормотал, что сделает Тайлера самым счастливым во всем мире, а этот самый мир, для начала, постарается отвоевать.       Длинный, серый и холодный коридор, Джошуа, естественно, озяб больше Тайлера, но это понятно лишь по более сильному сжатию пальцев. Они отличаются тем, что Тайлеру действительно никогда не холодно, а Джошуа делает вид, что ему никогда не холодно.       Оставленная неуклюже сумка автономно оказалась на потрепанном столе, среди бумаг, пепельницы и рассыпанных самокруток. Джош запутан во всех смыслах, все у него лежит не на своих местах, потому что этих мест просто нет. Тайлер сомневается, что его солдат вообще сам имеет свое место, даже эта комната, где он оставил Тайлера одного, пока отправился на поиски одежды, вряд ли его по-настоящему, ведь чаще он бывает за ее пределами, возможно, по несколько дней в одних и тех же окопах, возможно, разбивая лагерь просто в лесах. У Джошуа место одновременно и во всем мире, и так же его нет нигде в этом мире.       Большеватая рубашка, штаны, больше похожие на спальные, и теплая уличная одежда, оставшаяся висеть на стуле. Тайлер отворачивается спиной, когда эта самая спина оказывается оголенной, а его солдат не может стоять на месте больше пары секунд. Он весь как на иголках, ему невозможно находиться в состоянии покоя, особенно перед Тайлером, перед которым он и не прячется, все голое, такое же, как его бледная кожа.       — Давай я... — пару секунд, и он уже поворачивается, пытаясь помочь Тайлеру натянуть рукав, причем так аккуратно, будто даже от этого Тайлер может вывихнуть себе руку.       — Джошуа, — перенимая рубашку на себя, Тайлер поворачивается, пытаясь отпугнуть. — С этим-то я уж точно справлюсь.       — Прости... — сразу отпрянул, будто теперь вот-вот об Тайлера обожжется. Ему не нужно было его разглядывать, пытаться что-то высмотреть или потрогать, пока тот оголен, он в принципе не может думать ни о чем, кроме нахождения Тайлера в более опасном, чем монастырь, месте, готовый будто не отходить от него ни на шаг. А Тайлер сердит, как и всегда, теперь торопится одеться, чтобы быстрее выйти из этого недоразумения.       Тайлер прикрывает лишь след от ожога на груди, на месте, где чаще всего прилипал крестик. В легкой, не прилипающей и не душащей в горле одежде становится намного легче дышать и чувствовать свои конечности.

*

      К вечеру серое, испорченное войной небо будто слегка начищается, становится голубоватого оттенка, но все еще блеклого и грустного. Оба с куртками на плечах, Тайлер и его солдат выходят за границы воинской части, первый ещë мокрый после воды, ловит собой все еще прохладный только-только вернувшийся весенний ветер, и хочется прикрыть глазки и раствориться. Его больше ничего не держит, его больше ничего жжет, и, стоя на зеленом холмике, смотря за волнистыми движениями травы на поле, он наивно уверен, что теперь-то он будет жить в удовольствие, даже без этого города, о котором Джош постоянно упоминает, который Тайлер своими глазами-то никогда и не видел. Все вокруг хотят, чтобы Тайлер был мучеником, нахождение здесь – это его наказание – но он прохвост, смотрит в небо самодовольно, одними губами говоря: "пошли вы к черту".       — Ты крестик снял, — прозвучало не так любопытно, как должно было быть, скорее, с подозрением. Джошуа не тот, кто будет осуждать отход от веры, у него у самого вера какая-то своя, да и пару книжек подобных у него и то про буддизм. Он скорее действительно пытается о чем-то догадаться. — Неужели за весь год, живя в монастыре, тебе совсем не полюбилось быть рядом с Богом?       — Не слишком, — как и любому другому не удастся любить того, кто тебя обжигает. Тайлер упорно не слушал монаховскую правду, все от нее вертелся, ведь по их предписаниям Бог не презирает Тайлера, а воспитывает и учит, и примет и простит его, что бы тот ни сделал, если он исповедуется. Даже не пробовав и не пытаясь этого понять, он шел четко только по одной мысли: его никто не собирается принимать, значит ему это не нужно. Отнимите у меня все, доведите меня до ужаса, но я все равно, вам на зло, буду жить в свое удовольствие и показательно расточительствовать.       — Обычно люди, чуть не умерев, кидаются к вере, как псы на мясо, — Джошуа прикуривает, слегка сгибаясь, чтобы закрыть зажигалку от ветра, что сильно загуливает в уши и быстро сушит мытых людей. — Я ожидал от тебя того же.       Хочется сказать: вот именно что люди. Тайлер не умирал, не умирал даже чуть, он как мелкий таракан, которого давишь и давишь, а тот все равно живой, убегает, хоть и помятый.       — Ты же не в первый раз здесь, — вдруг вспомнив, Джош промычал, кивая самому себе, будто сам для себя является подтверждением этого воспоминания. Дымок от самокрутки летает то назад, то вперед. Ветер сегодня слишком... Ветреный.       — Не в первый? — Тайлер даже нахмурился. Как бы он смог забыть что-то подобное? У него с головой все в порядке, он помнит каждый свой день этого года и не припоминает, чтобы в какой-то из них ему удалось убежать из монастыря. Вообще-то, в любой бы удалось, только куда без солдата?       — Да. Я привез тебя сюда, когда вытащил из Демы. Ты три дня был без сознания, вообще-то, никто не верил, что ты выживешь, — Джошуа хмурится, потому что в отличие от Тайлера помнит эти три дня четко и детально. Он тогда не мог поверить в то, что тело на его кровати в принципе все еще дышит, крови из него было пролито столько, сколько вообще не могло быть в одном таком человеке. Держа неизвестного у себя в комнате, на кровати, что, сколько ни меняй, кровавилась и переставала быть белой, Джошуа созывал всех, кто мог помочь. — Бернард тебя отмаливал все эти три дня, я, вообще-то, не особо верил в действие молитв, когда человек умирает, но ты продолжал дышать, и я не давал ему вернуться в монастырь все эти три дня.       Тайлер поджимает губы, продолжая смотреть на поле, не на своего солдата. Значит, все эти три дня, как Джош говорит, они, веря, что молитвами Тайлера спасают, делали только хуже. Здесь не на что обижаться, Тайлеру лишь не нравится, что пока Джош это рассказывает, голос у него другой. Видимо, это и есть ответ на его вопрос. Джошуа так тешит и ласкает Тайлера лишь из-за привязанности к человеку, которого он большим трудом спас. Как раненное животное, что удалось поднять на ноги, не хочется отпускать, только закормить и оставить у себя. Для сына Адама жизнь при таких ранениях была невероятным чудом, он засчитывал эту заслугу себе, не задаваясь одним вопросом вслух: где все те ужасные шрамы на теле Тайлера, которые должны были остаться после тех дней?       — Когда ты очнулся, ты был в бреду, ни с кем не разговаривал, только указывал на некоторых пальцем, и бормотал, что они скоро умрут.       — Что я делал? — на этот раз Тайлер оборачивается на Джоша, но не ожидает, что его лицо будет именно таким. Они стоят на холмике перед полем, здесь все спокойно, тихо и мирно, но на чужом лице стоит ужас, подобный тому, когда человек находится посреди подрывающегося, летящего в разные стороны от взрывов, поля. Эмоции не было вообще, его солдат замученно смотрит в никуда, глаза округлены, самокрутка забыта, во рту пересохло, а язык такой же сухой, ничем не может помочь.       — Ты предсказал смерти моих друзей, — Джошуа судорожно вздыхает, неосознанно роняя ладонь в свои волосы, по-солдатски, тяжело, но при этом легкомысленно. — Все, на кого ты указал, погибли на последующем походе. Только они из всей группы.       — Значит, они все меня боятся, — Тайлер кивает, не выглядя так же, как его солдат. Его это не удивляет, он в принципе никогда не задумывался, что было до того, как он попал в монастырь. От него можно было ожидать чего и похуже.       — Боятся, — Джошуа кивает, выплевывая истлевшую самокрутку, придавливая ее сапогом. — Бернард предложил забрать тебя, чтобы ты быстрее оклемался от ранений, у них там с медициной получше. Он обещал, что вытравит из тебя чертовщину, что ты больше не придешь в такое состояние.       — Так ты надеялся, что я стану святым?       — Нет, — Джошуа покачал головой, так умеренно и спокойно, не так же, как было внутри него. — Я не считал тебя одержимым. Я хотел, чтобы ты был в безопасном месте.       А Тайлер выиграл быть здесь. Чистый и холодный, хотя Джош говорил, что на самой войне ощущать себя чистым не получится. Он много что говорил, все пытался уговорить Тайлера вернуться в монастырь, напугать. Не знал, что Тайлеру не страшно практически ничего.

*

      Даже здесь все как проклятые встают ровно в шесть утра, Тайлер проклят по-настоящему, и он единственный, кто открывает глаза только к десяти, тратя еще час, чтобы все-таки подняться.       За деревянным окном иногда мелькают солдаты, к этому времени уже занятые тренировками и другими поручениями. Выходя из комнаты в коридор совсем босиком, потом ощущая стопами траву и встречаясь сонный и растормошенный с народом на улице, он выдыхает. Справа от него, чуть дальше, огромное бетонное поле, где прогоняют машины, с утра солдатов заставляют бегать, а сейчас расставляют бутылки, даже такую нудную ежедневную тренировку пытаясь провести со смехом, подкидывая их или ставя слишком далеко. На поясах солдатов их рубашки, весна пришла с резкой жарой, значит, через пару дней снова будут временные заморозки.       Слева, у деревянных домов, кучкуются остальные: кто-то курит, кто-то играет в карты, откуда-то доносится запах будущего однообразного обеда. Несмотря на тускнеющее состояние мира вокруг, люди, скучковавшись в стайку, все равно улыбаются, а Тайлера беспокоит только одно:       — Где Джош? — он тянет кого-то незнакомого за локоть, тот сначала даже не понимает, о ком говорит внезапно появившийся чужак, пока Тайлер называет его главнокомандующего по его короткому имени. Тайлер не обращает на это внимание, он голоден, ужасному и жадному существу нужна еда, и он добьется ее любым способом. Живя в монастыре он и не ел совсем, тошнота все мешала, сейчас, на свободе, он чувствовал убивающий его голод, больше кровожадный, чем физиологический.       Незнакомый солдат молча указывает пальцем на главный корпус, Тайлер лениво перебирает туда ноги, здесь, в новой среде, снова лишний среди остальных. Рубашка сползла с плеча из-за расстегнутой пуговицы, все расстояние преодолевается без обуви. Зайдя в дверь, на которой табличка предупреждает не соваться посторонним, он повторяет свой прошлый ритуал:       — Где Джош? — снова тянет за локоть мужчину, стоящего у большой двери, видимо, дежурящего здесь. В отличие от прошлого, тот выглядит возмущенно на такое не менталитетное обращение к главнокомандующему. Спина невероятно ровная, руки сложены за ней в замок, видимо, этот солдат старше прошлого по званию.       — Наш главнокомандующий в переговорной, — солдат вальяжно отмахивает свой локоть от чужой хватки, щурясь. Будучи выше и прямее Тайлера, он уже чувствовал над ним превосходство. Очень опасная ошибка. — А тебе здесь быть запрещено. Выходи.       Устало вздохнув, не желая более разбираться, Тайлер вцепляется в обе ручки двери, толкаясь телом, чтобы открыть их одновременно. На везение всех, кто был внутри, двери были не закрыты на замок.       — Куда ты лезешь? — чужая прямизна тут же развалилась, Тайлер чувствует хватку на шкирке своей рубашки, но все равно открывает тяжелые двери одним легким рывком, ища взглядом нужного ему человека. — Ты сейчас быстро у меня отсюда вылетишь...       Все взгляды переговорной метнулись на открытые двери, так физиологически устроено, что человеческий глаз всегда стремится к центру, но по большей части, конечно, этому виной бледный, злой и голодный Тайлер. Джоша он замечает сразу, как раз-таки в центре стола, за которым по кругу сидят старшины. Позади большие и длинные деревянные окна, тюль, за Джошем висит флаг Бандитовцев. Видимо, они действительно что-то обсуждали, Джошуа вовсе стоит над столом, опираясь на него руками. Голова вжата в плечи, волосы попадали на лоб, его взгляд острый и каменный, готовый уничтожить любого, кто ему в эту минуту помешает, нарушив его же правила. Только вся жестокость и стойкость растворилась, когда он рассмотрел в нарушителе Тайлера, после уже чужую руку за его шеей, замеревшую в хватке, ее владелец ожидает вердикта, наказания.       — Тайлер? Что случилось? — Джош медленно выпрямляется, готовый ринуться к своему сокровищу, уже и не замечая хмурые взгляды остальных, что находятся в замешательстве. Дежурный тут же Тайлера отпускает, быстро пытается пропасть за дверьми, пока его ошибке не дали так много внимания.       Тайлер прокашливается, поправляет рубашку, фыркает на дежурного, как на собаку, пытаясь запугать в угол поглубже, после все-таки снова обращаясь к своему солдату.       — Я голоден.       Джошуа было открыл рот, чтобы возразить, все-таки, ежедневные переговоры – это четкий план, который нарушить непозволительно даже ему, просто некультурно и неправильно, это отсутствие уважения. Но ему хватает нескольких секунд, чтобы решить, что для него в большем приоритете. Отец его убьет, может, пристрелит на месте, но главнокомандующий выходит из-за стола, огибая талию Тайлера рукой, разворачивая и подталкивая к выходу.       — Я на пару минут.       Он отводит Тайлера в столовую под личным сопровождением, молчит, потому что не способен злиться и ругаться, но и похвалить за такой поступок не может. Глупый, как всегда ищет в любой ситуации плюсы, Тайлер смотрит на него и догадывается, что тот наверняка думает о том, что Тайлер наконец ест и это хорошо. Его солдат просит у главной по столовой быстренько Тайлера покормить, та явно недовольна индивидуальному обеду вне расписания, но молчит, кажется, выговариваясь насчет незнакомого, но уже такого ненавистного Тайлера лишь у себя в голове.       — Жди здесь, тебе принесут обед, — подвинув для Тайлера стул, Джошуа кивнул. — Я буду свободен после ужина. Ужин в шесть часов.       Тайлер провожает Джоша взглядом, опираясь на спинку стула локтем, один среди большого зала со столами и стульями. Ему не нужно было почувствовать себя особенным, он был всего лишь голоден, в конце концов, он не настолько закадычный злодей, пообещал сам себе сегодня более не отвлекать своего солдата от важных дел по ерунде, он и не должен в итоге стать проблемой, которую его солдат с собой сюда притащил. Хотя, кажется, что прозвище "солдат" уже не лежит на языке, Тайлер никогда не задумывался, что Джошуа может вести себя как глава. Далеко от воинской части, посматривая за ним в монастыре, Тайлеру всегда казалось, что он до невозможности простой, легкий на ощупь, обычный, сливающийся со всеми остальными своими друзьями. Оказалось, что к Джошуа здесь вовсе не принято обращаться только по имени.       — Ты, может, еще и с золотых тарелок привык есть? — бормочет главная повариха, оставляя тарелку с горячим пюре перед Тайлером. Тот на это молча усмехается, качая головой на совсем небольшую порцию для его огромного голода. Он надеется, что на обеде, что будет всего через час, ему снова что-нибудь перепадет. Связывая это, он надеется, что на этом обеде объявится сам Джош, тогда вероятность будет стопроцентная.

*

      В госпитале многим не нравится запах спирта, на нем стоят ассоциации, неприятные и страшные, Тайлер же хмурится от запаха смерти здесь, от которого слезятся глаза. В военном госпитале этим так и прет, он шмыгает носом от того, как его режет, когда заходит сюда с ящиком, внутри которого друг о друга бьются бутыльки: в основном, видимо, тот самый спирт, обезболивающее, морфин, бинты и прочее. Сегодня подкрались машины с грузами для воинской части, Тайлер, ничем не занятый, буквально выпросил для себя поручение у своего солдата, но по итогу пожалел, потому что отправили его не в самое интересное для его сущности место. Разрезанные, распавшиеся, изуродованные, красные и кряхтящие солдаты, большинство из которых находились без сознания: этого-то уж он насмотрелся за свою жизнь многовато. Ничего нового.       Здесь даже время словно идет плавно, медсестры кружатся над своими пациентами, как перышки, без лишнего звука, бесшумным шагом, от них было слышно лишь изредка шуршание одежды и побляскивание шприцов и жестяных тарелок с ваткой. Поймав внимание той, что была ближе к нему, он приближается, пытаясь дышать ртом, но и тут горло саднит. Смерть – это яд.       — Это привезли, — Тайлер протягивает дребезжащий ящик, там таких еще несколько, и кто-то позади Тайлера должен был их нести. Вообще, он бы принес все разом и не слишком хотел отдавать ящик такой тоненькой и мягколицей девушке, но тогда он бы выглядел... Странно. Хотя и без того у него это отлично получается.       Обтирая свои освобожденные руки, будто ящик был грязным, Тайлер пытается стряхнуть с себя эту прилипающую, угнетающую атмосферу. Казалось бы, это его стихия напрямую, но, к сожалению или к счастью, бледненький чужеземец, находящийся здесь, обычно касается своей стихии на расстоянии, никогда не находясь в ее центре. У каждого есть свое предназначение, только люди, чаще всего, воспринимают его неправильно. Им сложно понять что-то дальше своей человечности, поэтому, когда самая тихая бело одетая девушка, сидящая на краю койки разорванного солдата в самом углу, стеклянно и пристально на него смотрит, Тайлеру хочется уйти. Это не страх, ему не больно или обидно, скорее, ему это все надоело: быть собой.       — Ты ведь тот самый из Демы, да? — угольные волосы блестят из аккуратно белого платка, медсестра не лечила углового солдата, который и сам скорее походит на угол, чем на человека. Она просто смотрела на него, разглядывала, пока ее не оторвал от этого занятия Тайлер. Видимо, это был ее солдат, как для Тайлера Джош является его солдатом, только у нее этого было больше. Тайлер обязан своему солдату, а она, скорее, сделает для своего все за просто так. — Которого главнокомандующий привез год назад.       — Тайлер, — он неудобно стоит, все не хочет подходить, хотя намек на продолжение разговора открыт, в чужих белых яблочках со зрачками Тайлер видит мокрую надежду, и он ненавидит это. Люди умилительны, глупы и неосторожны, еще со старых времен все суют руки в огонь, так и не запоминая, что это больно. Он не хочет чувствовать к ним жалость, не хочет быть для них кем-либо вообще, ему хочется существовать далеко от них. Видимо, только поэтому Тайлер действительно держался от них на расстоянии, пока это было возможно. Сейчас же существа, которых он мог и давить, и миловать – его единственная опора. Главное существо в его жизни – это его солдат.       — Скажи, пожалуйста, — девушка наклоняет голову, выглядя до ужаса печальной, но на ее лице нет слез. Однако, она все равно продолжает плакать, теперь только незаметно, лишь из-за того, что запас этой солоноватой жидкости кончился, бесконечно плачет ее душа. Жаль. Тайлеру всегда хотелось попробовать эти стеклянные капельки, блестящие на солнышке, на вкус. — Он умрет?       Глупый вопрос, но Тайлер об этом молчит, все-таки передвигаясь к койке с чужим солдатом. Все люди рано или поздно умрут, девушка, скорее, хотела узнать когда. Всматриваясь в человеческое тело, которое явно давно перестало выглядеть человеческим, Тайлер думает, что любое разумное существо может предсказать эту судьбу. Лицо спрятано бинтами, в щелях, грязных от гнойных выделений, видно лишь красные надрывы кожи. Судя по всему, сгорел.       — Умрет.       Тайлер не отворачивается от пристального угольного взгляда, он так же разглядывает реакцию на этот вердикт. В их случае "умрет" означало "скоро". Та явно ждала более позитивных прогнозов, была настолько обречена, что, закрывая глаза на чужие ранения, убедила себя, что все будет хорошо, лишь для своего хотя бы временного спокойствия. Однако эмоция на ее лице никак не меняется. Нет сил.       — И ты... Правда предсказываешь смерти? — голос срывается, влюбленная медсестра пытается найти хоть какие-то лазейки в теплое будущее, хотя бы какие-нибудь факты, обещающие ей вероятность успеха. Но она ошиблась во всем, проиграла смерти.       — Сейчас я ничего не предсказал, — Тайлер берет чужую нежную на ощупь руку за запястье, перекладывая пальцы черноволосой девушки на алое, красное запястье солдата. — Он умер до того, как ты задала вопрос.       Красные от слез и истерик щеки, веки и нос в момент бледнеют, становятся похожими по оттенку на Тайлера, в принципе на его характер. Девушка, которую он поставил перед фактом, будто надувается от своих эмоций, ее грудь поднимается, спина выпрямляется, она одергивает пальцы от пульса, которого нет. Еще чуть-чуть, и она взлетит к потолку, раздутая и ужасная, испуганная и теряющая свое единственное в этой войне. Тайлер в эту реакцию впивается, сосет ее себе в грудь, как пиявка, не отрывая глаз, не замечая, как разом в госпитале становится громко, как другие медсестры к ней кидаются, смотря лишь только на чужое лицо. Для потери у девушки находятся новые слезы. Для обморока здесь удачно жесткая и холодная плитка.       Он выходит из госпиталя незамеченным, тихо и непричастно, игнорируя крики, доносившиеся из только что закрытой двери, что эхом разносятся по коридору, привлекая внимание и других мимо проходящих людей. Тайлер странный, сейчас он выглядит пугающим, так безразлично покидая комнату, в которой после его прихода случилось что-то ужасное. Это нормально. Это случается каждый день среди людей, Тайлер видел это тысячу раз, но...

еще никогда не видел так близко.

*

      И все равно книжки приходится читать под свечками, с электричеством здесь все так же плохо, как и в монастыре. Поэтому по вечерам все оранжевое, а лицу даже иногда жарко от такого близкого контакта с маленьким огнем и уродливыми восковыми подтеками. Кровать переняла всю влажность с мытого тела на себя, от этого становится даже прохладнее и приятнее, а простынь, огибающая фигуру лопаток и бедер сверху, высохла быстро, но все равно ощущалась нежно. Наверняка был бы Тайлер солдатом, трудящимся весь день, ему было бы еще приятнее, но, к сожалению, даже если сильно захотеть, Джошуа при любых упрашиваниях вряд ли даст в руки слабому на его взгляд парню оружие или тяжести. Приходится скучать и ожидать следующего похода.       Каждые два дня Джош возвращается позднее... Всего лишь на полчаса. Он собирается со своими друзьями, чтоб чуть выпить и расслабиться, ясно, до Тайлера этот ритуал длился гораздо дольше от нежелания возвращаться в свою комнату и оставаться в одиночестве. Сейчас Джош тянется к этой комнате как проклятый, каждые эти два дня пахнет вином, в спальной рубашке и штанах, приносит Тайлеру что-нибудь перекусить на ночь и утоляет свою жажду в общении именно с ним. Честно, Тайлер был бы благодарен, если бы жертвами этой жажды были другие люди. Он бы смог тихонько продолжить читать.       Сегодня его солдат притащил на чуть наклонившуюся тумбочку хлеб с сыром и шоколад. Всего одна поцарапанная долька, наверняка делили одну плитку на пятерых. Наверняка эта долька должна была оказаться на языке Джоша, но сейчас предложена именно Тайлеру. Кажется, все вокруг начинают шептаться, что у него слишком много привилегий, наверняка ходят слухи о том, что бывший монах главнокомандующего просто-напросто охмурил. Но Тайлер молча жует шоколад, не отвлекаясь от книжки, и ему в принципе плевать. Джошуа поправляет шнурки на своей рубашке.       — К тебе какая-то девка заходила, — Тайлер перелистывает страницу сквозь разговор, умудряясь читать даже во время своей речи. — Голая, одной простынкой прикрывалась. Увидела меня и, видимо, испугалась.       Его солдат тяжко присел на край кровати, уголками глаз наблюдая за затылком своего спасенного. Сложив руки в замок, он думает, что об этом можно было бы сказать. Бретта не против не заводя любви развлекать главнокомандующего, тем более, его действительно преследует чувство одиночества. Вообще, многие не против этого лишь из-за звания, также известно, что и среди обычных солдат это классическая практика во времена, когда на любовь и отношения нет времени. Сейчас на кровати Джошуа лежит его агнец, страдающий, которого он максимально пытается избавить от страданий и лишних переживаний. Сейчас его агнец знает о не самом чистом поведении своего солдата.       — Ты обижен?       Тайлер тут же оборачивается, но его лицо спокойно как и всегда, и спасение с помощью нежного жеста касания ладонью до голой спины ему не нужно. Он чешет свою щеку, пожимая плечами. Почему это вдруг он должен быть обижен?       — Я решил, что ты пожелаешь перед ней извиниться, — лишь поэтому и сказал. Эта история его скорее забавляет, чем раздражает. Видимо, та девушка – частый гость в этой комнате, раз уж была так уверена явиться сюда в таком виде. — У нее ведь волосы тоже кудрявые. Красивая. На тебя похожа.       Кажется, это случайный комплимент, ненамеренный, ведь его солдата очень легко расплавить, хватает только быть милым и прислушиваться к каждому словечку.       Главнокомандующий невзначай, без задней мысли скользит рукой ниже, не ожидая, что Тайлер под простынкой весь нагой, не сталкиваясь ни с каким слоем ткани. Сразу чувствуется, как его ладонь нагревается и наливается, понимая, что перешел границы своего монаха, он, однако, не спешит руку убирать, минимально чуть сжимая пальцы на мягких местах, чуть проваливаясь. Дай палец и откусит под локоть, а Тайлер не понимает, что так удивляет его солдата.       — Ты, явно, тоже решил быть на нее похожим? — Джошуа наклоняет голову, обворожаясь, улыбаясь расплавленной улыбкой. — Одной простыней прикрылся. Тебе жарко?       — Кожа дышит, — Тайлер шепчет первую человеческую отговорку, которая пришла в голову. Не имея понятия, к чему в этой ситуации прийти, Тайлер лишь снова отвлекается на свою книжку, протягивая руку к хлебу, говоря так солдату, что разговор этот уже закончен.       Обнаглевший, не получивший запрета или предупреждения, главнокомандующий наслаждается еще пару минут, боясь, кажется, даже пошевелиться или дернуться. Еще чуть-чуть, и его начало бы потряхивать, но уже пригретое от руки место все-таки освобождается, и Тайлер усмехается на то, как Джошуа еще и не поправляет простынь, которая после сбежавших пальцев задралась, оголяя. Иногда кожу обжигают не только прикосновения, но еще и взгляд.

еще пару минут почитать и спать.

еще пару минут насладиться тобой и спать.