Часть 4

      Где-то было проронено про изжогу, так Тайлер узнал, что люди могут чувствовать жжение внутри своих тел. Совершенно не имея понятия о том, что он не имеет ничего общего с этой изжогой, он все мял свою рубашку на груди, пока смешенное чувство не отступало, не являлось болезнью, длительность которой невозможно было предсказать. Возвратившись в монастырь, ему не пришлось надевать черные одеяния, следовать правилам снова, но нежелание находится здесь только выросло со второго раза. Жгло больше обычного, шипело и кусалось. Не друживший с эмоциями своего тела, Тайлер все ломал голову: от чего так щемит между ребер, от чего это постоянное состояние тонуса в теле, будто каждую секунду готов на кого-то наброситься, ко всему готов, будто чувствует беду позади себя, еще чуть-чуть, и кто то со спины вонзит ножик и прокрутит.       Его солдат без сознания со вчерашнего случая, он лежал укутанный в бинтах и простынях в прошлой комнате Тайлера, а тот, трус, всю ночь просидевший в коридоре на стульчике у окна, так ни разу и не шагнул в эту дверь, чего-то боясь, чего-то избегая. Лежал бы Тайлер так же, молча, неподвижно, постанывая лишь иногда от боли, Джошуа бы от него ни на шаг не отходил. Эти мысли раздражали. Присутствие чувства совести раздражало так же. Почему Тайлер с этой всей ерундой не может так просто справиться, как с ранением? Почему просто не может избавиться от этого здесь и сейчас, раз уж все это не дает прожить спокойно и одну секунду? Его человек умирает. Вернули бы ему его настоящее тело и облик, не мешался бы этот груз в виде мешка с костями, он бы уже давным давно отсюда ушел, сбежал, искал бы себе новое развлечение, новые события, не держался бы здесь, как псина на привязи.       Видел бы Джошуа, как вчера над ним все кружились. Тайлер видел лишь падающие тени силуэтов из щели двери. Хотелось бы посмеяться, что одержимые верой черные людишки пытались спасти человека молитвой, но оказалось, что те действительно имеют медицину получше, чем в воинской части. Лекари носили маленькие круглые очки и чемоданчики. Тайлер замечал все, кроме чужих закрытых глаз и неряшливо расплывшихся волос. Это всего лишь чужое тело. Его солдат все равно бы был ему всегда чужим.       Только вот Тайлер для Джошуа стал родным и любимым с первого же дня их встречи. — Тебе, может, одежду подать? — Бернард, такой же игнорируемый, как и остальные, все маялся, кажется, даже ища причины пройти по тому же коридору, где сидел Тайлер, каждый раз, только чтобы пройти мимо него, поглазеть. Люди обладают сочувствием, такие святые явно обладают еще большим, только вот чувство жалости к себе Тайлеру незнакомо. Смертным, скорее, нужна помощь от бессмертного, чем наоборот. — Если не замочить, кровь ведь не отмоется.       Играясь со своими четками обнаружившихся в его прошлой кровати, специально зажимая крестик между пальцами, прожигая себя физически, чтобы так сильно не жглось внутри, Тайлер утыкался в рукав рубашки той же руки. Там было пятно. Огромное, уже почерневшее, потерявшее свой алый оттенок пятно крови, вынюхивая запах, но не отдавая себе об этом отчет. Бернарду сложно не проявлять сочувствие, смотря на Тайлера, что как животное, уже несколько часов сидит, уткнувшись носом в кровь человека, чья жизнь под вопросом за дверью напротив занятого чертовщиной окна. Чертовщина не отвечает, не желая расставаться с запахом, не желая акцентировать на этом своем жесте внимания, не желая признавать самому себе, что скучает по открытым глазам, что ненавидит до безумия закрытые.       — Я для тебя принесу обед в комнату.       Верующие странные — подумалось сразу после этого предложения. Они предлагают Тайлеру кушать хлеб над будущим трупом, потом предложат покушать хлеб над трупом в деревянной коробке, представляя, как тело разложиться и забитые гвозди заржавеют, потом будут просить кушать хлеб каждый год в дату смерти, вспоминая труп и его местоположение под землей. Не хотелось хотя бы эти трупные песни заучивать. Бросаясь, резким рывком свое тело поднимая, Тайлер либо сдается, либо наоборот делает очень тяжелый для себя шаг, эти ощущения в голове и в теле его до сих пор путали. Был ли он уперт сидя сутки без прикосновений к своему солдату или уперт он сейчас, в итоге все равно к нему в комнату заходя и сразу вдыхая насыщенную кровавую духоту, от которой кружилась голова. Джошуа был чист настолько, насколько возможно было сделать его чистым, пока он без сознания. Жестяный тазик с холодной, замененной чистой водой, удручал собой и своей покрытой бежевыми пятнами тряпкой, торчащей с краю.       Убийца, предсказатель смертей и судья оказался в комнате подсудимого, но закрывал свои глаза ладошками. Тайлер ради интереса все тыкался в незнакомых людей щурым взглядом, зная даты их кончины, сначала пытаясь угадывать интуицией, потом заглядывая под кожу. Это было развлечением. Сейчас было совсем не весело. Сейчас Тайлер не заглядывал в своего солдата. Сейчас ему совсем не желалось знать правды.       Уселся на стульчик, будто специально здесь поставленный, смотрящий прямо в кровать, к ней подвинутый. Говорить с молчащим не о чем, но в воздухе повисало ощущение, будто Тайлер сказать что-то, вообще-то, должен был. От этого тошнило. На знакомом столе стоял его не тронутый ужин, не тронутый завтрак, которые он и в глаза то не видел, не суясь сюда. От этого тошнило только больше.       Был бы Джошуа в сознании его бы мучало незнание о том, что там происходит без него в его части теперь, сколько людей осталось живых и что они теперь предпринимают. Тайлер, будто должник, думал об этом за него, хотя лично его это вовсе не волновало. Его беспокойство было лишь взаймы, он был заместителем головы своего солдата, и его это все припугивало. Почему он так много места в своей голове занял солдатом? С чего бы такие мелкие и невзрачные для его сущности события ощущаются как невозможно черные дни? Взрыв, размером с Божью руку, откусивший половину всего живого — вот что его бы по-настоящему волновало, был бы он не обездоленным, таким, как сейчас. Сейчас его волнуют совсем мелочные моменты. Сейчас он замкнуто смотрел с одного бинта на другой, по нескончаемому кругу: только отцепиться взгляд от одного расплывшегося пятна крови, как уходя взглядом от него, цепляется за другое место. Сковывая свои пальцы узлом, находящееся в нестандартной ситуации порождение войны кусает губы, оказываясь виновником.       Не мог ничего поделать. Довольный собой, тем, что чувствовал себя хорошо, когда делал вокруг себя плохо, Тайлер в итоге садится на стульчике перед тем ощущением, когда чувствует себя плохо, не в силах сделать ничего хорошего. В его полномочиях было убивать и травить, судить и решать, кто умрет, а кто умрет, но чуть позже. Вне его полномочиях было воскрешать, лечить, делать что-то чудесное, затягивать он умел только самого себя, только о самом себе и заботиться. В конце концов, чувство бесполезности. Нет никакого удовольствия от разрухи и ужаса, когда делаешь его не сам. Нет никакого удовольствия, когда разрушает кто-то чужой, что-то, что принадлежит тебе. Так много сил, могущества и гордости, но даже самая скользкая тварь, занимаясь грязью и грехами, хотела бы иметь рядом с собой друга. Только вот дружба с Тайлером совсем гиблая дорожка. Любовь к Тайлеру и в принципе мертвое место.       Все, кого ты коснешься, умрут, юное божество. Преимущество стало твоим тяжелым проклятьем.       Чернуха тоже может испытывать надежду, либо, это лишь негативный эффект от человеческого костюма, натянутой не его кожи на его нутро. Чувство раскаяния и сочувствия, касаясь губами открытой, самой безобидной ранки из всех, Тайлер после долго на нее смотрит, может, надеется даже не на себя, а на своего солдата, что от радости вдруг откроет глаза, оживет просто из своей человечности. Дышит, да только зря. Каждый его вздох все равно не порождает новые его слова, да и его тяжелая солдатская рука не падает на макушку, чуть придавливая держащуюся на слабой косточки головешку, не гладит темечко.       Чудное существо так и не порождает чудес, сколько бы глупый человек в это ни верил.       Чувствуя себя в присутствии глупого, не естественно спящего наедине с собой, не стесняясь своих странных побуждений, Тайлер все таки осторожно укладывает свою голову на раненый, мокрый живот, аккуратно, прислушиваясь четко и остро, выпрямляясь сразу же, как в комнату иной раз кто-то зачем-то заходит.       — Джошуа был в отчаянии, когда нашел тебя, — объяснял уже как месяц не его игумен, зашедший через пару часов после обеда за тем, чтобы проверить раненного главнокомандующего. — И использовал все, что было под рукой, чтобы тебя спасать. Давить на совесть — это слишком низко для святого, разве нет?       — Хочешь, чтобы я позволил его отмаливать? — даже не повернув голову к говорящему, Тайлер лишь слегка моргнул. Он сам не знал, когда стал ответственным за Джошуа, человеком, принимающим решения в его лечении. Знал только, что тот бы так и поступил. Что тому было бы спокойнее, если бы кто-то за него молился. У Тайлера не поворачивается язык в молитвы более, уставший после службы здесь, но если кто-то скажет, что это единственный способ... — Позови, если кто-то желает этим заняться.

***

      Тише будешь, и все вокруг станет громче. Расфокусировать внимание от себя и кругом бесконечная карусель из вкусов, слов и форм. Застряв в стене монастыря, теперь как гость, как турист, Тайлер рассматривал вырезы в деревянной дверки маленькой коробки. Прямая линия, закругление, угол, квадрат. Основным занятием стало ожидание. Ждет Тайлер новостей. Неизвестно сколько этих новостей будет, неизвестно, когда они до него дойдут, могущественное существо, способное поменять многое, сложив руки, побежденный временем, ожидает судьбу. Незамеченный наблюдатель, глаз в отверстие одного из вырезов. Случайный шпионаж, оставаясь в ограждении молельни, он смотрел теперь не в специально прорезанные трещины, а сквозь них.       Он видит, как плитка отражает свет из открытой двери, слышит шаги, рассматривает размывшуюся, потекшую на текстуре пола тень от мантии. Обычный прислужник, раб божий, так и оставался бы обычным, если бы Тайлер не знал его имени. Если бы не знал так давно.       Рано или поздно его бы нашли. Голову разрывал гул от ощущений к чужому телу, от ощущений родства, огромного сходства к случайному гостю. Сегодня, утром после завтрака, в одной комнате с Тайлером находится еще один не-человек. И он, ощутивший тот же гул оборачивается в сторону Тайлера, смотрит сквозь его укрытие, через которое любое смертное существо ни за что бы ни разглядело его присутствие.       Молчат. Смотрят друг на друга через препятствие и молчат, замерев. Нечего было сказать тому, кто так на тебя похож, встретив его впервые за такое долгое прибытие только среди людишек. Только людям и нужны были слова, а они все заранее знали лишь по присутствию. Они заранее понимали, кто из них выиграет, а кто проиграет. Они оба видели, что будет завтра, что будет послезавтра и каков ожидается конец войны. Они так же знали, что рано или поздно встретились бы.       Родственный чужой, после тишины молчания и неподвижья делает тихие шаги к концу молельного ограждения, в место прятки своего врага, ведь он, преследующий, вынюхивающий, был создан по образу Тайлера. Он был создан, чтобы быть его врагом. Оружием против изгнанника.       Когда тот заканчивает свой путь, Тайлер видит его бледное, мертвенное лицо, некрепкую оболочку, которую выбрал его судебный убийца. Совсем молодой, светлый, гладкий мальчишка, высокий и прямой, несгибаемая, но надломленная палка. Разглядывая блеклые, большие глаза, что наседали на него сверху вниз, Тайлеру было любопытно, как именно убили тело, в которое залез его брат.       — Когда ко мне пришел образ конца этого пролития, я отправился искать тебя, братец, —порхающим, высоко чинным голоском существо напротив Тайлера начало свою речь, раскладывая тонкие пальцы на боку ограждения. — Наконец здравствуй, Бог Войны.       Голос Тайлера срывается на черный гул. Он сжимает свою одежду со всей силы, ни к чему не готовый, ведь некто напротив ничего не готовил, зная, что Тайлер будет пытаться читать наперед.       — Привет, Клэнси.

***

      Пора в путь — первое, что сказал его солдат, открыв глаза.       Без тебя — второе, что сказал Джошуа Дан, придя в сознание.       Отбрасывая свой силуэт от окна, перевязанный и сгорбленный, утешая боль неровной позой, Тайлер в этой чужой тени прятался, сидя за его спиной на стульчике. Он ничего ему не отвечал, не прокалывался, не начинал истерик из этого вечного отказа отправиться вместе. Знал только, что монастырь его все равно никуда не пустит, пока тот не почувствует себя лучше. Знал только, что стоит ему вернуться в свою кровать, где одна крохотная половинка занята солдатом, тот втихаря к нему все равно будет прижиматься, даже игнорируемый своим агнцом, даже терпимый этой глупой и бессмысленной обидой. Сколько ни молчи — все равно не возьму, и плевать, что от крови ты чернеешь и взрывов совсем не боишься.       Страх Тайлеру до каких-то пор был совсем незнаком. Теперь же он глядит на своего солдата иногда с ужасом, особенно когда сквозь зубы он кряхтит и стонет, присаживаясь или поднимаясь, обмеривая комнату шагами, измученный непрекращающейся болью, незнающий, куда ее девать, какое положение принять, чтобы стало легче. Занятому немереным существом телу все горело взять и высосать эту чужую боль, причем мокро и старательно, изощренно.       — Ты все равно остаёшься здесь, — Джошуа наклоняется над Тайлером, когда ему становится совсем нетерпимо. Опирается руками с обеих сторон о подлокотники стула, с его шеи свисает большой крест, угрожающе поблескивая на закатном свете, поматываясь. Глаза вот-вот лопнут, ноздри надуты, зубы оскалены, он говорил с Тайлером озлобленно и одержимо, будто тот с ним, который час спорил на эту тему. Боль его пожирала, испарина на груди и на лбу образовывались в капли. Тайлер все еще молчал. — Я никуда тебя не поведу.       Каждое слово произносится по слогу, на выдохе, чужое тело нервно, невыносимо покачивается, уходящий в безумство, на грани от мысли о смерти во имя побега от мучений, солдат Тайлера бегает взглядом по ровному, каменному лицу своего агнеца. Губы Тайлера собирают чуть пота с чужого лба, когда нежно касаются, в успокоения, без волшебства, но с попыткой выразить сожаление. Конечно, никого это не облегчает, Джошуа лишь больше сжимается, после падает тем самым лбом в чужое плечо, вздрагивает, потирается, после выпуская из себя ноющее сознание, мешая всхлипы со стонами, полукрик со слезами. Хватаясь и цепляясь за тонкое тело, свертывая его в удобный для себя комок, заставляя Тайлера принимать форму, подходящую для своих рук, он падает на колени, рухнет и ломается, терпит удвоенное ощущение боли под трясущейся, вздымающейся резкими кочками грудью. Пальцы смешаны с грязными, кудрявыми волосами, одежда становится мокрой.       — Ты сможешь выходить гулять, когда я уничтожу все в этом мире, что может причинить тебе вред, — обхватывает ноги Тайлера своими пальцами с силой, пытается в них втереться, как порошок или какой-нибудь крем. — И наши ангелы хранители слипнутся вместе, будут прижиматься сколько угодно, но не сегодня.       Жаль только, у Тайлера совсем не может быть никакого ангела хранителя. Жаль солдата за то, что он не знает, что Тайлеру мало что может навредить. Кроме его персонального оружия для убийства, кроме того полубледного тела, куклой для его братца.       Думая одновременно о двух душах, Тайлер хмурился на закатные лучи из окна, спокойно углаживая голову страдальца на своих коленях, дожидаясь, когда ему уже вколют морфина, когда он уже уймется и спокойно себе будет бормотать что-то во сне. Вот придет в себя и обязательно передумает, а коль не передумает, придется его заставлять.       Джошуа сжимает его руку с силой, до боли, переминая пальцевые кости, не контролируя это и не в силах на этом сосредоточиться, когда уже лежит на снова смененном белье, закатывает глаза куда-то в потолок, да и не чувствует, что кого-то держит, цепляется за все, что попало. Тайлер руку не отдергивает, наблюдает за ним, за тем, как расслабление приливает после обезболивающего, как стоны превращаются в хрипы, а ерзанья в подёргивания. Действительно псина, отупленная болью, руки его заламывают, держит его три человека, чтобы без происшествий сделать укол. Тайлер больше не трется о чужие раны, больше не прижимается, все пытаясь пробудить в себе лечебные способности, теперь знает, что любое касание вызывает у его солдата адские муки. Хотя, казалось, будто хуже не могло быть...       Стирая ладонью пот с чужого лба, поправляя совсем растормошенные волосы, отдавая себе отчет о том, что чуть позже Джошуа нужно будет попробовать отмыть, Тайлер оставляет чужую комнату вместе с остальными монахами, не в силах оставаться со своим солдатом один на один пока он без сознания. Все время, что он молчит, создается ощущение вины, ощущение, что в этой тишине Тайлер сам должен что-то сказать, объясниться, сожалеть.

***

      — Где ты сейчас? — в пустой трапезной, среди длинных столов и многочисленных стульев, отыскав мертвое, но движущееся тело, Тайлер теперь наблюдал, как Клэнси нависает головой над листом бумаги, быстро чиркая ручкой.       — Не сложно догадаться где, — склонив голову чуть в бок, Клэнси щурится, улыбаясь. — Все там же, Тайлер. Они даже реже меня проверяют. В любом случае, откуда им знать, что их же оружие может повернуться против них. Без обид, сражаться с тобой было моей судьбой.       — Судьба, видно, поменялась, — планируя выудить у своего братца побольше информации, Тайлер подходит ближе, опираясь одними только пальцами руки, чуть проскальзывая ими вперед. — Ко мне не приходило видение о конце. Значит, Дема проиграет?       — Не приходило? — удивляясь, не особо выразительно вскидывая свои мертвые брови, тело Клэнси оборачивается на Тайлера, но быстро возвращается к спокойствию. — Значит, ты и не хотел видеть, верно? Ты возишься с человеком, я вижу. Отцы и матери припадают тебе отличный урок.       — Дема проиграет? — повторяет вопрос Бог Войны, который ранее и сам решал судьбы всех концов, сейчас же оставался в догадках.       — Будет видно. Тебе. Мне же видно уже сейчас, — возвращаясь к листку, Клэнси тем самым привлекает внимание к своей писанине.       — Что ты пишешь?       — Письмо для тебя. Все, что хотел сказать, — отвлекаясь на речь, чуть от этого раздражаясь, Клэнси дергает свои седые от смерти волосы.       — Ты можешь сказать сейчас.       — Не хочу говорить это не своим голосом.       — Но ты пишешь не своей рукой, — Тайлер делает заметку, касаясь кончиком пальца краешки письма, пытаясь к себе придвинуть и подглядеть, но ему не позволяют.       — Зато своим почерком, — и вовсе складывая листок в два раза, закрывая от чужих глаз, Клэнси привстает. — Сдается мне, сегодня кто-то умрет. Во второй раз... У него и заберешь письмо.       — Как умерло это тело в первый раз? — наклоняя голову в бок вопросительно, осматривая силуэт напротив повторно, горя энтузиазмом догадаться самостоятельно, увидеть рану, гематому, может, следы удушья.       — Пуля в груди, — утешая чужое любопытство, Клэнси прячет источник иного любопытства в одежде. — А твое?       — Тебе не положено знать. Спокойной ночи, Клэнси.       — Славной битвы, Тайлер. Еще увидимся.       На этих словах духовный близнец Тайлера плавной, бесшумной походкой уходит, сначала в коридор, после, Тайлер догадывается, прячется в первой попавшейся комнате, в подходящем месте для второй смерти. Через какое-то время монахи найдут мертвого прислужника, но никакого письма при нем уже не будет. Обворованное тело спешно решат хоронить, на тех же похоронах Тайлер будет незаметно, краешком глаза перечитывать свое послание, еле шевеля губами.       Никто так и не поймет, кто застрелил недавно появившегося здесь монаха и почему никто из всех не слышал и намека на выстрел. Тайлер упитывал свой интерес, когда смотрел на вынутую из чужого тела пулю. Судя по ней Клэнси жил в этом трупе два месяца, эти два месяца он Тайлера и искал лишь ради того, чтобы поболтать с ним пару минут. У подобных существ отличительное терпение. Тайлер и выделился тем, что не имел качеств схожих с его подобными.

***

      — Сносного оружия здесь нет, — с прямой спиной, складывая руки на расцарапанном, облезшем от лака столе, Тайлер выдвигал очередное противостояние своему солдату. Ситуация накалялась, Тайлер вовсе не желал быть в ней весомым участником, только две недели назад он находился в тихом и спокойном месте, изначально в этой войне только такие места и искал, чтобы пригреть себе бок, получать привилегии, все таки, это рефлексы для божества, если представить его зверем. Теперь же, когда слегка вмешался его братец, когда пришлось увязываться с человеком в его проблемы, Тайлеру приходилось вести свои думы глубже и менее опрометчиво. Если короче — меньше мыслей о вкусной еде и долгом сне, больше идей о выживании и обороне глупой кудрявой головы. — Голыми руками драться будешь?       За дверью швырялись самые разные шаги, все готовились к посещению монастыря представителями Демы как к нападению, несмотря на то, что это место и считается непосредственно территорией врага. Это не обычная проверка, в обычных предупреждают заранее, на этот раз весточку о внезапном приеме монастырь получил удачно от других лиц, связанных с оппозицией.       Любое пятно, намекающее на предательство, каких тут было много, должно было быть спрятано, а самым гигантским таким пятном здесь был Джошуа Дан. А это самое перевязанное, слегка чаще находящееся в своем сознании пятно удрученно молчало на нравоучение, исходящие от белесого тельца, которое солдат считал, вообще-то, намного младше себя. Коль ты младше — молчи и не рыпайся, но сейчас солдат получает по полной, сил ставить малолеток на место не было.       — Главнокомандующий, — монах, запрыгнувший в комнату, будто любая секунда могла быть сигнальной, еле дышал, чуть ли не прыгая на месте, будто те самые секунды были под его ногами, поджигались, как фитиль, ведя дорожку эту к невероятной размером бомбе. — Прошу, идите со мной, вас надо спрятать.       — Не надо меня прятать! — будто перед незнакомцем было легче найти силы на свойственный командиру рев, Джошуа лягнулся, от чего Тайлер резко встал из стола, чтобы стать на несколько голов выше его, не обращая внимание на визг кружек, что от толчка прошлись по столешнице.       — Прояви хоть сколько-то уважения за продолжение жизни, которое дали тебе эти люди, — Тайлер указательным пальцем будто выстрелил своему солдату в лоб, когда тыкал в него. Раненный главнокомандующий совсем унизился со своей раной перед своим мальчишкой, которого, вообще-то, приютил, и сейчас гневно и обиженно об этом жалел. — Выйдешь к этим людям — умрешь сам и дашь им повод убить остальных за твое укрытие. Ты один враг против нескольких вооруженных.       Хотя, на самом деле, Тайлер был спокойнее остальных. Он не чувствовал, чтобы от Джоша пахло смертью, пока она его еще не касалась своими холодными пятернями, значит, его солдат сегодня точно не погибнет. Лично для Тайлера это было главное, само центральное развитие войны его все еще не особо волновало. Собака, заразил Тайлера этим дурацким желанием прятать свое сокровище подальше от всякой грязи и опасности. Расчесанное стремление Джошуа постоянно Тайлера укрыть распространилось и в голову этого его без башенного мальчишки, каким он Тайлера видит. Теперь сам этот мальчишка все придумывает, как на подольше отсрочить возвращение к военным действиям своего солдата.       — А ты со мной не идешь? — остановившись в проеме двери, уже почти удалившийся от этой комнаты под сопровождение молодого монаха, Джош обернулся через плечо, со своим твердым взглядом главнокомандующего, ведь под привычно ласковым, даренным Тайлеру взглядом было невыносимо сложно скрыть боль ранения. Хорошо, он сейчас мог хотя бы ходить, а бредил от боли только по ночам, когда из сна вырывало ощущение такое, будто в одно и то же место его ранят и ранят повторно.       — Я помогу прибрать твою комнату. На всякий случай, — ни разу не моргнув Тайлер врал, сжимая пальцы в кулаках за спиной, скапливая желание отвести взгляд или лишний раз облизнуть губу в этом жесте. Джош человек, но не глупый человек. — Скоро догоню.       Этого было достаточно, чтобы быть правдоподобным. Спина, прикрытая не застегнутой, мокрой от реакции тела на боль рубашкой, пропала за проемом, Тайлер посчитал до двадцати одного и шагнул в коридор сам, наблюдая за тем, как черные силуэты одеяний летают в разные стороны, как одержимые. Один перекрикивал другого, сообщал о завершении уборки или о месте, где сейчас уборка требует первостепенного внимания. Тайлер среди всех румяных человеческих лиц выделяет только одно, заведомо зная, что оно искало именно его душу среди всего этого хаоса.       — Мы не выкрутимся, — Бернард начал свою речь спокойно, но раскололся быстро, его глаза заблестели и забегали, Тайлер, как немая стенка, готов был продолжать выслушивать. — Тайлер, я до сих пор понять не могу, кто ты такой, но точно знаю, что человек ты едва ли. Прошу... — даже пытаясь взять Тайлера за руку, в такой вот неправильной мольбе, Бернард опускает взгляд. На него надеются все люди здесь, в месте, где сказано верить одному лишь божеству, большинство все-таки верит человеку, стоящему во главе их скромного жилища. Бернард пообещал всем, что все будет хорошо, под шумок при этом, пытаясь поверить в хороший конец за счет другого. — Спаси нас. За предательство ведь расстреливают без суда...       — Спасти? — забывая про уважения, не прочувствовав чужой страх, Тайлер даже чуть усмехнулся, все-таки отбирая свою руку у Бернарда. Знал бы тот, что за его предательством следует новое. В божьем доме, под крышей собственной веры, он просит помощи у другого божества, не своего, верит в того, кого сейчас видит перед собой, а не в того, про кого читает в своей книжонке. Тайлер не отвращается, ему с другой стороны, нравится, что здесь впервые происходит что-то более логичное. Да и просьба о помощи в совокупности с его статусом ему только льстит. Так или иначе, он все равно собирался защитить как минимум своего солдата, что сейчас наверняка грустно вздыхал в подвале, отсчитывая секунду до возвращения Тайлера, и не зная толком, сколько еще считать понадобится. — Что ты думаешь, Бернард? Ты бы пожертвовал всеми ради ничего, или пожертвовал бы одним человеком, ради всех?       Задерживая ответ, конечно же, исходя из своих принципов о том, что он, как святой человек, просто не мог решать чужую судьбу, а уж тем более приносить жертву, Бернард какое-то время беззвучно шевелил губами, его организм пытался ответить вперед его разума. Тайлер итак знал, что он выберет, ему нравилось, как Бернард меняется на глазах. Как он из святого человека превращается в истинную форму человека, который хочет выжить и дать дальше жить большинству.       — Одним...       — Договорились, — практически моментально среагировал Тайлер, наблюдая, как коридор, в котором они стояли, пустел, хватая последнего бежавшего по нему человека за шкирку, внимательно следя за тут же напуганным взглядом своего приятеля. Он, вроде как, хотел бы выкрикнуть "нет", изменить их только что вошедший в силу договор, но что-то его останавливало. Сверкнувший нож на дневном солнце из панорамных окон, выпрыгнувший из кармана Тайлера с помощью его руки прополосил шею его жертвы. Тот умрет славно, даже не поняв, за что и почему это произошло.       — Боже... — Бернард закрыл рот руками, будто он сам ими же и сотворил только что произошедший тяжелый грех. Как минимум, он соучастник этой истории, и ему придется с этим жить. — Господи, прости всех нас...       — Хватит молиться, — Тайлер рыкнул, шатая в одной своей руке обмякающее тело, пытаясь держать его подальше от своей одежды, чтобы сыпящаяся бусинами кровь его не замарала. — Тот, кому ты молишься сейчас ничем тебе не поможет, так что слушай меня: мне нужна твоя одежда, и побыстрее.

***

      Люди Демы двигались одинаково плавно, будто дым, расплывающийся в своем движении. Их форма цвета асфальта, будто бы серела собой и все вокруг. За следами от сапог демовцев и трава будто вдавливалась в землю глубже, оставляя след, и листья будто бы должны в такт с шагом высушиваться, гибнуть и рассыпаться. Трупы всегда тяжелее живого тела, в таком случае было странно, что Тайлер не среди них, себе подобных, а среди румяных и бежевых лиц.       У больших входных дверей в монастырь скапливались прислужники, все, как один, опуская головы, не смея поднять взгляд. Кучка мертвых военных приближались от своей машины к этим людям. Они не смеялись, не плакали, не даже щурились с издевкой. Их лица кто-то слепил, глина застыла, более не двигаясь, даже не моргая. Кучку врагов возглавлял хромой, молодой для своего звания мужчина, он шел в середине, заменяя шаг одной из своих ног костылей. С другой стороны, расценивать молодость или старость в сторону людей Демы опрометчиво. Кто-то из них точно давно лишился разума, и даже с лицом шестнадцатилетки прислуживает уже не первый свой десяток, так и оставаясь бесконечным слугой, не в силах решать что-то самостоятельно. Минутой ранее мертвое, резаное тело показывает себя на свет в одеяниях игумена, выходя последним, среди расступившейся толпы, улыбаясь, чуть ли не кланяясь. Высокий воротник одеяния управляющего монастырем удачно прикрывал глубокий порез в шее, хоть и впитывал в себя кровь. Благо, на черном этот изъян был не слишком заметен.       — Какой неожиданный визит, генерал.       Тайлер останавливался перед главенствующим, чувствуя себя в новом теле как в новых сапогах. Слишком мало времени, чтобы привыкнуть к управлению другим мозгом, Тайлер наспех даже в эту секунду продолжал пытаться наладить струны между своей душой и конечностями свеже-убитого. Не во всем он идеален, поэтому изредка его краешек губы дергался, а глаз моргал без сопровождения второго глаза.       Даже спиной чувствовалось, как прислужники монастыря сдерживались открыть рты, естественно каждый не понимал, почему вместо Бернарда вышел кто-то совсем моложе него, в его одежде. Некоторые узнавали в поддельном игумене своего знакомого или друга, хотя узнавали только в лице, не в поведении точно. Но каждый молчал, даже писка не раздалось. Глупо было бы пищать в присутствии смертных солдат.       — Я генерал не первый год и прекрасно знаю, что предупреждая о визите, я даю время многое спрятать, — мужчина с белесыми, запутанными, от этого слегка волнистыми волосами перенял весь свой вес на костыль. По его взгляду, что смотрел не в глаза напротив него, а за чужую спину, было видно его мысли. Он уперто уверен, что даже сейчас, пока он отвлечен теплым приемом, кто-то внутри монастыря продолжает заметать следы.       Тайлер прекрасно знал человека напротив себя, так же прекрасно знал, что именно тот ищет. Генералов, хоть и младших, вряд ли интересует нахождение такой мелочной ошибки, как упрятанные вражеские солдаты в монастыре. Этих людей интересовало нечто большее, нечто, о чем им мог расколоться их захваченное, личное оружие. Братец Тайлера не отличался особой преданностью, он привык доверять судьбе. Божества не слишком обладают человеческими высокими чувствами. Но это его забавляло, стоять перед своим охотником, являясь объектом его охоты, и быть неуязвимым. Хотелось даже корчить ему рожи, пока тот обходил новое мертвое тело Тайлера и оставался к нему спиной, ковыляя к входу в святой дом.       — Так по какому случаю сюда выслали самого младшего генерала? — преуспевая за своим гостем, оставляя позади его сопровождающих, присутствия душ которых Тайлер даже не чувствовал, он пытался держать ровную форму и правильный медленный шаг, находу вспоминая свой год прожитый здесь, здешние правила при приеме гостей, чтобы не оплошать в этом вопросе. Мальчишка, в кожу которого он поселился явно был туповат, отличие работоспособности мозга этого тела от прошлого, привычного тела Тайлера, сильно чувствовалось. Это даже раздражало, его привычка удачно блистать сарказмом и умом была любимой его привычкой. — Нужна помощь от нашего монастыря?       Голоса и шаги разносились эхом в мертвой тишине широких коридоров, здесь не было привычного движения и присутствия прислужников, а из всех тех, кто сопровождал глупый парад, происходящий сейчас, имели право говорить только генерал и игумен.       — Вы знаете, Дема не слишком доверяет народу, живущему по чужой вере, — костыль, служащий опорой для еле рабочей ноги генерала слышно продавливал искусственно мраморную плитку, заставляя ее трещать. — Мы приходим сюда за облегчением моих подозрений.       Конечно, этот монастырь до сих пор остается ничейным и нетронутым, захваченный Демой, люди здесь, однако, не меняют свои взгляды на веру, но это до момента окончания войны. В случае победы Демы все должно будет перевернуться. Когда на это будет время, любая религия должна будет перейти в виализм. Тошно становилось от представления, насколько здесь после этого может стать темно и тихо. Само крошечное появление Демы в этом здание уже делало его пугливым, боязливым, не издающим лишних звуков, будто сами стены бояться, что до них вот-вот дотронуться эти мертвенные руки.       — А что же ваши птицы?       — Поэтому я и здесь, — усмехнувшись, бледноватое лицо генерала растянуло блестящий на свете шрамик на своей щеке. — Потому что птицы здесь кое-кого видели. У вас не было здесь странных гостей?       Тайлер сдержался, чтобы не поджать губы. Он мог поклясться, что не видел ни одной из этих чертовых черных птиц поблизости. От них разит смертью так же, как и разило в том излюбленном ими дном с костями. Уносили этот запах с собой, могли бы посоревноваться с запахом самого духа смерти, при этом оставаясь живыми. Ешь или будь съеден сам — в таком случае Тайлер с удовольствием бы поотрывал огромные крылья горбатых падальщиков.       — Был один странный человек, — пытаясь выжить всю ненависть и ощущение увиливания от наказания из голоса, Тайлер свернул по коридору к заднему выходу из монастыря. Все остальные, как ведомые и внушаемые, повернули ровно так же, как он, — Худой такой... Глаза чернющие, пальцы ледяные. Он просил нас его приютить, но мы решили, что это демон.       — Демон, значит, — взглядывая краем глаза на улыбку генерала, Тайлер замечал бледность даже в его зрачках, будто бы даже самый живой из этого серого отряда человек не всегда находился в сознании, или, скорее, был в мертвом безумие. Сложно представить, что можно затолкать в черепную коробку человека посредством жестоких пыток. — И куда же он делся далее?       — Умер, — удивляя даже самого себя такой резкой, не готовящей ни к чему новостью, Тайлер открыл дверь на улицу, где размещалось небольшое кладбище, а к нему примыкал морг и отделенное в нем небольшое помещение изолятора. К сожалению, те, кто попадает в изолятор, обычно далее попадают только в морг. Поэтому эти два места удобно разделял лишь один коридор, а после большие двери к могилам. Не таким, какие были в Деме, здесь все люди были тихо упокоены, их никто не трогал. Жадный взгляд генерала на эти надгробья не ускользнул от внимания Тайлера. Неплохо иметь мёртвую армию как бесконечный ресурс. Бывает, в рядах этих людей видятся силуэты без рук, без глаз, без ушей, явно умершие уже не один раз, явно потерявшие в боях еще больше, чем потеряли при своей первой, самостоятельной смерти. — Буквально на следующий день. Не было ни следов крови, ни следов убийства. Мы так и не смогли определить причину смерти. Прошу, — открывая двери морга перед генералом, Тайлер пропускал внутрь и всех остальных, зная, что костыляющий человек не останется один на вражеской территории, даже спрашивать было нечего.       Еле доживающая свою жизнь лампочка, слабо питаясь энергией от единственного оставшегося генератора обессиленно проморгалась, прежде чем зажужжать и осветить единственную занятую койку без матраса, тело, накрытое простыней, что уже не могла отмыться от рыжих пятен старой крови на себе. Мятая, просвечивающая сквозь себя ткань легко подхватывалась воздухом и медленно приходила после порыва в себя, когда Тайлер ее стягивал, открывая лицо с прикрытыми от смерти глазами. Странно было смотреть на самого себя, бездвижно лежащего, мерзнущего только больше внутри холодного здания. Пока Тайлер не был внутри излюбленного тела, смерть, осмелившись, продолжала его касаться и обнимать, позволяя процессам разложения все таки продолжить работу. За это даже чувствовалось беспокойство, не хотелось стать еще более бледным и впалым за свое время отсутствие. Хорошо, что здесь достаточно холодно. Вернувшись в это тело, Тайлер снова постарается избавить его от мертвенного видка, придавая жизнь хотя бы блестящими глазами и медленно работающим сердцем. Привык. Метафорически, Тайлер любит этого мертвого человека, потому что хорошенько жил в его шкуре.       Улыбка спала с хмурого, военного лица генерала. Он нашел то, что искал, действительно так легко и быстро, но не в таком виде, в котором желал. А он желал поймать самого бога войны, а не его украденную у кого-то оболочку. В его голове слышно вертелось слово: "сбежал", а Тайлер незаметно краем глаза пытался высмотреть, учуять, не здесь ли спрятался Бернард, пока с испуганными глазами, но с действующими руками помещал тело Тайлера сюда. По крайней мере, он надеялся, что если Бернард и здесь, то не будет пойман за счет огромного внимания на силуэте разыскиваемого.       — И не было никаких других смертей? Ваши люди не пропадали? — вероятно, генерал был хорошо посвящен в способностях брата их заключенного божества, то есть в способностях Тайлера. Ему нужно было разнюхать след, узнать, в какое новое тело его жертва могла переселиться.       — Нет, сэр, люди не пропадали, но около недели назад умер один из прислужников, однако, мы его похоронили.       На чужом лице расползалась ярость, генерал был уверен, что сегодня вернется в Дему с добычей, однако добыча утеряна конкретно, неизвестно, куда вообще могла последовать после своей фальшивой смерти. От чужой неудачи вне собственной груди Тайлера расползалось тепло.       — Что-ж, замечательно, — пиная случайно попавшуюся под рабочую ногу жестяную коробочку, генерал рычал свои слова, после, какое-то время молча бегал по трупу прожигающим взглядом, пытаясь со обладать со своими мыслями, новыми, созревшими планами, помеченными шагами, вариантами, как поступить далее, не оплошать еще больше, чем сейчас. Даже в Деме людей назначают на такую должность не просто так, глупо спорить с тем, что генерал действительно намного умнее других людей. Тем более, стоя на фоне в принципе безмозглых зомби. — Кремируйте это тело. Сейчас.       — Кремировать?       Тайлер еле сдержал интонацию, то ли злую, то ли возмущенную, ведь сейчас ему приказывали уничтожить кое-что ценное, его сокровище, его тело. Не нужно далеко смотреть в летописи, чтобы знать, что Боги — это достаточно жадные существа. Всю историю человечества они обожают подношения и подарки, могут ценить даже самые глупые безделушки. Тайлер ошибся, когда начал ценить просто человеческое тело. Тайлер ошибся, когда начал ценить другого человека, ради скрытия которого готов пожертвовать чем-то своим, лишь бы генерал увидел то, что хотел увидеть, не стал бы проверять подвал, не нашел бы там переоцененного солдата Тайлера. Если бы Тайлер не чувствовал что-то человеческое в себе, он бы просто и быстро избавился от всех людей, находящихся здесь, убежал бы по своей воле в любое направление, которое ему нравится.       — Да, я хочу убедиться, что это тело превратиться в пепел.

я ощетинился вдвойне

так в поисках любви я очутился на войне

***

я все дам, только живи

и славу, и успех, какие хочешь пузыри

были сладкие кайфы и ссыкухи тонконогие

так я искал любви, но очутился в некрологе

      Являться человеком означало являться эгоистом. Так, Джошуа, выходя их своего укрытия, из которого его забыли высвободить в суматохе после ухода Демовцев, первым делом принял еду и морфин, поглощая в себя топливо для продолжения жизни, ведь, если бы он перестал жить, он бы не смог подумать еще о чем-то другом. Точнее, о ком-то другом. Вызволяя свой рассудок из болезненного и голодного помутнения, открывая в своей голове форточки и проветривая, Джошуа, ради своего блага думающий о Тайлере, как о том, кто находится в безопасности, пока он пополнял шансы на свое выживание, после исполнения этих потребностей смотрел на пустующую комнату, где он сидел совсем один, подозрительно и прищуриваясь. Когда Тайлер не спустился в подвал следом за ним, когда не спустился и через некоторое время, как и обещал, главнокомандующий решил, что он нашел другое место для пряток, только вот сейчас подло подворачивалась мысль, что прятки закончились еще намного раньше, чем об этом узнал сам Джош. Тайлер же так и не закончил свою игру.       Подсознание работает лучше и проворнее глупого, рефлекторного сознания, и Джош сам не понимает, откуда такие провальные в груди чувства берет его мозг, почему такое ощущение, будто сердце внутри ходит по доске, постоянно наклоняющейся от веса, каждый раз пугая, делая вид, что уже уронила его вниз. Тогда в его голове всплывали факты: Джошуа нашел Тайлера в Деме, он вытащил его из Демы. Часов пять назад здесь были люди Демы. Так же часов пять назад здесь был Тайлер.       Не обращая внимания на боль, солдат подскакивает, во время находит опору в виде стены, пока ноги теряют свою собственную от удара по ним от живота, подгибаются, умоляют Джоша принять неподвижный вид, не двигаться с кровати, не выходить из комнаты, или, может быть, хотя бы так сильно не спешить, спотыкаясь.       Высовывая голову из комнаты, в которую его совсем недавно дотащили, он первым делом замечает под своими ногами лужу засохшей крови, что далее, маленькими каплями тянулась вглубь коридора. Понятия не имея ни о владельце этого пятна, ни о способе ее появления здесь, Джош сжал челюсти, как подготовленный к боли человек не думая о ужасных вещах, пока о них ему не сообщит кто-то другой. Все равно ожидая именно плохих известий, он стремительно за ними идет лишь на поводке слабой надежды, казалось, что она тянет его сильно и стремительно, н,о когда его на пути остановил Бернард, с виду уставший и чересчур потрепанный, одетый во что попало, Джош понимает, что прошел всего лишь два шага от своей двери.       Даже гору будет легко сдвинуть, если она перестанет цепляться за землю с привычной силой, вот и опытного, с большим стажем службы главнокомандующего запихивают в комнату достаточно легко, подталкивая, а тот все нелепо пытался за что-то зацепиться, расходовал все малые накопившиеся силы, чтобы сопротивляться, только вот ничего не выходило.       — Что это? — не сумев указать пальцем на кровь, Джош все равно был уверен, что Бернард понял его вопрос, и видел, как ему жестоко неприятно было на него отвечать по реакции мимики. Только вот он не знал, что это не потому, что эта кровь может быть важна для Джоша, а потому, что игумену в стенах монастыря сейчас придется врать, ведь он обещал делать это ради спасения людей.       — Пока мы готовились к проверке, кто-то под шумок убил одного из монахов, — надавливая на плечи Джоша, Бернарду удалось посадить его на кровать, жестом попросить дать ему под руки рану, чтобы ее удалось обработать. Джош не замечал ничего, кроме того, что ему нужно было сейчас узнать.       — Почему около моей двери?       — Бог знает, — даже эта фраза была очевидно уклончивой, даже для игумена, даже для этих белесых стен, ведь они то уж точно знали все. Они все видели. Не найдя нужные, пугающие его ответы издалека, прекрасно зная про себя, что он никогда не был достаточным ловкачом и хитрецом, чтобы таким методом выудить ответы, Джошуа нервно качнул головой с сомкнутыми, огрызенными зубами.       — Где Тайлер?       Был бы он в более глубоком бреду, он бы наверняка задал этот вопрос по-другому.

Где мое сокровище?

      — Тайлер... — запнувшись, ища в этой паузе время на то, чтобы соврать правильнее, Бернард при этом не отвлекался от дела рук, исправно заматывал обработанную рану, не замечая, чтобы Джош даже чуточку прошипел от болевых ощущений. — Он сказал, что позже к тебе зайдет. Как только сможет.       — Так он жив?       — Жив, — это было правдой, только вот Бернард сам не знал, рад ли он этой правде, или она, скорее, его пугает. В месте, где он чувствовал безопасность и защиту, со времен войны начались страшные вещи, сегодняшняя была самой страшной, той, в которой участвовало неизвестное ему, чудовищное существо, а он, к тому же, был полностью на стороне этого существа, прикрывал, помогал, чуть ли не прислуживал. Точно не этого он ожидал, когда собирался служить своему богу. Точнее, совсем не такому как Тайлер богу Бернард желал служить.       — И чем же он может быть таким занят, что не желает даже просто показаться мне? — Джошуа смотрит прямо в глаза игумена, пока тот их направляет куда угодно, лишь бы не в ответ на взгляд. Совсем не умеет врать, скорее, тихо мямлит, будто бы Иисус не сможет его ложь из-за этого услышать.       — Подожди его здесь, — пытаясь убедить, Бернард использует зрительный контакт как оружие. Правду говорить в глаза он способен. — Я обещаю тебе, что он жив и ходит на своих двух ногах.       Просто решил не задумываться о значении слова "жив" и "на своих ногах" в сторону Тайлера. Сказал так, как если бы сказал, будь он человеком.       Посвященный ожиданием, занявший все свое место в голове только одними лишь мыслями, солдат как пес, которому был отдан приказ, глазел на одну лишь входную в комнату дверь, сутулился, считал секунды, чтобы себя отвлечь, не подозревая, что этим привлекает к своему ожиданию только больше внимания. Он хоть и обычный человек, но он был способен чувствовать смерть, что-то плохое, что крылось за этой гребаной дверью, за которой даже и не существовало ничего, пока он за ней это ничего не видел. Сколько бы он ни думал о словах Бернарда, сколько бы он ему ни верил, все его нутро говорило о том, что если Тайлер и зайдёт сюда, то зайдет совершенно мертвым, это чувство было ни с чем не сравнимо, просто ожидание очевидного, к которому нельзя подготовиться, к которому никто и никогда бы не был готов.       В комнате темнело, из окна становилось прохладнее, а Джош все сидел, не зажигая свеч, все не закрывал глаза, хоть теперь и видел намного меньше, чем видел днем. Ему достаточно было скрипа двери и знакомого голоса, чтобы отключиться, чтобы выйти из режима выживания. Просто знать, что его сокровище в порядке, и все-таки отпустить себя всасываться в матрас кровати.       В его комнату заходит нечто невозможно черное и тонкое, будто бы подожженная спичка, резкий запах крови и гари заполняет комнату, а шаги по прохладной плитки коридора отдают чавканьем, чем-то мокрым и густым, явно оставляющим следы, явно мерзким и нелицеприятным. Тошнота подходит к горлу от спертого запаха, хоть силуэт так и остался в дверях, пахло так, будто это нечто подошло к нему впритык. Голос был скрипящим и таким же мокрым, ни одна из букв не выговаривалась достаточно четко, все они, скорее, были похожи на болезненный рык сдавленных легких. Джош не узнавал в этом человеке ничего родного, но знал, что это Тайлер. И знал, что он пришел к нему мертвым.