Часть 3

      Со временем пришлось вырабатывать нюх, приходилось буквально чуять Джоша, чтобы побыстрее находить его в дневной суете. Обычно по каким-то вопросам, но реже всего, как сегодня – проверить, куда залез его человек, думающий, что главный и опекающий тут он, но ошибающийся в этой борьбе: кто из них лучше сможет за себя постоять. Джош убьет пару людей, может, над одним из них сжалится и отпустит, а Тайлер свернет горы, если это понадобится. Но пока в этом не было нужды, он рыскал по пятам этого нелепого запаха табака и скошенной травы, а ведь все быстрее находит с каждым разом, в этот раз – в новом месте, где помимо Джоша пахнет много чем новым. Грустный, буквально в форме перевернутой улыбки ангар с распахнутыми дверьми, непозволительно страшным огромным пространством внутри и напичканный боевой техникой. Из дырок и самодельных прорубленных окон в сторону проблемы отсутствия электричества все внутри освещается пыльным белым дневным светом, его солдат стоит с руками на поясе, строгая куртка снова висит на плечах. Тот выглядит как всегда важно для такого рабочего времени, даже ничем не занимаясь, кажется, пришедший сюда что-то проверить и заблудший в своих мыслях, он плавно поворачивается на звук шагов позади себя. Тайлер с ментальным пистолетом приближается коварно, выстреливает и убивает все признаки главнокомандующего в этом человеке. Перед ним все еще его обычный солдат.       — Ты пропустил обед, — вместо строгого для замечания тона Джош улыбается, не способный отругать, только стоять с этим выражением лица "ох уж этот Тайлер". — Опять.       — За тебя меня отчитывают поварихи, — Тайлер останавливается, когда все-таки приближается на умеренное расстояние. Такое, где все видно в чужом лице, и не такое, где он вжат. Так или иначе, Джошуа все равно всегда тянется ко второму состоянию, Тайлер в этом случае глупец, пока пытается этого избежать. — Потому что я все равно получаю обед.       За достаточно короткое время Тайлер стремительно испортил репутацию Джошуа здесь, а тот и ухом не ведет, скорее всего лишь по причине того, что Тайлер позволяет ему тянуться к тому самому состоянию близости каждый раз. Не мешает, не сопротивляется, отплачивает ему по полной, да и не может вообразить вещи, которые действительно могли бы в этом случае его раздражать. Кто-то может не стерпеть маленькую мошку у своего уха, а у Тайлера выдержка добротная.       Позволяет. Джошуа позволяет Тайлеру слишком многое. Тайлер позволяет Джошуа взять его под талию и посадить на деревянные ящики, сложенные около крыла самолета, что этих двоих будто бы теперь прячет от лишних глаз. Позволяет слишком многое, даже положить руки по бокам от себя, вертеть собой, управлять, как вздумается, а Джош все боязливо прощупывает эту почву, пытается заходить все дальше, но аккуратно. Хитрец не знает, что каждый его шаг засекают с самого начала, не знает, что он уже давно пойман на своих секретных желаниях и вожделениях, а Тайлер и не говорит. Тайлер жесток со многими, но не со своим солдатом. Люди грешны до ужаса, Тайлер до невозможности, но вот Джошуа судим Тайлером справедливо, с медалькой, галочкой и плюсиком.       — Скучаешь здесь?       Джош вот только не скучает. По его зубам, открытым и показушным, видно, что тот, сколько бы ни вертелся в прошлом, но безумно рад тому, что Тайлер тут, под боком, несмотря на все оставшиеся переживания. Видеть Тайлера каждый день доставляет удовольствие, как вещество, которого не хватает организму, а зарядка теперь совсем недалеко и постоянна. Часто отвлекается, он меньше собран, но зато светится, что даже в темноте ему больше не страшно. Тут уже не знай: от самого себя или от присутствия Тайлера в постели, или... От самого себя благодаря присутствию Тайлера.       — В монастыре было в сотни раз скучнее.       И это правда. Здесь люди во много раз проще, пускай так же остерегающиеся черт возьми какого Тайлера, но не отказывающие в игре в карты. Пару раз удалось в шахматы сыграть и выиграть печенья, которые уже не так привлекали, как в самом начале проснувшегося голода. На тот раз Тайлер уже и сам своего солдата чуть подкормил. Для того, конечно, это было праздником.       — Ничего, — Джошуа покачал головой, наклоняясь, прижимаясь носом к щеке, делая новый шаг, ожидая отказа, но не замечая вообще никакой реакции, потряхиваясь, пошатываясь, после прижимаясь и губами под ухом. Отдушина среди войны. Джош счастливее, чем был счастлив до начала кровавой эры. — Это все закончится.       А закончится неизвестно как, Тайлер это знает и понимает, а Джош говорит всегда только о хорошем конце, будто из них двоих бессмертный тут он. Для Тайлера конец хорошим будет всегда, и он глупо считает, что вряд ли в этой вере ошибается. Обычно он действительно вылезает сухим из воды, поэтому и не думает о будущем, да и в этой поддержке не нуждается, скорее, в ней нуждается Джош, маскирующий свой поцелуй до кожи под обычными качаниями. Тайлер чувствует его дыхание и не задумывается, что оно может когда-то остановиться. Тайлер вообще может не дышать, что и делает прямо сейчас, непонятно почему, будто на рефлексах, пока его солдат так близко.

я бы хотел поцеловать тебя куда-нибудь еще раз.

я бы хотел тебя съесть и выплюнуть.

поцелуй меня в ответ.

разорви мое лицо.

*

      У людей есть странное понятие – обещание – либо кудрявый солдат Тайлера один такой. Он обещал, очень многое обещал, так, будто это клятва, причем по всяким мелочам и без просьб Тайлера. Пообещал ему с утра освободиться после обеда, сделать исключение, искупаться и в кровать, отдавая Тайлеру лучшие условия в худших обстоятельствах. Тайлер промолчал. Тайлер и сейчас молчит, возвращаясь к корпусу мокрый, с полотенцем на плече, его солдат плетется где-то следом – потерялся, задержавшись из-за чьего-то вопроса по пути. Его никто не стал ждать, все-таки, Джош не маленький, до комнаты дойти самостоятельно в состоянии. Печально только принимать, что из них двоих, видимо, без происшествий дойти не смог именно Тайлер. Привыкший смотреть всегда вперед и по сторонам, он мягко споткнулся, потому что и споткнулся о что-то мягкое.       Глаза пришлось опустить, ранения не получил ни Тайлер, ни... Совсем маленькая девочка. Чернющие длинные волосы, слегка испачканная в чем-то красном и явно большеватая для нее рубашка. Тайлер знает кровь на запах, это не она. Ребенок не плачет, значит, их столкновение было не сильно болезненным для дочери Евы. Она лишь растерялась, смотря снизу вверх на незнакомого человека, складывая ладошки в замок и непонимающе помаргивая глазками. Ну точно маленький грызунчик, совсем чуть-чуть коснуться и она уже готова падать. Неокрепшее, глупое существо. Кто это сюда притащил?       — Дитя здесь, — Тайлер показывает на девочку, которая уже спешит убежать, увидев знакомого ей главнокомандующего за спиной незнакомца, зная, что уж он-то точно может ее за что-то обругать. Тайлер не понимает этого испуга, знает, что его солдат не обидит настолько беззащитное создание, следует за ребенком взглядом.       — Я вижу, — Джошуа привычно, аккуратно придерживает своего агнеца со спины, аккуратно подталкивая шагать далее сквозь мешкавшихся вокруг людей. — Это Руби. Она родилась здесь.       — Что? — Тайлер пытается обернуться, все равно смотреть на эту девочку, узнать, чем она вообще может здесь заниматься, что тут может быть интересного для такого неокрепшего ума. — Война идет так долго?       — Ей пять лет, — Джошуа нахмурился, не понимая таких странных вопросов. Кто угодно, но вот демовский узник уж точно должен знать продолжительность этой войны, находясь внутри событий. — Я недавно смог договориться наконец, чтобы их в город вывезли отсюда.       — Их? — а Тайлер идет все медленнее, не желая терять дитя из своего поля зрения, вертится, умирающий от любопытства. Выглядит так, будто видит ребенка впервые в жизни, на что его солдат тоже хмурится, но удовлетворяет его интерес, ждет, когда он насмотрится на то, как его объект наблюдения подбегает к девушке, стоящей у дверей госпиталя. Объятия, какие-то шепотки в уши друг другу, то улыбка, то нежное поджатие губ, в общем, все эти человеческие нежности и штучки. — Это ее... Мама, да?       Тайлер скорее сомневается в правильном произношении слова, чем в определении роли этой девушки. У него трудности с подобными терминами, ему и не приходилось в это углубляться.       — Получается, у этого дитя больше нет второго родителя?       — Откуда ты знаешь? — его солдат так и остается запутанным, видимо, замечая странности в Тайлере в последнее время лишь из-за того, что они больше друг с другом находятся. Чудные формулировки, любопытство к обычным вещам, хочется даже ревновать от того, как ребенок завлек его агнеца собой, а Джошуа снова остается в тени.       Роженица этого существа была той самой лекаршей, что просила у Тайлера предсказать смерть ее солдата. Ему до сих пор не стыдно и до сих пор не жаль, он не ощущает соболезнования, человеческой эмоции, но к нему подпихивалось чувство, что это выглядит совсем неправильно и чудно. У человеческого ребенка должно быть два человеческих родителя, но у Руби этого теперь нет. Что тогда должно быть дальше? Каким образом продолжится жизнь подобной ошибки, ситуации не по правилам?       — Я... Слышал просто. Что-то об этом.       Озадаченно почесав затылок, Джош пожимает плечами, заранее зная, что немногословный Тайлер, изначально не собиравшийся изъяснять подробности, не сделает этого и позже. Остается только дождаться, когда тело его агнца все-таки растянется на кровати, принимая положение отдыха, которое нужно больше солдату, чем ему. Нравится нарушать собственно придуманные для себя границы касаний, когда кажется, что Тайлер спит, а Тайлер, к удаче, спать сильно любит. Не хочется думать о том, что будет с его этими желаниями в центре войны, не хочется думать, что его агнец будет присутствовать среди этого ужаса, на который ему хотелось бы прикрыть глаза ладонями, спрятать эти виды, смягчить обстоятельства и углы. Тайлер и не подозревает, что его солдат, поглаживая его талию во время дневного сна, уперто и молча принимает решение оставить его пусть и не в монастыре, но здесь, где будет тепло, не голодно и более безопасно.

*

      Тайлер знает на запах кровь. И это она. Это его мерзкая, густая, темная кровь, которая не должна была выходить за пределы его тела, когда он выбрался из монастыря. Суки есть везде, даже там, где человека никогда не было, никто не знает этого лучше Тайлера, но чтобы так... Он смотрит на траву, что накормил самим собой, ошалевше, вздерганный после удара, с руками по сторонами и заостренными плечами. Касаясь своего носа, он чувствует, как живот отзывается, скручивается от ощущения такого большого количества сердцевидного топлива. Джошуа ошибался, когда считал Тайлера слабым, но его ошибка не несла за этим последствий. Несколько солдат, окружившие его подальше от выхода из воинской части, пока он шел к колодцу за водой для мытья, о своих последствиях и не подозревают.       — Господа, — Тайлер шмыгает носом, оглядывая всех своих преследователей. Молодые и зеленые, будущее удобрение для той же самой травы. Один вовсе стоит с гипсом на руке. — Чем я вас не устроил?       Нужно же знать причины. Только вот солдаты, неграмотные и невоспитанные, совсем не многословны. Видимо, общение конкретно этих трех было на кулаках. Тайлер получает третий удар, на этот раз с левой стороны, буквально слыша, как внутри носа что-то брызгает, чувствует, как густо все приливает и нагревается, в общем все, кроме боли. Его оболочка слаба на ранения так же, как был бы слаб человек. Получая удары он даже не задумывается, что это нищее тело может восстанавливаться долго, что, например, оторвет ему руку – придется заморачиваться, чтобы к нему не было вопросов. О безопасности своего внешнего вида он думает в последнюю очередь, он демовский агнец, жертва, его можно давить сколько угодно, но не заткнуть его рот.       — Может, хватит с него? — самый низенький, белобрысый, быстро потерял свой образ бунтаря, делая шаг назад от кровавой односторонней драки. Тайлер опирается о колодец после отскока, даже не подтирая свои губы. — Он ведь расскажет главнокомандующему...       — Ну хочешь, отрежь ему язык, — второй, с гипсом, показательно подкидывает нож, поймав его удачно за рукоятку, сплевывая в сторону. — Ему много, думаешь? Он даже не начал скулить...       Тот, что стоит в середине и протирает кулак после Тайлера, будто только что ударил им в грязь или гниль, с таким лицом отвращения, будто человек перед ним давно ушел из своей человеческой формы, пересекая все черты. Сложно было представить сравнимое этому взгляду, учитывая, что тот солдат и не мог видеть самые омерзительные вещи из памяти Тайлера.       — Ты мужеложец, — коротко объяснил, видимо, главарь этой маленькой банды, наверняка внушающий свои взгляды двум своим приятелям, ведь они даже не учавствовали в драке, только поддакивали и поддерживали происходящее. Плотный, широкоплечий, исшрамованный парень с широкой ногой, в отличие от остальных, делает к Тайлеру шаг. Кажется, находиться сейчас рядом с краем глубокого колодца рисковано. — Мог бы даже не спрашивать.       — Нет, — Тайлер качает головой, отпрянув от дурацкого колодца, жалостливо смотря из всего, на что мог смотреть жалостливо, только на испачканную рубашку. У него все срастется, а вот это отстирать будет сложно, судя по всему. — Джош не сношался со мной. И не стал бы.       Тайлеру кажется, что он имеет право считать, что знает Джоша здесь лучше всех – может, не так точно как на самом деле, но выигрышно. Это чересчурство в самомнении, но, как ни крути, среди людей Тайлер всегда будет считать себя умнее и опытнее. И он сделает так, как считает лучше, не оценивая чужие действия выше двоечки. Не оценивает он и третий удар – слабоват. Дело было даже не в размерах. Дело было в духовном превосходстве. Здесь друг напротив друга столкнулись одни твари и ползучие гадости, тут нет места для Бога, поэтому "Спаси и Сохрани" шептать было бы глупо. Его глаз сюда не смотрит, значит, Тайлер может действовать, на этот раз даже не отвернувшись от летящего кулака. Лежачих не бьют — по этому правилу Тайлера бить можно было бы бесконечно.       — У тебя недостаточно духа, чтобы позволено было называть его по имени.       Только вот кроме Божьего глаза было много других. Мордобой спешат закончить быстро, удивительно, внутри войны кто-то все еще пытается предотвратить жестокость. Паника быстро дойдет до главнокомандующего и Тайлера это не волнует. Тайлера не волнует его реакция, пока сам он пытается оставить от пренадлежащих ему солдат пустое место. Пытается, за такое короткое время из-за сбежавшегося народа, все старается, усердно, впиваться пальцами в ребра, в тела или в то, что в принципе могло попасться под руку. Жестокий слизняк намерен уничтожить себе подобных, и совсем не успевает, оставляя лишь ссадины и синяки. Глаза мои — прицелы мои. Руки мои — пули мои. Царапается как звереныш, под попытки его оттащить поддается, не забывая, где он находится и кем является именно сейчас. Только от руки Джоша отскакивает как ошпаренный, сразу почувстовав, что это он.       Его солдат ощущается как предатель. Он никогда не касался Тайлера жестче чем легкая хватка на запястье, никогда не говорил слов грубее отказа, сейчас держит его одичавшего за шкирку, обливая холодной водой, потому что тот не слышит и не видит ничего кроме своих обидчиков. Поставил на место — молодец. Только теперь оглядывается, видя лишь испуганные и шокированные взгляды на того самого себя, что предсказал смерти. На того самого себя, у которого руки почернели, покрылись черными пятнами, везде, куда коснулась кровь — не его, чужая. Водой эту сажу не смыло, пятна шипят от холодной воды, словно ожоги. Все вокруг молчат. Получившие в ответ солдаты тоже не издают ни звука, поднимаясь на ноги, отползая от человеческой чертовщины. Здесь все до одного не хотят, чтобы Тайлер находился среди них. Его били не за мужеложество. Его били, потому что он чужой и страшный.       — Руби... — одними лишь губами изобразил чужое имя Тайлер, в ошеломлении заметив девочку среди небольшой толпы. Кто вообще ее сюда притащил смотреть на все это? Или просто никто не заметил, пока пытались с этим разобраться?       — Вы трое, — от ораторского тона и твердого шага, от которого трава будто самостоятельно заранее прижималась к земле, боялась и тряслась, все дернулись. Джошуа, будь даже одним ростом с главной причиной драки, все равно чувствуется выше и крупнее, пока говорит и смотрит так строго. Когда он такой – ветер под его пальцами остерегается пролетать, а люди слушают каждое его слово, замирая и ожидая вердикта. — Я исключаю вас из всех последующих военных походов. Оставайтесь работать здесь и возвращайтесь в свою семью с позором после окончания войны. Вы никоим образом не заслуживаете быть бандитовцами. Остальные, — кидая взор на скопившихся людей, сам Джошуа чувствует, что они, словно единый организм, готовы от движения его зрачков то ли прятаться, то ли послушно следовать ему. — Продолжайте заниматься своими делами. И чтобы ни слова о том, что здесь произошло. Начали.       Приказ получен, тут никаких печатей и не нужно. В ту же секунду все приходит к исполнению, один Тайлер не относится ни к "трем", ни к "остальным". Его вердикт должен был быть последним, и он ждёт, что его преданный щенок просто отведет его сушиться в комнату, снова будет глумиться над ранами. Но когда вокруг становится пусто, чужой взгляд все равно не смягчается, наоборот, полностью посвящается чернорукому Тайлеру, к странности которого у главнокомандующего не было вопросов вслух. Как бы он ни был обижен, он до конца будет верен своей вере в то, что Тайлер не проклятая и страшная грязь, и не станет никогда акцентировать на этом внимание, все ждет, что эти странности его агнец сам ему объяснит. Но Тайлер молчит. Тайлер не верен своему солдату настолько же сильно. Он подлец и эгоист.       — Зря я тебя сюда взял, — говоря это через свое плечо, даже не полностью поворачиваясь к Тайлеру лицом, Джошуа вопреки всем своим привычкам и вопреки всей своей привязанности делает тяжелые для себя шаги вперед, на отдаление от Тайлера. — Ты полетишь обратно в монастырь, если подобное повторится, Тайлер.       Жестоко. Тайлеру не должно быть обидно, потому что он еще хуже, чем его солдат его сейчас представляет. Он ведь просто использует Джоша, использовал все это время, благодаря лишь молчанием и послушанием. Он не дорожит этим человеком как своим чем-то родным, он дорожит этим человеком как инструментом и должен был бы притворяться сейчас, что ему жаль. Только вот противно от того, что притворяться не приходится. Что в груди какие-то грузики повисли, больно оттягивают, намереваются что-то порвать, вися на склизком, противном волоске. Это всего лишь его, тайлеровская гниль.       — Джош, — совсем тихо, несвойственно. — Если бы ударил меня ты вместо них, — он не делает ни шага, чтобы его остановить, он и не хочет заставлять его остаться, он хочет сообщить. — Я бы никогда тебе не ответил на эти удары.       Но Тайлер его останавливает. Последнее слово и Джош делает последний шаг, прерывая свой путь. Его плечи поднимаются от глубокого вздоха, он молча, не желая подтверждать свою слабость перед своим агнцом, слишком быстро возвращается, безжалостливо для своей рубашки вытирая рукавом заново накопившуюся под носом Тайлера кровь, нежно, как и было привычно.       Оба прекрасно знают, что Джош не сможет молчать и дуться слишком много. Только вот это ощущение в груди...       — Я поцелую тебя сегодня вечером, — Джош говорит это повседневно, по крайней мере, пытается. На самом деле, в его слове мешалась то ли злость, то ли обида, то ли воинская симпатия. — Потому что так хочу, — пожал плечами, забирая Тайлера за локоть и все-таки двигая его с места. — И тебе придется мне это разрешить, потому что ты меня разозлил.

*

      Ни в один из последующих нескольких вечеров Джош так и не поцеловал Тайлера. Кажется, тот просек, что подобное прощение будет его агнецу только в радость, а не в какое-то наказание. Тайлер практически ни в чем и так не собирался отказывать своему солдату, это дело честности, а честность даже в такой ползучей твари оставалась. Мало того, Джош в принципе перестал удовлетворять свои нежные позывы с помощью Тайлера, приправляя все это молчаливостью. Еда, комфорт, все удобства ему обеспечены, только по ночам теперь от него отворачивались, перед сном больше не касались и в перерывах от работы лишь спрашивали про самочувствие, получив положительный ответ снова уходя. Сегодня, ближе к вечеру, Джош молча рядом с Тайлером курит, наблюдая, как все сворачиваются, чтобы успеть на обед. Тайлер не настаивает, даже и не пытается обратить к себе внимания так же много, как было это до происшествия, только иногда прощупывает свою грудь, все пытаясь понять, почему его так волнует эта обида, которая, казалось бы, и не должна была обижать и расстраивать его в ответ. У него есть все для блага, касания Джоша были лишь условием, а не личным желанием.       — Ты тоже меня боишься? — Тайлер как раз сжимает новую, чистую рубашку где-то в районе сплетения ребер, там, где круглая косточка выпирает. Что-то здесь не так.       — Что? — Джош отворачивается от самокрутки, то ли чтобы разглядеть Тайлера, то ли чтобы расслышать его лучше. Накопившийся пепел без его участия сам падает на траву, рассыпаясь там.       — Боишься меня? — еще короче допрашивает Тайлер, чьи руки по сей день остаются смугловатыми, полностью не избавившимися от впитанной в кожу крови. Тайлеру и ружья не надо, чтобы убивать, но он задумывается об этом впервые, впервые чувствует, что это скорее похоже на проклятье, чем на дар, когда оказался среди людей. Пальцами расковыряет тела до смерти, вырвет и разберет на куски, только вот зачем? Его здесь никто не уважает. Ему казалось ранее, что страх заставляет людей слушаться, что страхом добиваются уважения. По итогу он просто изгой, от которого перекрещиваются.       — Нет, — четкий, строгий, солдатский ответ, только вот глаза отведены и голова снова отвернута от Тайлера. Это не утешает.       — Ты крест под подушку начал класть, — это заметить было не сложно. Привыкший руку засовывать под пух, обжигался случайным касанием пальцев во сне до тяжелого серебра. — И пистолет за шкафом спрятал. Ты боишься.       Главнокомандующему сложно ответить, чувствовать, что предает самого себя, что тайно пытается защититься от того, кого любит нежить, но в конце концов, не оставлял же он Тайлера одного, верно?       — Тебе больно от веры? — вопросом на вопрос. Его агнец действительно не спешит признаваться о самом себе, Джош, с одной стороны, и знать не хочет, ему спокойнее думать, что лелеет того же молчаливого Тайлера, которого он себе и представлял. Но это накалялось. — У тебя ожоги. И из монастыря все пытался сбежать. Теперь понимаю, что не тоска по мне была причиной.       Тайлер ошибся, начиная задавать сложные вопросы, все привык, что Джош подобные Тайлеру не задает, не интересуется, все время прощает и принимает. На этот раз он спрашивает, ведь действительно боится. Единственный, кто готов был стоять за Тайлера, все-таки начал его бояться. От ответа нужно уходить. Джош и сам не смог ответить прямо.       — И ты так и не поцеловал меня, — теперь Тайлер и сам пытается поймать чужой отведенный взгляд, вертится, чтобы встать в поле зрения. Никто так и не ответил на вопросы друг друга четко, только продолжают их задавать, все пытаясь выиграть, узнать, что нужно, но не раскрыть свою правду самостоятельно. — Думаешь, язык тебе откушу?       — Так тебя это все-таки волнует? — о, на этот раз Джошуа поворачивается, улыбается как придурок, теперь-то чувствуя себя победителем. Манипуляция сработала, теперь главнокомандующий чувствует, что волнует своего агнеца, что желание связи не однобокое, что Тайлер его теперь ворочается от мысли о том, что его никто больше не нежит. Его маленькая чертовщинка с ума сходит без привычной любви. — Жаль, что ты наказан, да?       — А крест это тоже наказание мое?       Ударить хочется своего солдата. Так, чтобы больно было, но не смертельно и не уродовало. Он пытал Тайлера, все ждал, когда тот сдастся и будет молить о прощении и пытаться исправиться. И ведь действительно исправляется. Все эти дни до ужаса тихий был, никаких проблем от него, да и сам он будто стыдился солдатского общества, все вокруг глядели на него косо, было глупо даже пытаться начать с кем-то диалог, казалось, любой теперь носит с собой святую воду и брызгаться ею готов, как от кошки, если Тайлер подойдет хоть немного ближе.       Джошуа губы поджал, и поджимать будет на любом упоминании своих собственных ошибок. Здесь он промахнулся, знал, что после будет жалеть, но, пока его дергал бес, по-другому поступить не мог. Нет, он не боялся, скорее, все хотел проверить что же все-таки такое этот Тайлер, возможно, почувствовать даже разочарование, понимая, что боящееся всего чертовского существо скорее его использует, чем действительно по нему тоскует. Проверка прошла на радость, да, Тайлеру ужасно плохо спится с магнитом всего святого под подушкой, но так же оказалось, что днем ему себя некуда деть, пока он не чувствует привычного солдатского внимания. Это тешит главнокомандующего, в груди теплеет от неожиданной взаимности, но также там все обжигается от осознания, что узнал все это он слишком подло, предатель, сыграл через недоверие. В войне все способы хороши, никто не откажется и выстрелить в спину, но в любви так поступать было лишне.       — Я уберу его сегодня, — обещает Джошуа, на закатанные чужие глаза осекся, кивая. — Я уберу его сейчас же.       — И пистолет?       — Пистолет там лежал всегда, Тайлер, до того, как ты тут оказался, — все-таки запустив пятерню в чужие волосы, Джош слегка придвигает Тайлера к себе за затылок, упирая его лоб в свое плечо. Льстит то, как Тайлер от этого жеста заметно расслабляет тело, будто исцеляется от душевного урона, полученного за эти последние несколько дней. — Я бы никогда не направил в твою сторону оружие. Даже если бы ты был настоящим дьяволом.       В определении расы своего агнеца Джош, конечно, сильно ошибался каждый раз, да и шансы его угадать стремительно всегда делились на ноль. Это чуть смешило, от чего Тайлер и улыбается тихо, упираясь носом в запах гари от чужой одежды.

*

      Представления во многих случаях отличаются от реальности, даже наблюдая со стороны, оказавшись внутри, общиплая чертовщина удивляется кошке в месте, где пахнет войной, почти так же, как удивился не так давно и ребенку. Стоя на крыльце, на этот раз не оставаясь в кровати от того, что его солдат запозднился, минут десять назад, когда было еще слегка светло, Тайлер и Руби видел, укутанную в полотенце, рысцой, по-детски припрыгивающую за мамой в госпиталь. Она явно не понимала, как близко находится рядом с ужасом, явно не понимала, почему ее отец спит так долго. Даже кошка на ее фоне казалась умнее, она смотрела на Тайлера уставше, она была в курсе о смерти, ужасе и боли, но ничего не могла с этим поделать, могла быть лишь случайным участником. Вот так человеческая нечисть нашла свое отражение в животном. Вот так Тайлер представил, что Джошуа, например, больше похож на военного пса, глупого, преданного, с мозгами набекрень, рвущегося в бой, даже, может быть, догадывающегося, что создан он лишь для того, чтобы обнаруживать мины на поле своим телом, подрывая самого себя, считая, что отслужил, что принес пользу своей жизнью. Им потом птицы наедятся, по кусочкам находя его мясо в траве. Но нет. Джош не умрет. Не может, потому что участвует в жизни Тайлера. А у Тайлера никто из близких никогда не умирал. Казалось, что это все сказки, чужие смерти будто просто учеба и пугалка.       Или же, у Тайлера в принципе был минимум близких. Откровенно, Джошуа первый человек, так привязавшийся к его дырявой оболоченке. Людей он ранее в принципе вблизи и не видал.       — Сколько ты тут стоишь?       Образовался все-таки. Пьяный, конечно же, по-солдатски, как в принципе и все его состояния. Тайлеру сложно представить других людей, не военных и не священных, он привык, приноровился к этим ролям, для него это привычный комфорт. Кошка залезла на его плечо, поцарапала кожу, что тут же зарослась. Тоненькая ткань рубашки позволила это сделать, и теперь человеческий чертик замечает чужой взгляд не в свои глаза, тот направлен намного ниже, бегает по всему телу, не понятно с какой эмоции. Пока солдат стоит перед ним в куртке с мехом внутри, застегнутой на все пуговицы, Тайлер все время простоял на улице в одной этой хлопковой рубашке.       — Час.       Четко, подсчитал до секундочки, ведь именно в секунду его ответа этот час и завершился. Ждал своего солдатика, а этот солдатик подрывается, так грубо швыряет обратно в дверь, толкая так до комнаты, даже не бормоча ничего. Кошка пропадает где-то в этом моменте, Тайлер даже не слышит звука ее падения, а после, оглядываясь, вовсе не понимает, существовала ли в итоге она вообще. Джош не дал ни одного намека на то, что видел ее, пока взаимодействовал со своей нечистью.       — Ты точно пытаешься меня довести.       Хоть и не требуется, Тайлера укутывают в одеяло, Джоша не смущает, что его кожа даже не холодная, чтобы он был хоть слегка похож на замёрзшего. И теперь, укутанный, он хмурится, недовольный, что в самом деле ничего плохого-то и не сделал, так еще и был обвинен. Главнокомандующий его не понимает. Ему только во вред это понимать. Глупая псина.       — Не пытаюсь, — лишь слегка содрав края одеяла с плечей, оголяя их от лишней ткани, он получает возвращение прежнего положения от чужих рук, настойчиво, с прижиманиями, и видно, как Джош избегает своего желания окутать Тайлера всего и собой тоже. Все еще наказывает.       — Зачем же ты там стоял?       — Тебя ждал, — очевидный ответ. Вообще-то, Тайлер думал, что его уже простили и помиловали, но солдат специально задержался, специально делает вид, что все хорошо, заботится, только от этого не становится легче. Легче только расковырять свою грудку, достать оттуда что-то это мерзкое и противное, раздавить, размазать и забыть. Солдат его волнует. Это недопустимо.       — Я тебе что-то должен? — Джошуа опирается поясницей об старенький стол, и тот жалобно простонал, затрещал. Совсем чуть-чуть и не будет скоро этого стола.       — Ты мне весь мир обещал, — припоминает Тайлер, хмурясь и все равно чуть приспуская с себя одеяло, утешая солдата тем, что продолжает держать его на груди. — Обещал город. И обещал, что не боишься меня.       — Да, — поджимая губы, его солдат вздыхает, пальцами с торчащими заусенцами поправляя брови, после чуть улыбаясь, явно не соображая здраво, рассматривая Тайлера чуть глубже и детальнее обычного. Он воспитанный гражданин, у него есть четкие и строгие рамки приличия, у него есть правила для любви, все в этих делах у него сурово. Отец учил его, как вести себя с дамами, да только вот его чертенок разозлится, если вдруг назвать его дамой... Иногда хотелось повести себя неприлично. Желая раздеваний, он со своими принципами лишь пытался закрыть от своих глаз всего Тайлера одеялом, не искушаться. — Такое было.       — Так и что же ты убегаешь? Ты и на походе хочешь от меня убежать, да? — расколов, зная о таких попытках Джоша обмануть во благо, заранее, увидев на чужом лице размазанное и растерянное подтверждение этой теории, Тайлер саркастично кивает. — Ты хочешь меня оставить здесь.       — Ты, Тайлер, не имеешь никакого права перечить, — в растерянности включив вдруг строгость, Джошуа выпрямляется, складывая руки на груди. — Ты должен поступать так, как я скажу. Раньше тобой властвовал храм, сейчас ты на территории моей власти. И если я скажу, что ты остаешься, то ты останешься.       — А ты мне ничего не сделаешь, — теряя контроль над своим теплым слоем, не мучаясь за белое одеяло на не самом опрятном полу, солдатская чертовщина больше погружается в этот спор. — Ты лжец. Я уйду, куда захочу. Даже если без тебя.       — И что же ты этим докажешь мне? — хмурясь, чернея и пасмурнея, Джошуа делает все грубо, сжимает чужие запястья с надавливанием, так, что бледная кожа превращается в складки между пальцами, краснеет и наливается.       — То, что ты никогда не сможешь меня контролировать.       — О, Тайлер, — язвительно улыбаясь, солдат качает головой, рывком притягивая Тайлера к себе ближе. — Я тебя уже контролирую. Ты весь изводишься, пока меня нет рядом с тобой. Ты с ума сходишь от того, что я тебя так и не поцеловал. Я победил.       Слишком громкое возмущение не звучит никак, звука, который хотелось издать, просто не существовало, поэтому ярая эмоция Тайлера на лице оказывается бесшумной — к сожалению, то, как бегают глаза и дергаются брови, нельзя изобразить криком. Самое жестокое оружие — правда. Самое жестокое убийство — выстрелить правдой, которая игнорировалась.       — Перестань думать, — солдат меняет твердую хватку на руках в мягкое прикосновение к затылку. Поглаживания, снова эти нагретые свечкой глаза, что буквально тают, пока его пьяная голова меняется из крайности в крайность, стоило ему вглядеться в лицо своего агнца, как его убийственный режим погиб, да и был не прочь погибнуть. Джошуа сам не прочь погибнуть, лишь бы за Тайлера. — Думать это моя задача. Я хочу, чтобы ты только нежился и получал все самое лучшее. Будь мил, Тай, и если захочешь, я буду целовать тебя по всей своей возможности.       Пальцы сжались, как механизм, как алгоритм, который просто должен был произойти. Сжимая вот так чужую куртку, от которой было теплее, Тайлер наблюдает за тем, как его слабое и бесполезное человеческое тело становится безумно сильным лишь для того, чтобы не послушаться его натуры. Тут что-то не так, будто его оболочка совсем другого мнения, совсем чужая, реагирует своей человечностью на все человеческое, старательно меняет его сознание, как чувство голода. Никогда ранее Тайлер не имел интереса к еде, не знал, как она ощущается, пока не уселся в человеческое темечко и присосался к жилкам, пока не почувствовал, как сильно ему важно утолять этот голод. Так и сейчас он к солдату только жмется, несмотря на то, что его до горячки хочется ударить. Одна его часть желает выпотрошить и пережевать все чужие косточки, другая его часть лишь потрясывается, покоряется и слушается.       — Хочу, — вопреки всем протестам на выдохе Тайлер отвечает. Врёт ведь, с этим ответом все равно не соглашается со своим солдатом. Он будет мил лишь тогда, когда ему выгодно, и он будет убивать и быть ничтожеством, когда ему этого захочется. Сколько бы человек ни пытался, чертовщину он жгутами не повяжет, тем более так близко к себе. Голоден — значит, будет присасываться, пока не наестся, а как наестся – исчезнет. Неизвестно только, врет он в итоге Джошу или успокаивает самого себя, отрицает свою зависимость.       Ничем не заслуживая прощения, Тайлер его все равно получает. Джош, слегка издеваясь, притягивает чужое лицо к себе, соприкасается губами и выжидает. Его дьяволенок лишь прижимается, чувствует эти прикосновения и замирает, от чего становится смешно. Тайлер и понятия не имеет, как должен происходить поцелуй, сам сейчас пытается его изучить, хмурясь от того, как это странно, просто прижиматься, после хмурясь и на смех своего солдата, ни черта не понимая. Только подшутив и разогрев чужую грудку, солдат принимается исполнять свой новый долг, все подталкивая мягко затылок Тайлера на движения, давая ему остраняться, но прижимая под каждое движение языком обратно, ритмично, с трепетом, скрывая, как ему самому радостно добиться этого момента, как он собой доволен, что выбил из своего нечистого желание, увидел то, как сильно тот хочет подобной интересной и новой близости. Только вот Джошу позволять многого не стоит, ему по возможности нравится по-доброму наглеть и заходить достаточно далеко, так, что Тайлер аж пищит от того, как сильно в итоге его спину выгнули, как уже начинали неметь губы и как даже становилось скучно непрерывно забирать этот поцелуй в течение десяти минут.       В конце концов Тайлер не понимает, за что так сильно волновался. Его солдат чересчур жаден на любовь, Тайлер как девка терпел все границы солдатской привязанности, с утра просыпаясь со скрипом, с опухшими губами, затекшими ногами и ноющими боками от крепких, даже, наверное, жестоких сжиманий при объятии. Как бы Джошуа не придавил как-нибудь и кого-нибудь своей сильной душевностью. Буквально.

*

      Всего лишь пару шишек — думает Тайлер, потирая голову после нескольких столкновений своей головешки с разными углами комнаты. Проснулся он неестественно, быстро, человеческие рефлексы тела сразу его куда-то за собой потащили, пока он сам, разленившийся и расслабившийся, не спешил понимать источники странных и гулких вибраций по полу. Непривычно шумно, только вот не понятно по какой причине. Голова его с выходом наружу желает только прифыркнуть на всех паникующих, пригрозить, волнует его только продолжение его собственного сна – ни причины, ни сами обстоятельства. Должен доспать, пусть хоть весь мир замирает и изумляется.       Все вокруг видно спросонья размыто, будто через вспышку, будто после нее совсем ослеп. Прикрывая глаза от беспощадно палящего дневного солнца, Тайлер содрагается, не понятно от чего, только одно отчетливо понимает: его солдатик, только приметив, сразу же к нему побежал, видно, соскучился за пару часов. Людей легко сделать зависимыми – немного энергетической подпитки, дать буквально подсосать с края ложечки, как те уже лезут облизать до плеча. Хочется даже улыбнуться, слегка поиздеваться, уже даже становится в эту язвительную позу, но его солдат, приблизившись, вместо своих привычных объятий на Тайлера набрасывается, сбивая его с ног и швыряя вместе с собой в сторону. Это будит в мгновение, глаза тут же расширяются, оборачиваясь, на место, где он только что стоял, Тайлер видит лишь черную дыру, покрытую пеплом и дымом. В нос сразу больновато ударяет гарью, крылечко жалостливо поджалось, а теперь солдатский агнец рассматривает все в деталях. Паникой были — крики людей, вибрация — мощными взрывами, торопливый бег его солдата — страх за чужую жизнь, а нежные объятия оказались сбившимся дыханием, встормошенным видом, полным тонусом тела, готовностью быть рекошетом, живым щитом, чем угодно, лишь бы ТАЙЛЕР. Тем не менее кудрявый главнокомандующий не выглядит напуганным. Он выглядит взбешенным, злым и разъяренным, кулаки его автоматически сжались в мертвую хватку, он не дает ни секунду на ужас, каждый его шаг — рискованный, каждой секунде времени он уделяет максимум своего рассудка. Единственное, но убийственное топливо для него — ненависть. Солдатская ненависть обычно приводит к нескончаемому желанию отомстить. Солдатская месть обычно приводит к потерям.       Тайлер летит в подвал кубарем, "пару ушибов не стоят жизни" — явно крутится в голове его солдата, когда тот так отчаянно засовывает его в безопасное место. При пожаре берешь с собой самое необходимое. При войне прячешь самое дорогое сердцу. Осматриваясь в совсем тесной и черной ямке, Тайлер замечает, что самыми дорогими сердцу Джоша были он и Руби. Девочка забилась в самый уголок, но Тайлер насчет нее ошибался. Она не боится. Ее четкий, прямой, угрожающий детский взгляд ясно говорит о том, что такого она видела многовато. Подойдешь — покусаю, отойдешь — расстреляю.       — Сидишь здесь, пока за вами не придут, — Джош кричит, кричит громче, чем нужно даже в таком адском шуме. Видимо, у него в ушах ужасно свистит, видимо, даже если Тайлер попытается возразить насчет того, что уж точно не он должен прятаться, тот его не услышит. — Даже когда станет тихо не вылазий. пока. за тобой. не придут.       Единственный умеренный источник света, подсвечивающий Тайлера, стоящего под выходом, квадратом прихлопнулся. Он, не способный бояться своей смерти, из двух опасностей выбирает готовую бороться за жизнь девочку вместо ослушания своего солдата. Безответственно отмахнувшись – мол, сам разберется, будто такое происходит каждый понедельник – он подкрадывается к детскому уголку, сгибаясь так же, копируя чужую позу. Свечка, трясущаяся в маленьких ручках, вздрагивает. Руби будто подсадили сюда голодного зверя, в ее понятиях так и есть. Взрослые наверняка ей наказывали всякие сказки о проклятом спасенце их командира. Съест и не моргнет, не прожевав проглотит, а если плохо переваришься – выплюнет обратно и тогда уже будет клацать зубами твои косточки. Что было страшнее для девочки — взрывы снаружи или деление такого тесного места с так называемым в народе монстром?       — Ты мне нравишься, — Тайлер подпер чужое плечо своим, не обращая внимание на близкий взрыв и звук взлетающей, а после рассыпающейся земли. — Тех, кто мне нравится, я обычно не обижаю. Командир-то твой в порядке.       Руби молчит, видимо, не так просто завоевать ее малышковое доверие, как неопытному наглецу кажется. Поднимая взгляд вверх, будто через неровный, влажный потолок Тайлер что-то разглядит снаружи, он вздыхает. Маленькая проблема недосыпа превратилась в большую мороку. После таких ситуаций люди обычно не спят и не едят, расслабленной обстановки и не будет, а голодной нечисти хотелось бы только спокойствия. И как досюда добрались враги? Как часто они досюда добираются?       — Который это раз у тебя? — невзначай, в будничном тоне задает вопрос Тайлер.       — Очередной, — слишком по-взрослому сурово отвечает девочка, выпуская все-таки из своей холодной хватки свечку, ставя ее аккуратно возле себя. — А у тебя?       — Первый, — не стесняясь своей новичковости, командирский агнец опирает затылок об грязную, шершавую стену. Не один час им придется здесь сидеть, поэтому привычку к грязной обстановке он приручает заранее.       — И тебе не страшно? — удивленно, с ноткой стыда спрашивает Руби. Она дитя, она воспитывается каждым днем своей жизни, в ее задаче копировать поведение взрослых людей, и если у нее получается, значит, она умница. А не бояться взрывов и криков с первого раза у нее не получалось. Есть подозрения, что и с этого десятого раза она в этом не достигла совершенства.       — Ты тоже не выглядишь напуганной, — избегая ответа от своей эгоистичной сущности, вместо этого, пытаясь найти свои с Руби сходства, Тайлер втирается в доверие.       — А мне больше нельзя бояться, я уже большая, — склоняя свой большой и мокрый взгляд снова к бедной свечке, которая явно долго не продержится, в отличие от веры маленького человека, Руби обнимает свои коленки, продрагивая от холода, но, воспитанная на войне, ни слова об этом не упоминая. — Моя мама очень сильная, с ней все должно быть хорошо. Вообще, она обычно со мной вместе прячется...       — Мне просто не за кого волноваться.       — А как же главнокомандующий? — даже удивленно, нет, возмущенно, девочка встрясла головой. — Он же даже спать тебя укладывает.       — Тебе откуда это известно? — вмиг почувствовав себя некомфортно из-за этих слухов, где он выглядит скорее беспомощным и немощным существом, чем машиной для убийств, Тайлер ощетинился.       — До того, как ты здесь появился, он и не спал, дежурил, — Руби поджимает губы, как смешиваются ее эмоции на лице от вдуманности над разговором до встряски после очередного взрыва. Никто бы представить не смог, что люди, находящиеся под бомбежкой, ведут такой обычный диалог, но это издержка привычки маленькой девочки, ее мать наверняка так же разговорами ее постоянно отвлекала от этих бед, размытой белой пеленой заботы покрывала ее большие глазки. — А с тобой он как с младенцем.       — Как с младенцем... — усмехнувшись, не понимая, греет ли ему это душу или ее оскорбляет, Тайлер встряхивает головой, так и не понимающий человеческого тела, надеясь, что так из нее все мысли высыпятся. Привычка не думать тоже человеческая. Совсем жалким стал. — За него нечего волноваться.       Действительно, сколько лет он на этой войне уже прислуживает? Да, весь покоцанный, изношенный и шрамированный, но живой. Джошуа ведь живой уже столько лет в зоне этих мучений, что с ним теперь может случиться? Очередной шрам?       — Главнокомандующий такой же живой человек, как и все, — слово "живой" отдается в груди еще одним успокоением. — Мы в этом равны.       Такой же, как и все. Что это должно значить? Такой же, как отец Руби? Но нет, они ни капли не похожи.

Был живым, стал мертвым.

      Но Джош ведь совсем-совсем не такой...       От этого лицо само по себе хмурится и взрывы отходят на более далекий план, конечно, если учитывать, что они изначально-то не сильно Тайлера пугали, как просто обжечься об огонь и ждать, когда заживет. Сравнивать своего солдата с другими людьми сложно. Других людей было бы не жалко убить, как минимум. Сравнивать его с другими мертвыми людьми имеет другой смысл. Джош мог бы умереть, как и остальные, но он ведь Джош – он опытен, рассудителен – не зря он главнокомандующий... Или это все-таки действительно не убавляет ему шансов умереть? Не дает бессмертие.       Эгоистичному, бессмертному существу ранее и не приходилось о таком думать: все, кто умер, — тараканы, достойные этого; все остальные, более ценные, казались такими же бессмертными, на уровне Тайлера, достойные этого. Не может же быть так несправедлив мир? Не могут же забрать Божества тех, кто этого совсем не достоин?       Глупый, юный, маленький Бог в подвальчике маленького домика под бомбежкой впервые задумался о людях как о чем-то более близком, чем жизненный ресурс.       Диалог сыпется далее не так уверенно – как минимум, Тайлер занят собой изнутри, наружу неохотно вылезая, чтобы не обижать свою маленькую подругу. Относясь к ней как к глупому щенку, который совсем ничего не понимает, солдатский агнец так и не додумался, каким образом Руби ввела его в такие сомнения в своей правоте. Становится душно, тесно и скудно здесь, проходит еще один час пряток от войны, не выходят по приказу, даже когда взрывы стихают, и выполнять этот приказ становится все сложнее. Его волнует не глоток уличного воздуха, его волнует, что здесь он уже сходит с ума. Нужно поскорее выбраться и забыть. Непозволительность не думать о странных, далеких вещах убивает упертое в своем мнении существо.       Пепел, накопленный на крышке деревянного люка, посыпался, не давая разглядеть просвет открытого подвала. Руби автоматически прижимается к локтю Тайлера, видимо, больше боясь того, кто пришел, чем чертовщину, которая за все время ее не тронула. Тайлер хотел увидеть в этом колотом квадрате лицо своего солдата, но оказалось там чужое, измазанное в чем-то, уставшее, но не вражеское. Мужчина лишь молча подзывает жестом к себе, не наученный войной Тайлер наивно сразу подскакивает, не ожидая и не думая, что, вообще-то, их могла встретить засада с направленными в головы дулами. Хотя, так или иначе, бежать некуда в этой тесной коморке, выглядывая в уничтоженный мир, Тайлер реагирует сдержанно, замечая, что уличный глоток оказывается совсем не свежим, он, скорее, дерет глотку, вызывает раздражения.       Повсюду пахнет гарью, пепел, земля и пыль до сих пор оседают на землю, создавая грязный, порый туман, оборачиваясь, Тайлер наблюдает, как глазки Руби моментально начинают слезиться. Тайлеру хоть горсть пепла в глаза насыпь, он и не дернется. Ранее он смеялся над людьми за их слабость. Теперь же ему их жаль за их проклятья.       Девочка быстро исчезла из поля зрения Тайлера – отвернулся от нее один раз, и ее силуэт улетучился – и тогда он просто пошагал далее, неторопливо, постоянно оглядываясь, смотря на почерневшие развалины и выбитые стекла как на что-то новое, нежели что-то страшное. Ему-то бояться было нечего, только все равно что-то спирало. Сколько потребуется на восстановление всего этого, что буквально вчера было в теплых оттенках, пахло вкусно и было шумно? Сейчас невероятно тихо, люди, далёкие, только шепчутся и тихо стонут, небо серое, все вокруг в этом пепле, обгоревшая древесина, где она могла быть, теперь тощая и кривая, бетон и кирпичи обколотые и обкусанные, показывающие свои стальные, искривленные и оборванные прутья в дырах. Когда он проходит метров десять, перед ним пролетает Руби снова, тогда он следует взглядом за ней, как она лишь мечется, дергая за рукава взрослых и что-то спрашивая. Наверняка просто ищет свою мать.

Просто ищет.

      На ее примере, не найдя другого варианта, Тайлер начал поиски своего солдата, не ожидая, что эти поиски могут затянуться. Он наверняка стоит где-то среди своей толпы, что-нибудь планирует, объясняет, приказывает там... Рано или поздно эта толпа и Джош посреди нее встретились бы Тайлеру случайно, по пути, но с началом обхода по кругу во второй раз тот так и не находится. Люди в тумане двигаются как черные тени, медленно и спокойно. На всю местность обрушился общий траур, никто не торопится и не машет руками, все будто совместно пытаются смириться с произошедшим, не могут себе позволить открытые эмоции, когда плохо всем, никто не смеет фокусировать внимание только на себе. От Тайлера, от его вопросов все лишь плавно отмахиваются. Тех, кто лежит на земле, стонущих и бормочущих Тайлер вовсе не трогает, лишь полувзглядом за ними наблюдая. На фоне ерзающих и просящих о морфине раненых, среди этого временного госпиталя прямо на земле, Тайлера больше волнуют полностью молчащие. Все еще уперто верующий в свои предрассудки, он так и не пытается разглядеть среди этой массы лиц лицо своего солдата. Или же... Пытается, но скрытно для самого себя, неосознанно ощущая что-то тяжелое в своей собственной голове.       — Ты тот монах?       Тайлера грубо и резко разворачивают за плечо, в растерянности он и не думает сопротивляться. Мужчина, вечно с самокруткой в зубах, зажженной или сырой, к Тайлеру слегка наклоняется, положив свои руки на его плечи. А Тайлер помнит его. Это водитель, который привез их с Джошем из монастыря сюда.       — Уже нет ведь, — даже слишком унижненно, без привычной наглости в голосе Тайлер отвечает, чувствуя себя потерянным в большой, совсем незнакомой среде. Сверху, совсем издалека война выглядела намного иначе.       — Не важно. Водить-то умеешь?       — Что...?       — Пойдем, — пользуясь чужой растерянностью, крепкий мужчина, названный водителем, а не по имени, привычной для него грубой хваткой за плечо повел Тайлера неизвестно куда. Обходя скопившиеся толпы, послевзрывные ямки, тихо вздрагивающих над телами солдат женщин, он доводит его чуть ли не до края базы, к своей машине, где парочка все тех же солдат из его компании тихо, будто невероятно секретно что-то обсуждают.       — Ты ошибаешься, когда поручаешь это дело ему, — отстраненный от компании солдат, более высокий, кивает проводнику Тайлера, тот отмахивается, не желая даже слушать, пропихивая Тайлера в эту маленькую толпу, к центру, вокруг которого все и организовалось. Там, на помятой, чуть прикрытой пеплом, как снегом, траве, лежит именно ЕГО солдат.       — Слушай меня внимательно...       Но Тайлер не может слушать его внимательно. Главнокомандующий лежит гибло прямо у его ног, с голым, перевязанным торсом, и он с Тайлером не поздоровался, не улыбнулся ему и даже не уделил внимание взглядом. Его глаза закрыты, рот тоже, и он даже не шевелится, просто лежит, будто уснул. А у Тайлера только два понятия такого состояния: сон и смерть. Пальцы, не способные чувствовать холод, окоченели, губы, не способные отказать, зажались в крепкую полосу. Тайлер не мог ошибаться. Руби могла, но не Тайлер.       — Он слишком серьезно ранен, ему здесь не смогут помочь, — на пальцах объясняет водитель, одновременно с этим все вокруг позакрывались, наблюдая за совсем хилым на первый взгляд человеком, которому собираются доверить их главнокомандующего. — Его нужно везти в монастырь, а мы НЕ можем ехать сейчас туда. Более того, о том, что наш главнокомандующий ранен, никто не должен узнать...       — Ты свехнулся? — кто-то из толпы не сдержался, взмахивая руками, на того Тайлер взгляд даже не поднимает, чтобы рассмотреть, он вообще не может его отвести, скача по обрушенному на постеленной простыней земле телу взглядом. — Посмотри на него! Ты просто убьешь Джоша этой хуевой идеей.       Снова отмахиваясь, строго стоя на своем мнении, названный водитель толкает Тайлера в бок, чтобы тот прислушался.       — Ты его повезешь, пока мы держим оборону. Это очень важный человек, который должен выжить, думаю, ты это понимаешь? — в руки торопливо всучена карта местности, Тайлер так ничего и не отвечает, все происходит слишком быстро даже для нечеловеческой особы. — Я знаю Джоша с малых лет и знаю, — взгляд обращается на всех остальных сомневающихся, а не на Тайлера, — что он никогда не ошибается в людях. Поэтому этот монах довезет его быстро и качественно. Так ведь?       Тайлер не отвечает, закусывая губу, которую даже не чувствует. Война тихонько делает свое дело, пока растерянный маленький Бог наблюдает за погружением тела его солдата в машину. Джош не может пообещать, что все будет хорошо. Джош не может прибодрить и сказать, что сам все решит. Джош вовсе молчит, принимая мертвую позу на заднем сиденье военной машины, пачкая белое красным.       Бессознательно, наощупь садясь в сиденье водителя, смотря сквозь весь мир, Тайлер слышит ревущий, режущий крик своей подруги где-то из центра базы.

Руби была права. Все люди имеют одинаковые шансы.