Глава 14: Запах страсти

Чимин хотел проводить Юнги, но забыл спросить о времени, когда тот уезжает. В итоге опоздал. Поэтому остаётся провожать взглядом целую группу машин. Их так много, что кажется, будто там перевозят крайне опасный груз. Пожалуй, он близок к правде в своих мыслях. Юнги не просто так обмолвился, что двух отречённых поймали. Значит… он перевозит их в другое место. Ноябрьская погода не радует теплотой. Чимин неуютно ёжится, стоя на балконе, и обхватывает себя руками в тщетной попытке согреться. Ему бы накинуть на плечи что-то меховое, надеть тёплый свитер, но он упрямо продолжает мёрзнуть и смотреть на опустевшую дорогу. Колючие иголочки холода пронзают кожу, проникая так глубоко и неприятно, что он практически забывает о смерти Гёнхи. Забывает, а потом опять вспоминает, стоит прикрыть глаза и сделать глубокий вдох. Можно было бы сказать, что её остро не хватает в жизни, но если смотреть правде в глаза… Гёнхи перестала влезать в их с Минни дела после того, как им исполнилось по пятнадцать лет. Да, она поддерживала, оберегала, защищала, обнимала в сложные моменты жизни. Давала дельные советы, но в основном учила самостоятельности. И благодаря этой самостоятельности они дожили до сегодняшнего дня. Чимин тоскует. Той самой тоской, которая тупым лезвием вбивается под рёбра и неприятно давит. Он уже не злится, не раздражается, не… пытается скинуть ответственность за свои чувства на Юнги. Но принять то, что её больше не будет рядом, больно. Хуже всего то, что раньше Чимин надеялся, что каким-то непостижимым образом они смогут встретиться ещё раз, а сейчас всего-то надо спуститься в склеп Минов — и вот она. Рядом. Молчаливо выслушает, безмолвно поддержит, а объятья можно получить от брата. Несмотря на то, что Юнги скрыл правду, успокоившись, Чимин нехотя простил его. Пусть это и далось с особым трудом. По большей части он смог, потому что именно Юнги нашёл тело Гёнхи и сделал все приготовления к похоронам. Присутствовал в момент кремации. Выделил место в склепе, где спят все его близкие. Поддержал не словами, сказанными под давлением момента, а действиями, которые кричали об истинных намерениях. Хотя и слова важны… Мысли Чимина спутаны. Руки суетливы, как хвост и уши. Он в целом дёрганый, и внутреннее напряжение нарастает с каждым часом. Это тревожит ничуть не меньше покойной няни и той обстановки, в которой они оказались. Спасибо хоть Юнги выдал телефоны и дал им с Минни больше свободы. Даже обещание, что однажды они смогут беспрепятственно гулять по городу, безмерно радует. Пусть у этого обещания и нет конкретного срока. Чимин очень сильно хочет увидеть город. Не только тот захудалый район, в котором они с Ёнмином выросли, но и другие уголки, наверняка более живописные и несущие в себе отпечаток истории страны и самого Сеула. Прогуляться по улицам — красивым, ухоженным — и не оглядываться на каждую тень. Посидеть в ресторане, сходить в зоопарк или куда-то ещё. Океанариум? Парк? Сесть на бортик фонтана? Вот бы всё и сразу. Устало вдохнув, Чимин перекатывается с пятки на носок и обратно, встряхивает головой, выбрасывая мутные мысли. Покидает балкон. Он стоял тут, провожая энигму, а теперь его нет даже на горизонте, значит, пора возвращаться в хозяйскую спальню. Ёнмин как раз проснулся и теперь с удивлением смотрит на Чимина, сонно моргая. — С тех пор, как мы стали жить у Юнги, у тебя появилась отвратительная привычка сбегать от меня, — говорит Минни, широко зевая и потягиваясь всем телом. Хвост забавно выпрямляется, а потом с тихим стуком падает на постель. — Не вижу причин тебя будить, если хочу подумать в одиночестве, — отвечает Чимин, невольно отзеркаливая зевок. — К тому же ты сбегаешь не меньше моего, просто подбираешь ситуации, когда я занят. — Один-один, — смиренно принимает аргумент Ёнмин и начинает собираться. Неторопливо — им некуда бежать — и крайне лениво, обсуждая, что они вчера читали. Интернет быстро вытеснил другие активности. Теперь они читают, растёкшись на постели, а дорамы смотрят на ноутбуке вместо домашнего кинозала Юнги. Распорядок дня, когда Юнги нет рядом, у них очень ленивый: завтрак, прогулка по двору, валяние на постели, обед, ещё одна прогулка… Много разговоров о мелочах. Они не вспоминают о няне, не обсуждают новообразовавшуюся дыру, но порой, стоит им глазами пересечься, Чимин видит в отражении знакомую тоску. Напряжение в теле продолжает нарастать, делая движения дёрганными. Чимин пытается поспать хотя бы пару часиков до ужина, но в итоге недовольно ворочается и садится на кровать ещё более раздражённым, чем с утра. Даже отказывается от еды, выпивая только чай. После, по устоявшейся за последние пару дней традиции, они идут к склепу. Чимин следит, чтобы брат накинул на плечи тёплое пальто, хотя сам не чувствует потребности в верхней одежде. Утром на балконе он замерзал, а теперь тело распирает от жара. Хочется раздеться и нырнуть в воду, чтобы остудиться. Да что такое? Может, заболел? Нахмурившись, он молчит всю дорогу, вполуха слушая тихий голос Ёнмина. Брат делится чем-то забавным, но с каждым шагом, который приближает их к склепу, невольно становится тише. Уже внутри, среди морозных серых стен, они совсем замолкают. Замирают напротив урны, прикрывают глаза и погружаются в свои мысли. Чимин не знает, что Ёнмин рассказывает няне, но он сам делится тем, в чём не готов признаться самому себе. В этот раз о Юнги. Думает, что готов узнать и подпустить энигму поближе. Не так близко, как Минни, но достаточно, чтобы дать шанс… расположить к себе. Уже один тот разговор — спокойный, вовлечённый, вдумчивый — где они обсуждали распорядок сил в Сеуле, доказал, что Юнги умеет быть интересным собеседником. Может, и партнёр он тоже неплохой? Партнёр, который научится не ограничивать, убедившись, что омега достаточно сильный, и отпускать. Отпускать не навсегда, а ровно на то расстояние, которого хватит, чтобы при случае можно было помочь. Чимин хочет в это верить, и пока что последние поступки Юнги подсказывают, что они смогут научиться слышать друг друга. В груди разрастается неясная потребность быть рядом. Видеть взгляд. Ощущать поддержку. Слышать голос и вовлекаться в обсуждение… чего угодно. Это чувствует Ёнмин? Это и есть внутренняя, проснувшаяся омега? Если да, то Чимину не нравится. Не нравится, что инстинкты определяют отношение, что какой-то зверь — и даже не тигр — принимает решение, опираясь на сомнительную интуицию животной природы. Хвост злобно рассекает воздух, а изо рта вырывается тихое ворчание. — Что-то не так? — Минни, его любимый младший брат, смотрит с таким участием и готовностью понять, что это должно успокаивать. Но Чимина наоборот — отталкивает. — Нет, — он отвечает резко, порывисто, — всё нормально. Чимину странно. Чимину неуютно. Пальцы дёрганно перебирают воздух и скользят вдоль боков, пока ноги суетливо топчутся на месте. Всё тело зудит и гудит от неясного дискомфорта. Это напоминает… невыпущенную энергию. Словно сил скопилось так много, что они рвутся на волю. — Схожу в зал, — выдыхает Чимин. — Ты закончил или мне подождать?.. — Я… — Ёнмин смотрит на урну няни. — Слушай, ты иди, а я пойду позже. Не переживай, заблудиться тут сложно. — Тогда не спеши, — Чимин чувствует себя отвратительным братом, потому что испытывает облегчение. — Ближайшие пару часов я буду только разминаться. — Угу. Чимину становится легче, когда получается вырваться на свежий воздух, и не понятно почему. Может, дело в запахе? Медовый аромат Минни удушает, сдавливает в кольцо, забиваясь в нос. Феромон сильный и насыщенный, пропитывающий собой всё пространство вокруг, и раньше это не мешало. Раньше это так сильно не было заметно. Он встряхивает головой, выбрасывая дурные мысли из головы. Ему некомфортно в собственном теле, и единственное, что сейчас кажется правильным, — трансформация. Не полная, хотя бы частичная. Чимин торопливо спускается в раздевалку, невольно жалея, что Ёна не составит компанию — она чудесный спарринг-партнёр. Но и это отходит на второй план, когда получается достигнуть цели. В первую очередь Чимин переодевается, выбирая спортивные штаны и лёгкий кроп-топ. Во вторую — врывается в тренировочный зал. Тигриные задние лапки мягко касаются пола, а вдоль рук и спины прорастает густая полоска рыжей полосатой шерсти. Чимину наконец-то тихо в голове. Он начинает с разминки: растягивается, хрустит позвонками, готовит тело к многочасовой нагрузке. Бежит около десяти кругов, прыгает со скакалочкой, подтягивается и отжимается. Отрабатывает привычные атакующие удары на боксёрской груше — она висит в одном из углов. Всё это не усмиряет зуд в теле. Настойчиво хочется вызвать кого-то на поединок, но даже новых вампиров, которых Юнги наверняка приставил присматривать, не видно и не слышно. Приходится делать всё самому. Чимин впадает в подобие боевого транса. Выпад, ещё выпад, блок, уклонение — присесть, перекатиться, подняться. Повторить раз десять. Перейти к динамичным ударам, постепенно наращивая силу. Сквозь этот ритм пытаются протиснуться разные навязчивые мысли, но Чимин давит их в зачатке. Вообще не обращает ни на что внимания. Опять бегает по кругу. Прыгает на стены, отталкиваясь от них лапками. Полностью обращается в тигра, потягиваясь и вытягивая острые когти — на полу остаются борозды, а потом принимает прежнюю полуформу. Животные глаза лучше воспринимают пространство: цвета становятся более насыщенными, и даже маленькая пылинка, вальсирующая в свете ламп, не ускользает от внимания. Чимин порыкивает, возвращаясь к очередному повторению всех ударов и блоков, как осознаёт… осознаёт… — Чёр-рт, — звук изо рта вырывается рычащий, практически скулящий. Между ягодиц мокро. Теперь всё суетливое состояние внутри становится понятным. Как и неспособность легко принять запах брата. И желание двигаться. И мысли о Юнги. Чимин был прав, когда вскользь предположил, что во всём виновата внутренняя омега, но не отдавал отчёта, насколько же прав. Это всё портит. Мешает. Природа и обстоятельства нетактично вмешиваются в жизнь Чимина, ломая только-только настроенный быт. С грубым рёвом он бросается на несчастную грушу, покачивающуюся от прошлых ударов, и безжалостно рассекает её, трансформировав ладонь в тигриную лапу в последний момент. Кожаная обивка жалобно трещит, позволяя песку рассыпаться на пол. — Чимини… — голос Минни, его запах и беспокойство в глазах врываются в ограниченное пространство тренировочного зала. — Началось, да? — Да, — а что ещё говорить? И правда, началось. Примерно спустя тринадцать-четырнадцать дней после того, как закончилась течка Ёнмина. Иронично. Их разница в возрасте — тринадцать минут, и она проявляется даже в таких мелочах, разве что меняя минуты на дни. — Позвони Юнги. — О? Ёнмин теряется. Не ожидал, что Чимин вообще подпустит к себе энигму? Он бы и рад не подпустить, но внутри всё болезненно сжимается от осознания, насколько они далеко друг от друга. Инстинкты, чтоб их. Внутренняя омега сделала свой выбор, и с ним приходится считаться. — Юнги должен знать, — фыркает Чимин, бесясь, что сердце ускоряет бег. — Когда он приедет, скажи, что я буду здесь. И скажи, что… в каком бы я ни был состоянии, о чём бы ни молил, как омега, он не имеет права меня трахать. — О… — Остальное неважно, — продолжает Чимин, не зацикливаясь на растерянности Минни. В голове проносятся десятки сценариев, но вряд ли есть что-то ещё, что волнует течную омегу и дорвавшегося энигму. — Но если он переступит эту черту, то… то… А что, собственно? — Я понял, — Ёнмин поджимает губы. — Я всё передам. Мне прийти вместе с ним? Чимин переводит взгляд на разорванную грушу, с которой почти высыпался весь песок. Делает глубокий вдох — сладковато-медовый запах Ёнмина уже не раздражает, но и не успокаивает. Вызывает беспокойство. Волнует в том самом возбуждающем смысле. В воспоминаниях вспыхивает картинка, как он прижимался запястьем к горячей, влажной промежности. Нет. — Нет, — с нотками извинения вторит мыслям Чимин. — Если ты будешь рядом, я могу не сдержаться и… — переспать с тобой. — …навредить энигме. Я слишком сильно хочу тебя… защищать. Вязкая похоть, собирающаяся слюной во рту, не соглашается, но Чимин упрямо сглатывает. Тяжело держать себя в руках, но он до последнего старается контролировать это состояние. Не дать себе сорваться. Не с Минни. Не в первый раз. — Ладно, — брат неловко топчется на месте. Заламывает руки. Хмурится. Что он задумал? Он точно что-то задумал, потому что феромон — сладко-медовый — густеет. — Знаешь, пока Юнги нет, мы могли бы провести твою течку вместе. — Что? — Ну… — Минни скашивает взгляд в сторону. — Ты явно более доминирующий омега, к тому же у тебя есть член. Знаешь, вдруг это сработает, если ты… если ты просто восполь- — Нет! — Чимин даже подпрыгивает. Только не это. Не в контексте, что он воспользуется. — Минни, нет. Я не могу так поступить. И пусть от желания всё внутри обдаёт жаром, а член дёргается — Чимин не может. Не будет. Пройди у них течки одновременно, возможно, он совершенно не исключает такого варианта, они бы и переспали, но сейчас? Когда его невинный, неловкий брат откровенно влюбляется в Юнги и банально идёт на жертвы? Ради чего? Ради того, чтобы Чимину просто стало лучше? — Ты же мне помог, — Минни не сдаётся. Наоборот — заходит в зал, оставляя дверь приоткрытой, и двигается к Чимину, вынуждая отступать к стене. — Ты был рядом, когда я растерялся и метался от странного томления внизу живота. — Минни, нет. — Ты думаешь, что я жертвую чем-то? — Ёнмин подходит вплотную, заставляя Чимина прижаться лопатками к стене. — Что я заставляю себя? — Тебе нравится Юнги. — А тебя я люблю, — возвращает Ёнмин и, приподнявшись на носочках, робко касается губ Чимина своими. Горячее дыхание скользит в рот, ласкает язык и ошпаривает горло. — И даже вне течки я бы хотел, чтобы в наш первый раз мы были вместе. — Минни, — Чимин гулко сглатывает и опускает ладони на талию брата, удерживая, проводя невидимую черту, через которую не готов переступить. Не сейчас. — Я тоже тебя люблю. И тоже хочу, чтобы наш первый раз был общим, но… я… — Что тебя останавливает? — Я не уверен, что смогу сдерживаться, — дрогнувшим голосом признаётся Чимин. — Даже сейчас мне тяжело. Я спустил пар, когда тренировался, но всё внутри меня рвётся… причинить боль. Не поцеловать тебя и не приласкать. Я хочу быть нежным, но просто не могу. — А что можешь? — Могу впиться в твою шею укусом, порвать когтями одежду, развернуть, уронить на пол и прогнуть в неудобной позе, — Чимин говорит и чувствует, как заводится от каждого слова. — Могу искусать спину, лопатки, пустить кровь на бёдрах. Могу удушить и… и я не хочу всё это делать с тобой. Не в первый раз. Ёнмин кивает, но в его глазах блестит не разум, а азарт. Чимин не успевает остановить проворного брата, и вот — лёгкое касание губ превращается в поцелуй. Неуверенный. Неловкий. Чимин не отвечает, дрожа от сдерживаемой похоти, и позволяет вылизывать рот. Зажмуривается, считая про себя от десяти до одного. Десять. Ёнмин толкается внутрь языком, проскальзывая кончиком по ровному ряду зубов. Девять. Ёнмин мурлыкает, прикусывая нижнюю губу. Восемь. Ёнмин напирает, углубляя невесомое касание и тихо всхлипывая. Семь. Ёнмин скользит ладошками по тяжело вздымающейся груди Чимина, пока не достигает шеи. Шесть. Ёнмин притягивает Чимина к себе, одновременно с этим подаваясь навстречу, чтобы сделать поцелуй мокрым и развязным. Грязным. Пять. Чимин рычит в нежный рот брата, пытаясь остановиться, но невольно отвечает. Четыре. Чимин сдавливает пальцами тонкую талию, мнёт бока, скользит ладонями вверх, властно сминая мягкий рот Минни и забирая инициативу в поцелуе. Доминируя. Три. Звучит стон. Сладкий, высокий, прерывистый. Кого из них? Может, обоих? За стоном следует влажный, сочный звук сталкивающихся друг с другом языков. Два. Чимин поворачивает голову набок, поднимает одну ладонь выше, чтобы обхватить Минни под челюстью, и грубо прикусывает пухлую нижнюю губу, терзая мягкую плоть. Один. Тело рвётся действовать дальше. Мысли разбегаются. Рот соскальзывает со рта и скользит вдоль щеки к покрасневшему человеческому ушку — прикусить мочку, опустить вдоль шеи ниже, к ключицам, груди. Рухнуть бы на колени, стянуть штаны, а потом… — Нет, — Чимин грубо отталкивает Ёнмина, тяжело дыша. — Звони Юнги. И не приходи сам. Брат смотрит на Чимина поплывшими, пьяными глазами и не сразу осознаёт, что ему говорят. Не сразу принимает отказ. Рвётся обратно — всем телом, всей раздразнённой омежьей сущностью, а когда понимает — деревянно кивает. Расстраивается. Разворачивается к выходу на непослушных ватных ногах. Уже у двери оборачивается и повторяет: — Я готов остаться. Ёнмин поднимает подбородок вверх, бросая вызов. Такой смелый. Такой страстный. Такой… желанный. — Нет, — Чимин впивается когтями в стену, чтобы не сорваться и не кинуться вслед за братом. — Я не готов, чтобы ты остался. Этого оказывается достаточно, чтобы Ёнмин успокоился, выдохнул и наконец-то ушёл. Если течка продлится три дня, как было у брата, то… это будет тяжело. Особенно если Чимин останется при своём уме и будет осознавать каждую минуту происходящего.

***

Чимин представляет, что вместо бетонных стен он вспарывает спину Юнги. Глубоко впивается увеличившимися когтями в кожу, подхватывает лопатки и вырывает их с мясом. Почему, ну почему Минни грустно скулил и жался к энигме, а он хочет его убить? Ярость такая сильная и всеобъемлющая, что от этого становится дурно. Чимина подташнивает, но он сдерживает порывы, гулко сглатывая и с новыми силами бросается на недоломанную стойку. Тренировочный зал — зал, который успел стать безопасным местом — полностью разгромлен. Матрасы, груши, столы, редкий инвентарь… всё в труху. И этого всё ещё мало. Чимин не способен обуздать неясную злобу, берущуюся откуда-то из глубины подсознания, из места, которое он отрицал. Нечто прогрызает себе путь на свободу, отчаянно желая скинуть оковы и показать, кто тут главный. Не Чимин, нет. Омега. Омега заявляет права на это тело. Пропитывает каждую клеточку своей непомерной властью и осваивается, вытесняя остатки разума. Тигриный хвост хлёстко разрезает воздух — до свиста — и бьётся о какой-то угол. Чимин рывком оборачивается, но перед глазами всё плывёт, и он просто… не понимает. Ничего не понимает и хочет, чтобы это состояние прекратилось. Ушло. Оставило его в покое. — Чимин, — всего лишь его имя, сказанное низким голосом Юнги, но оно помогает сконцентрироваться на проблеме. — Я пришёл. — Опоздал, — рычит Чимин и втягивает воздух, вдыхая новый запах. От Юнги несёт чужаками — смесь медикаментов, крови и двух феромонов, один из которых принадлежит омеге. Чимин осознаёт это так ясно, что не успевает даже испугаться новой способности, потому что ярость заволакивает глаза алой пеленой. С несдержанным рявком Чимин стремительно бросается к Юнги, собираясь повалить его на лопатки с одного удара. Повалить и вгрызться в шею злым несдержанным укусом. Пустить кровь. Оставить свой запах, как метку. Омега должна заклеймить энигму, чтобы все знали — он принадлежит другому. Другим. Точно. Минни. Чимин в последний момент меняет план. Он не прыгает на Юнги, а толкает. С первого раза не удаётся достичь желаемого — уронить на пол. Атаку отбивают. Контратакуют? Не суть. Чимин пружинисто отпрыгивает назад, опускаясь на пол ещё и руками. Теперь он больше всего напоминает зверя. Хищника, который прижимается грудью к полу и внимательно следит за неторопливыми действиями соперника. — Прости, что опоздал, — Юнги вальяжно стягивает с шеи галстук, потом пиджак, жилетку, рубашку. Он откидывает в сторону пояс, вытащив тот из шлёвок. Брюки оставляет, но разувается. — Нет. Юнги пару раз подпрыгивает на месте, до хруста дёргает шеей, разминаясь, а потом, вздрогнув всем телом, тоже частично трансформируется. Не как Чимин — изменений меньше: густая кремовая шерсть волной растекается по рукам, животу и, вероятно, спине, защищая уязвимые части тела. Руки и ноги остаются человеческими, а вот глаза — нет. Благодаря звериному зрению Чимин хорошо видит вытянутый зрачок и поменявшийся цвет. Истинно вампирский. Красный. — Нет так нет, котёнок, — Юнги тепло улыбается, что сбивает с толку. — Хочешь напасть? Чимин хочет. Чимин нападает. В этот раз без рычания и всё так же без предупреждения он кидается на Юнги, двигаясь только на инстинктах и вбитых тренировками рефлексах. Времени анализировать что и как делать нет. У Чимина есть цель. Очень простая и очевидная — подмять под себя энигму. Что делать дальше, он разберётся потом, когда окажется сверху, когда придавит собой мощное сильное тело и заявит права. Омега жаждет заявить права. Чимин же жаждет выплеснуть загустившуюся злость. Они больше не говорят. Обмениваются ударами. Чимин атакует — Юнги хватает, отталкивает, иногда опрокидывает. Усталости нет. Тело напоминает пружину — разогнуть бы, высвободить бы всё, что гудит внутри. Остаётся делать рывки вперёд. Один. Второй. Пятый. Чимин пробует нападать в лоб. Пробует обходить. Один раз успешно прыгает на спину, но его так же успешно скидывают кубарем на пол. Юнги не смеётся, но и не атакует в ответ. Энигма только защищается, чем бесит просто невыносимо. Чимин хочет настоящего боя — безжалостного, грубого, жёсткого. Такого, чтобы не оставалось времени обращать внимание на мокрую текущую задницу. Тигриный хвост яростно бьёт воздух, когда Чимин обходит Юнги сбоку, примеряясь. Его всё время держат на прицеле, поэтому приходится идти на хитрость. Сделать обманное движение плечом, резко присесть и попытаться подсечь, но энигма предугадывает манёвр. Юнги не подпрыгивает. Юнги наступает. Его сильная рука, покрытая шерстью, сжимает запястье, обжигая прикосновением. На миг Чимин замирает, поражённый собственной реакцией. Шерсть на загривке электризуется и волной струится вдоль позвоночника. Член дёргается, яйца поджимаются, а губы распахиваются в беззвучном стоне. Мечущаяся ярость сжимается и разжимается уже иным чувством. Менее приятным. Этого мгновения хватает, чтобы Юнги резко притянул Чимина к себе. Развернул. Вжал спиной в грудь. Обхватил железной хваткой за талию и жарко выдохнул на ухо: — Так лучше? Нет. Нет! Чимин бьётся в хватке, рыча и брыкаясь, чем делает их контакт тел только плотнее. Голая спина трётся о такую же голую грудь, создавая непривычную искру. Злость отчаянно вспыхивает, пытаясь остаться, но неумолимо сменяется отвратительной похотью. Внизу живота затягивается узел возбуждения, а поплывший мир перед глазами становится странно притягательным. Потолок и пол меняются местами. До Чимина не сразу доходит, что его банально роняют лицом вниз на плохо себя чувствующий гимнастический мат, придавливая сверху. Раздвигают ноги, фиксируют руки над головой и удерживают. Неправильно. Неправильно! Чимин пыхтит, фыркает, рвётся на волю, но с каждым новым движением сил сопротивляться становится всё меньше. Запах Юнги окружает плотной пеленой, вытесняя чуждый феромон и оставляя только тот тягуче манящий аромат, который заводит животную половину души и тела. Это сводит с ума. Подтачивает разум. Помогает успокоиться. Чимин издаёт задушенный звук — нечто среднее между рыком и стоном — и обмякает в сильных руках. Слабость захлёстывает каждый сантиметр, и даже хвост, мечущийся до этого из стороны в сторону, успокаивается. Юнги не ведётся. Хватка всё такая же крепкая, уверенная. Одна ладонь стискивает запястья, вторая — сдавливает бок, пах вжимается в задницу, а лицо… нос шумно возится между волос, обнюхивая шею. Чимина пробирает до мурашек от происходящего. Он не чувствует угрозы, но и не расслабляется. Сосредотачивается на ощущениях: горячее дыхание, скользящие по коже кончики клыков, язык, мажущий за ухом. Момент пропитан мутной опасностью и ожиданием большего. Только сейчас Чимин осознаёт, что кроп-топ уже давно сброшен и валяется где-то в стороне, грязной тряпочкой. Рот Юнги соскальзывает на плечи — покрывает их ненавязчивыми поцелуями, будоража обещанием укуса. Влажные губы жадно исследуют открытое пространство, замирают между лопаток, двигаются то влево, то вправо, помечая мягкими прикосновениями. Неприятно признавать, но Чимину нравится происходящее. Он стойко игнорирует вжимающийся и пульсирующий член между ягодиц, но всё остальное… подавляющее чувство контроля, которое волнами исходит от Юнги, и его неестественная для момента нежность. Хочется прикрыть глаза и отдаться. Позволить повязать себя, наполнить спермой, дать родить. Внутренняя омега мурчит, соглашаясь с мыслями, и просьба почти слетает с языка, но низкий хриплый голос Юнги звучит раньше, вынуждая Чимина дрожать: — Ты пахнешь порохом и мокрым деревом. — Не сладко? — выдавливает Чимин, удивлённый, что вообще может говорить. — Не так, как Минни, да? — Это хорошо, — мурчащие нотки в голосе Юнги успокаивают. — Вы разные, и феромон тоже должен быть разный. Он нежный, ты острый. Он ласковый, ты… Пальцы Юнги ненамного отпускают бок, и Чимин рефлекторно пользуется моментом. Вырывается. Пинает пяткой в таз. Отталкивается от пола и кувырком уходит назад. — …ты бойкий, — совладав с дыханием, заканчивает мысль Юнги, усмехаясь. — Мне нравится. Чимин порывисто отталкивается от пола и всей массой обрушивается на Юнги, не позволяя прийти в себя. У энигмы не остаётся времени на защиту. Они кубарем прокатываются два полных кувырка, пока Чимин не седлает бёдра. Задница попадает ровно на вставший член. Внутренняя омега ликует, пока он пытается обуздать порыв разорвать их одежду и насадиться до основания. Чтобы хоть как-то унять вспыхнувшее с небывалой силой возбуждение, Чимин падает на ладони, впиваясь когтями по обе стороны от головы Юнги. Он тяжело дышит. Грудь грузно вздымается. Перед глазами плывёт. В ушах стоит гул. Рот предательски распахивается, выпуская наружу стон. — Я не буду тебя трахать, — спокойно говорит Юнги, и Чимин ненавидит этот самоконтроль. Ему до такого слишком далеко. — Но есть и другие… способы. — Чт-ох. Юнги вскидывает бёдра вверх, толкаясь членом в задницу, но между ними несколько слоёв одежды — никакого проникновения, лишь давление. Приятное. Необходимое. Уверенное давление. Чимин не может даже отпрыгнуть или уйти. Ему слишком нравится трение. Ритмичные движения, попадающие ровно в ложбинку между ягодицами, удовлетворяют неприятный зуд, мешавший всё это время. Чимин и не думал, что мешало именно это. Желание трахаться. Юнги властно опускает ладони на бёдра, фиксируя и не отпуская. Не то чтобы Чимин может сбежать. Или способен. Когти входят в пол, как в масло, застревая между деревяшками паркета. Прямо напротив — сосредоточенное лицо энигмы, но сфокусироваться не получается. Мысли утекают вниз, к паху. Член болезненно врезается в грубую ткань на спортивных штанах, пока задница захлёбывается от непомерного количества смазки. Влаги так много, что она пропитывает ткань, но… — М-м-м… Плевать, как же плевать. Чимин закидывает голову назад, необдуманно обнажая шею, и Юнги этим пользуется. Приподнимается, не останавливая плавное покачивание бёдрами, и целует. Водит губами вдоль натянувшейся мышцы, собирает языком выступившие капли пота, облизывает дёргающийся кадык. Юнги толкается в задницу, сжимая пальцами ляжки. Он умело балансирует на грани грубости и нежности. Не переходит черту, после которой захотелось бы оттолкнуть от себя энигму, но и не медлит, из-за чего бы внутренняя омега заскучала. Рот приоткрывается в очередном стоне, и Юнги не упускает момента. Второй поцелуй за один день. Да, Чимин — счастливчик. В отличие от брата Юнги не позволяет перехватить инициативу. Он давит. Сминает, кусает, напирает. Проникает языком в рот. Целует так, словно хочет съесть, и, возможно, это недалеко от правды. Чимин чувствует увеличившиеся вампирские клыки и трогает их кончиком языка, ожидаемо царапаясь. — Кормишь меня своей кровью? — бормочет Юнги в поцелуй, не прекращая движений. — Я польщён. — Заткнись, — недовольное ворчание теряется между их губами. Чимин отцепляется от пола и безжалостно впивается когтями в плечи Юнги. Не рвёт их, как хотелось поначалу, но болезненно давит на кожу в такт набирающим скорость толчкам. Юнги, получив чуть больше свободы, садится. Обхватывает одной рукой талию, второй — ногу. Не разрывает поцелуя, жадно подавляя любые попытки к сопротивлению, и вбивается в горячую задницу. Чимин не может сомкнуть бёдра, не может отстраниться, чтобы сделать жадный вдох, не может не думать о настойчивых, ускоряющихся движениях. Задница хлюпает, истекая от удовольствия, но сил на стыд просто нет. Чимин прогибается в пояснице, подбирая более удачный угол трения. Как бы это было, не мешай одежда? Головка скользнула бы в идеально смазанный вход? Проникновение распирало бы изнутри? А шлепки заполнили бы зал вместо шумного дыхания и тихих стонов? Чимин дёргает хвостом, одновременно рыча в поцелуй. Злость пытается прорваться на свободу, но её сковывает в цепи возбуждение. Юнги предостерегающе рыкает, усиливая хватку на ляжке. Большой палец попадает по уязвимой внутренней стороне бедра, будоража. Вдоль позвоночника проскальзывают крупные мурашки, собираясь в двух местах — на пояснице и загривке. Трение усиливается. Толчки увеличиваются. Ощущений становится так много, что Чимин неосознанно подаётся навстречу, подмахивая. С оглушающе громким бульканьем смазки между ягодиц, со спермой, которая пачкает штаны спереди, Чимин кончает. Вонзает когти в плечи Юнги. До крови — металлический запах забивается в нос. До влажного звука разрывающейся плоти. До собственного крика. Оргазм — первый в жизни — заставляет вытянуться в тонкую струну, до хруста ломая позвонки. Так Чимину кажется. Он уверен, что сломан. Потому что, кончив, падает на спину, обмякая в сильных руках. — Вот так, Чимини, вот так, — приговаривает Юнги, осторожно опуская подёргивающееся тело на мат. — Принесу воды и продолжим. Чимин хочет возмутиться — куда продолжать? — он вымотан, но после того, как холодная вода смачивает горло, мышцы наливаются силой. Не то из-за не схлынувшей течки, не то из-за живительной влаги на языке. Бой продолжается, меняя свой характер. Атаки становятся не такими яростными, а раздражение из-за очередного проигрыша — Юнги вдавливает его грудью в пол — не таким сильным. Чимин выворачивается, отскакивает и вновь стремительно сближается в поединке. Удары не теряют силы, но становятся направленными не на причинение вреда, а на продолжение спарринга. Чтобы контакт не кончался. Чимин ловит себя на игривости, когда в следующий раз целенаправленно валит энигму на пол и с очевидным намерением седлает бёдра. Возненавидеть себя он не успевает, потому что Юнги ловко меняет их местами и беззастенчиво скользит ладонью сразу под бельё. Пальцы смыкаются на члене, принимаясь надрачивать. Без неуместной ласки, без лишней мягкости в движениях. Юнги водит рукой грубо и быстро, одновременно толкаясь в задницу — всё так же, оставляя между ними слои одежды. Животное подобие секса максимально удовлетворяет Чимина. Он рычит, скребёт когтями по полу, доламывая паркет, дёргается, но не вырывается. Чувствовать хватку на члене непривычно, но не плохо. Сильные пальцы двигаются без колебаний, точно зная, как провести и с какой силой, чтобы довести до грани. Кожа чешется, конечности потряхивает, рот выплёвывает сладкие стоны. Со стороны, наверное, он выглядит слабым омежкой. Подчинённым. Покорённым. Внутри же всё иначе. Возбуждение соревнуется с остатками злости, выигрывая с отрывом. Жаркая волна пронизывает кожу, напитывая силой и подталкивая мышцы сокращаться ради одного — ради наслаждения. Чимин плавится, стараясь не слушать своё жалобное хныканье, и вбивается в кулак Юнги. Вскидывает бёдра, получая удовольствие сразу с двух сторон. С одной располагается стискивающая член ладонь. С другой — плотный ствол, попадающий ровно между ягодиц. Юнги повсюду. Окружает Чимина феромоном, прикосновениями, поцелуями. Его рот возвращается на спину, алчно скользя вдоль позвонков и время от времени прикусывая лопатки. Энигма не болтает по пустякам, лишь время от времени порыкивая в особенные моменты. Когда Чимин поворачивает голову для поцелуя. Когда Чимин прогибается в пояснице и раздвигает ноги. Когда Чимин скулит, громко простанывая протяжное: — Да-а-а… Неприятно признавать, да, может, и после течки всё изменится, но прямо сейчас Чимину нравится всё. Нравится, как Юнги сгребает ладонями бока, как оставляет засосы, как смыкает пальцы в кольцо у основания, придерживая оргазм. Сталкивающиеся друг с другом тела подбирают правильный ритм, сливаясь в подобии боевого танца. Они переворачиваются, тесно прижимаясь, и неумолимо продолжают. Чимин проводит пальцами по спине, несдержанно разрывая кожу когтями и оставляя на ней кровавые полоски. Обхватывает ногами бока, закидывая лодыжки на поясницу Юнги, и рьяно подмахивает, вбиваясь в кулак на члене. Между ягодиц всё пульсирует, и смазки становится так же много, как перед первым оргазмом, поэтому неудивительно, что вскоре он кончает во второй раз. После этого Чимин перестаёт считать оргазмы. Их поединки сливаются в мутную похотливую волну. Каждый удар перетекает в поцелуй. Падение на маты воспринимается как приглашение. Седлать бёдра Юнги кажется естественным. Чимин запоминает следующие часы — дни? — урывками. Едва ли они дерутся. Они трахаются, не снимая последний бастион невинности — одежду. Бесконечно целуются, и в итоге вместо «повяжи меня» звучит компромиссное: — Укуси меня. — Чимин помнит свою просьбу очень чётко. Шею сводит от непреодолимого желания почувствовать на себе клыки энигмы, и он добавляет: — Не обращай, но укуси. Укуси. Юнги что-то отвечает — губы двигаются, но Чимин не слышит слов. Просто кивает, надеясь, что прокатит, а потом прикрывает глаза. Сначала Юнги оглаживает щёку — невыносимо нежно, потом целует, толкаясь языком в рот, и, когда Чимин отвлекается, смыкает клыки где-то на сгибе плеча. Чимин ждёт боли. Чимин получает наслаждение. Вспышка удовольствия пробивает лёгкие — он забывает, как дышать; наносит ранение в живот — под пупком скручивается возбуждение; выстреливает в сердце — оно бьётся часто и рвано. Укус длится недолго. Едва ли Юнги делает больше двух глотков, но этого хватает, чтобы сознание на короткий миг прояснилось, и Чимину захотелось ещё. Он невольно думает о Ёнмине, который наверняка где-то рядом подсматривает или подслушивает, пусть феромон и не ощущается, и нервно сглатывает от вины. Брат, влюбившийся первым, заслуживает испытать на себе поцелуи и укус тоже первым. Где-то на этой мысли Чимина забирает в свои объятья темнота. Усталость накрывает с головой, ласково убаюкивая беспокойство, а Юнги уверенно подхватывает его на руки. Вероятно, унося. Вероятно, в спальню к Минни.