Глава 12: Градация чувств

Новость о том, что в клане Со появится сигма, разлетается быстрее, чем Юнги предполагал. Самые смелые обсуждают, почему первым обратили Феликса, а не близнецов Пак. Самые умные смотрят на происходящее с прагматичной точки зрения. Самые тупые спрашивают, что означает «сигма». Юнги не может винить последних, потому что за прошедшие тридцать пять лет это будет первая сигма Сеула — остальные мертвы. Он сам беспокоится, как всё пройдёт, поэтому в день проведения летнего бала навещает Чанбина. Приходит в дом клана Со, чтобы забрать документы и уточнить состояние омеги, но застывает, не дойдя до порога. Его останавливает аура сигмы, которая ещё не умеет контролировать новую силу. Давящая волна феромона и пробуждённой вампирской энергии обрушивается на Юнги, вынуждая замереть. «Чужак» — разлетается по территории. И Юнги действительно чужак. Он не имеет права тут находиться, не должен напрягать едва рождённую сигму своим присутствием, потому что для неё — Юнги угроза. Для детей, мужа, вассалов. Радует, что Феликс пытается держать себя в руках. По скользящему в воздухе феромону становится понятно — сигма жаждет рвануть во двор и вгрызться клыками в шею постороннего, но вместо первобытного желания остаётся на месте. — Тебе надо уйти, — первое, что говорит Чанбин, когда выбегает из дома, держа в руках стопку документов. Его шея испещрена укусами, а в вырезе домашней футболки видны следы от когтей. — Спасибо, что помогаешь, но… — Уже ушёл, — Юнги забирает документы, не задавая неуместных вопросов, а потом исчезает, растворяясь в тени. Спину ещё долго жжёт убийственный взгляд, способный разорвать позвоночник. Спустя пару часов воспоминание нахождения в одном пространстве с сигмой меркнет, но Юнги не отпускает мысль. Ярость Феликса была столь сильна именно из-за того, что в доме были дети. Мальчики пяти и двух лет от роду, и это… наводит на безутешные мысли о собственной семье. Он, да и Чимин тоже, сосредоточились на Ёнмине, потому что никого важнее для них нет, но что если… если это не то, что нужно было делать? Юнги хмурится, рассматривая эту нелепую мысль, собираясь на бал. Он хотел бы не идти, но, увы, титул накладывает определённые ограничения. Если Принц Сеула позволит себе проявить публичную слабость, то беты вцепятся в эту возможность как самые настоящие стервятники. А уж воевать с самым многочисленным из слоёв населения Юнги не готов. Не тогда, когда дома находится душевно раненая омега. И именно без этой конкретной омеги летний бал кажется пустым. Присутствие Ёнмина ощущалось в каждом элементе декора, выборе музыки и просто нахождении среди гостей. А сейчас, когда приходится оставаться наедине — ещё и наедине со своими мыслями — Юнги остро ощущает отчуждение, смешанное с одиночеством. Он ходит между людьми, подслушивает разговоры, потягивает виски и хочет домой. Хочет к близнецам, хочет обнять их, прижать как можно ближе и почувствовать… прежнюю близость. Юнги устало вздыхает, маскируя слабость за лицемерной улыбкой. Он не говорит речь, не подводит итоги, не вступает в дискуссии. Стоит в отдалении и по большей части использует тени, чтобы узнать побольше сплетен. Улавливает главный интерес этого вечера: почему из всех энигм на балу присутствуют только энигма Мин. Юнги бы с радостью рассказал, что Чанбин присматривает за своей парой, а Намджун закрылся в лабораториях и не желает высовывать и носа. Спасибо, что никто не пристаёт с вопросами. Из их круга на балу присутствуют только Сокджин — курирует бал, Тэхён — помогает развлекать гостей, Хосок — присматривает за мужем и Чонгук — прячется от всех в тени Юнги. — Я думал, что ты заставишь Намджуна выползти из своей норы. — С радостью бы сам остался рядом с ним, — кисло отвечает Чонгук, поглядывая на Тэхёна на сцене, — но тогда Тэ остался бы тут совсем один. — С ним был бы Джин. — До тех пор, пока не упал бы в объятья своего мужа, — хмыкает Чонгук, залпом допивая вино и обновляя бокал. — Тэхёну надо выплеснуть эмоции от бала, всё же это первый раз, когда он ведёт его. Кто, если не я, выслушает и поддержит? Вопрос Чонгука больно попадает по Юнги. Он избегает ответа, потому что вопрос риторический, потому что боится признаться… признаться в том, что он ни разу не спросил Ёнмина, как он? Каждый раз казалось, что это глупо — спрашивать очевидное. Он — они с Чимином — видят, как Минни плохо. Обнимают его в моменты слома, стирают слёзы, баюкают и утешают. Они знают, что омега страдает, но… — Закончили, — прерывает поток мыслей Чонгук, когда Джин с Тэхёном передают слово ведущим. Он сбегает от молчаливой компании Юнги и встречает Тэхёна нежным прикосновением: пальцы скользят по запястью, ласкают внутреннюю сторону ладоней, а потом незаметно оказываются на талии. Юнги следит за ними. Не специально, взгляд просто не способен переключиться на что-то другое. Чонгук всё время слушает Тэхёна: кивает, улыбается, говорит что-то в ответ. Он рядом, и он… близок? Слово, как будто знакомое, как будто то, что Юнги должен уметь делать — присутствовать в жизни родного человека, особенно омеги, но… осознание разрушающей волной накрывает Юнги с силой, от которой сбивается дыхание. Сложно оставаться на балу, среди гостей, когда всё внутри рвётся обратно к Ёнмину и Чимину. Юнги буквально заставляет себя задержаться до окончания официальной части, а потом находит Сокджина, тихо шепчет: — Я ушёл, — и действительно уходит. Не пользуется машиной, перемещается тенями. Сначала в кабинет, чтобы хлебнуть немного крови и восстановить силы, а потом в спальню. Он заходит как раз в тот момент, когда Ёнмин выходит из душа и устало садится на постель. — Минни… — О? — Ёнмин встряхивает головой, натягивает на лицо улыбку и растерянно спрашивает: — Бал уже закончился? — Я ушёл при первой возможности, — отвечает Юнги, не зная, как лучше поступить. Он слышит шум душа — Чимин моется, хочет упасть перед Ёнмином на колени, но в итоге нелепо замирает посреди комнаты. — Без тебя там было скучно. — Значит, осенью надо вернуться… Ёнмин говорит это с натянутой улыбкой, и Юнги видит дрожащие уголки губ, которые выдают истинное состояние. Котёнок пытается. Так отчаянно пытается быть нормальным, что от этого сжимается сердце, а в мыслях становится ещё невыносимее. — Я не для этого сказал, — звучит слабая попытка оправдаться. — Я знаю, — Ёнмин прикрывает глаза, — но я сам хочу… не знаю, наверное, чтобы… Шум воды в ванной стихает, обрывая Ёнмина на полуслове. Чимин выходит почти сразу — влажные волосы прилипают к вискам, на шею накинуто полотенце, а домашние штаны очевидно прилипают к телу. Он смотрит на них, коротко кивает, поджав губы, и заканчивает вытирать волосы. Всё это время они молчат, смущённые непривычно неловкой атмосферой. Юнги пользуется моментом, чтобы тоже помыться, а когда возвращается в комнату — близнецы уже лежат на постели, освободив место с края. Без колебаний он опускается на кровать, тут же обнимая расположившегося в центре Ёнмина и переглядываясь с Чимином. Что надо говорить? Юнги хмуро перебирает в голове мысли — последнее время он делает это слишком часто, боясь сказать что-то не то, но не успевает открыть и рта, как его щеки касаются пальцы. Медленно, крайне неуверенно Ёнмин оглаживает скулу, скользит к подбородку, замирает под губами. Омега прикрывает глаза, смотря из-под ресниц, и этот взгляд такой… поплывший, что Юнги теряется. Именно из-за его заминки они целуются — слишком мало, чтобы это стало чем-то большим, но достаточно, чтобы мягко остановить: — Минни, не надо. Ёнмин замирает. Открывает глаза, и в них плещется растерянность. Он переводит взгляд на Чимина — тот сидит неподвижно, только хвост нервно бьёт по покрывалу, потом опять смотрит на Юнги. Хмурится — устало, безысходно. — Почему нет? — Ёнмин неохотно возвращается на своё место, усаживаясь поудобнее — Юнги на автомате поправляет за ним подушку, чтобы было мягче. — Ты не хочешь меня? — Не в этом дело, — Юнги до боли прикусывает щеку изнутри. — Я хочу, чтобы тебе было комфортно. — О? — Ёнмин дёргает ухом. Он звучит беспристрастно: — Вы делаете всё для этого: находитесь рядом, моете меня, кормите чуть ли не с ложечки… носитесь со мной, как с потрескавшейся вазой. — Минни… — Чимин беспокойно возится рядом. Опускает ладонь на коленку брата и тихо выдыхает: — Ты не ваза. — Но рядом с вами я себя ощущаю именно таким, — Ёнмин прикрывает глаз, сломлено сводя брови на переносице. — Пустым, сломанным и… непригодным для… — Нет, — Чимин накрывает губы брата, мягко останавливая. — Не говори так, пожалуйста. Мне… мне жаль, что ты так себя чувствуешь, но, поверь, для нас ты живой. Чимин заминается, спотыкается о собственные слова и неуверенно спрашивает: — Что нам сделать, чтобы помочь тебе? — Быть рядом со мной, — выдыхает Ёнмин то, что уже тысячу раз вбивал им Намджун. — Но с тем мной, кто я сейчас. А я сейчас… я… Ёнмин судорожно моргает, пытаясь остановить слёзы, которые скапливаются в глазах, собираясь политься градом. Юнги хочет возразить, сказать, что они рядом с ним — любым, — но слова застревают в горле. Он не кстати вспоминает Чонгука и Чанбина, чувствует привкус горечи на языке и хрипло говорит: — Мы боялись сделать тебе больно. Сказать что-то не то, — Юнги осторожно прижимается к боку, обнимая Ёнмина за плечи. Чимин зеркалит его жест. — И в итоге просто молчали, поддерживая без слов. — Но я не хочу, чтобы вы молчали, — Ёнмин вскидывается, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Точнее, хочу, чтобы вы не пытались поддерживать меня пустыми словами, но не хочу, чтобы вы молчали о важном. Поговорите со мной. Скажите, что вы тоже… тоже… Он замолкает, сглатывает ком и выдавливает из себя то, что, видимо, мучило его все эти недели: — Вы тоже помните, что её больше нет. Чимин бледнеет. Его пальцы, всё ещё лежащие на колене брата, мелко дрожат. Юнги же чувствует себя паршиво. Просто отвратительно. Ему самому проще проживать какие-то моменты внутри себя, не выплёскивая их на других, но… каждый из них переживает горе по-своему, да? Да. — Её больше нет, — непослушными губами, как болванчик, повторяет Юнги, чувствуя, как внутри всё обрывается. Летит в ёбанную пропасть. Он не может понять, почему… почему так сложно это признать. Словно это сломает их ещё больше. Доломает. — Кого? — Ёнмин смотрит на них с такой мукой, что энигма внутри Юнги начинает выть. — Нашей малышки, — присоединяется Чимин, начиная плакать и совершенно не обращая внимания на слёзы. — Нашей малышки больше нет. — Нет, — Ёнмин дёргается. Смотрит то на Юнги, то на Чимина. Бьёт кулаком по коленям, смаргивая злые слёзы. — Скажите нормально. Назовите имя, имя… — Хаюн, — выдыхает Юнги. Голос срывается, но он заставляет себя продолжить: — Хаюн больше нет. Ёнмин всхлипывает. Закрывает лицо ладонями, его плечи трясутся, а он сам постепенно начинает раскачиваться. Чимин инстинктивно прижимается к брату, обнимает, тянет на себя. Юнги не отстаёт — накрывает их обоих, создавая тот самый кокон, который так нужен каждому из них. Их феромоны смешиваются, создавая дополнительную защиту от внешнего мира. — Это впервые, — глухо доносится из-за ладоней Ёнмина. — Вы впервые признали, что она была. Была с нами. Была частью нашей семьи. Им с Чимином нечего возразить. Ёнмин прав. Они избегали говорить о Хаюн, об их дочери, о том, что случилось с Минни. Они не думали о ней — отдельной, маленькой личности, которая росла в животе и могла бы однажды… находиться рядом. — Я… — Юнги сглатывает ком. — Я не хотел, чтобы тебе было больно. — Мне и так больно! — Ёнмин отнимает ладони от лица, смотрит на Юнги покрасневшими, заплаканными глазами. — Мне больно каждый день, каждую минуту, каждую секунду! Но когда вы молчите о ней… когда ведёте себя так, будто ничего не было… я остаюсь с этой болью один. Совсем один. — Прости, — Чимин прижимается лбом к виску брата. — Прости нас, Минни. Мы… мы не знали… мы думали… — Вы думали обо мне, — с горечью говорит Ёнмин. — Думали о том, как… облегчить моё состояние, как вернуть в настоящее, как поддержать меня. Но я же… пострадал не только я. Ладонь Ёнмина скользит к животу, застывая там в беспомощном жесте. — Мне иногда кажется, что она ещё тут, — он тихо шепчет. — Что всё, что случилось — это просто страшный сон, очередной кошмар, от которого я вот-вот проснусь. Но я всё не просыпаюсь и не просыпаюсь, и не просыпаюсь… а когда засыпаю, то чувствую себя беременным. Чувствую толчки, слышу, как бьётся её маленькое сердечко, вижу вас рядом. Я знаю, что это ненормально, что нельзя скучать по той, кого даже не видел, но… я скучаю. Так сильно, что иногда не могу дышать. — Это нормально, — выдыхает Чимин, зарываясь в волосы брата. — Это абсолютно нормально, Минни. — Почему? — Ёнмин всхлипывает. — Почему ты думаешь, что это нормально? — Я… — Чимин беспомощно смотрит на Юнги. Не сводит с него глаз, когда говорит, ломаясь с каждым словом: — Мне всё время больно. Давит в груди, сводит мышцы в животе, иногда накрывает слабостью и желанием разрыдаться на пустом месте. И я всё думал, что это просто… просто отражение твоей боли, ведь мы часть одного большого эксперимента. — Но? — Но когда ты заставил нас признать вслух, что её… что Хаюн больше нет, мне стало невыносимо, — разбито заканчивает Чимин. — Я так сильно боялся за тебя из-за этой беременности, что совсем не заметил, как хочу, чтобы у нас была дочь. Последние слова звучат на грани слышимости, доламывая их окончательно. Юнги чувствует, как щиплет глаза, слышит собственное учащённое сердцебиение и устало признаётся: — Я винил себя. Прокручивал в голове каждое принятое решение, каждый шаг. Постоянно думал, а что если… — Прошлого не изменить, — убито перебивает Ёнмин, прижимаясь к Юнги. — Но я тоже… тоже постоянно так думаю. И… и понимаю, что нам в любом случае было бы больно. Никакое знание не подготовит… не сможет… это просто, просто… Ёнмин задыхается от собственных слов, судорожно цепляясь за Юнги с Чимином. Он не отпускает их — не может отпустить, — и в какой-то момент начинает рассказывать. Какой видел её, как хотел впервые покачать на руках, порадоваться за первые шаги, отпраздновать первый день рождения. Всё это у них было с Ханой, и ни один их общий ребёнок не сможет отнять воспоминаний о прошлом, потому что каждый опыт уникальный. Юнги надеется, что он понял чувства Ёнмина не слишком поздно, и у них ещё есть шанс всё восстановить.

***

После ночного разговора всё не становится магическим образом проще, но они продолжают учиться жить. Продолжают говорить о Хаюн, уделять внимание Хане, поздравлять друзей с проносящимися со скоростью света днями рождениями. Ёнмин и Чимин выбирают подарки, а Юнги их отправляет: сначала Чонгуку, потом Намджуну и на будущее — Феликсу. Ни один из их компании не готов устраивать пышное торжество, поэтому и день рождения близнецов проходит тихо. Тринадцатое октября они встречают в тишине спальни, ластясь друг к другу, но так и не переходя невидимую грань близости. Поцелуи возвращаются, мягкие ласки тоже, но секс — нет. Ни один из них не готов, ни один из них не сгорает от потребности раствориться в похотливой волне. Всё, что они делают — это покрывают поцелуями плечи и ключицы. Иногда Юнги вжимается ртом в животы омег, редко — оставляет засосы на бёдрах. Им… не то чтобы не надо, но они договариваются перенести всё на то будущее, где близнецы становятся сигмами. — Может, это не очень правильно, — смущённо говорит Ёнмин, — но мне будет проще поддаться инстинктам. Сейчас я… это тяжело. Чимин соглашается, Юнги тоже. Обычно у них нет проблем с тем, чтобы обсуждать отношения и особенно — отношение друг к другу, но после смерти Хаюн их словно отбросило назад. На долгие пять лет назад, когда они только-только знакомились. Тогда помогала влюблённость, сейчас — приходится опираться на слова. Юнги с трудом делится накопившимся за месяцы чувством вины и постепенно отпускает себя. Чимин признаётся, что его снедает разочарование в собственной беспомощности. А Ёнмин, слушая их, находит в себе силы открыть ту слабую, ранимую сторону, которую боялся показать, — не потому что не доверял, а потому что думал, что, открыв её, сломается окончательно. Теперь ночью, когда Ёнмину снится Хаюн — он не сбегает плакать в ванную комнату, будит их. Сначала молчит, а потом пересказывает сон. Это не всегда что-то конкретное, часто просто эмоции и слёзы, но Юнги рад, что Ёнмин не закрывается, а потом предлагает небольшой ритуал. — Роза? — в одно утро Ёнмин робко касается белоснежных лепестков. — Почему именно она? — Символ чистоты, — легко признаёт Юнги под кивки Чимина. — Мы можем высадить ещё отдельный куст в саду. Ёнмин соглашается: и с кустом, и с цветком в спальне. Спустя пару недель белоснежная роза в вазе переезжает в столовую, чтобы присутствовать с ними на завтраке. Хана удивляется больше всех, а потом первая же помогает сажать куст. Они все помогают: пачкаются в грязи, оставляют бесконечно много следов на каменном полу, но… Юнги не до конца верит, что действительно слышит счастливый смех Ёнмина, стоит Хане победно вскинуть маленький кулачок вверх и довольно взвизгнуть, знаменуя окончание посадки. Когда Сокджин уходит в декретный отпуск, Ёнмин уже вполне уверенно чувствует себя в Консерватории. В редкие плохие дни он уходит домой раньше времени. Просто звонит и тяжело выдыхает всего два слова: — Забери меня. Юнги или Чимин, в зависимости от того, кто свободен, без проблем приезжают и забирают Ёнмина домой. Постепенно, шаг за шагом, они находят единый ритм, благодаря которому могут жить, признавая случившийся с ними выкидыш. Юнги сам приходит в склеп к Хаюн и прощается с ней. Оглаживает ладонью холодный край урны, оставляет рядом каплю своей крови и растворяется в тени, как бы говоря: я всегда буду наблюдать за тобой. Чимин приходит с братом — ему требуется четыре посещения, чтобы окончательно принять факт потери. В день, когда им приходит приглашение от Сокджина навестить его и их с Хосоком родившегося сына, Юнги понимает, что они, наконец-то, находятся на верном пути. Ёнмин с тёплой улыбкой соглашается поехать вместе, а Чимин предлагает сходить купить подарок. Боль останется с ними навсегда, но с этим чувством вполне можно жить.

***

— Боже, куда столько, — Джин неловко краснеет, принимая три подарка от семьи Мин. — Вы… — Нас трое, значит и подарка должно быть три, — просто отвечает Ёнмин, присаживаясь на диван рядом с Джином. Он с трепетом смотрит на малыша в люльке: славный мальчик с крохотными ушками и мягким пушком волос на голове; глаза — огромные для такого маленького личика, яркого небесного цвета. — Какой славный. Как в итоге назвали? — Чон Сонён, — с откровенной гордостью отвечает Джин. Их пригласили раньше всех — спустя две недели после родов. Поначалу Юнги сомневался, всё думал, что слишком рано, но Хосок убедил, что Сокджин в полной мере оценивает своё состояние и хочет им первым показать ребёнка. Родители Хосока ещё живы и отчаянно жаждут увидеть внука — они и не смели надеяться, что доживут до этого момента, поэтому Джин так и торопится. Он не против привлечь дедушку и бабушку к помощи, но сначала… — Ёнмин, — Сокджин неловко откашливается, ёрзая на месте, — я хочу предложить тебе стать крестным папой Сонёна. Если ты, конечно, не против. — О, — Ёнмин теряется. Оглядывается на Юнги с Чимином, которые сидят рядом, и смущённо полувопросительно говорит: — Не знал, что вы верующие… — О, нет-нет, — Джин смеётся, прикрывая рот ладошкой. — Дело не в религии, мне не знаком какой-то аналог, просто я хотел бы, чтобы ты присутствовал в жизни Сонёна как… названый папа? Близкий дядя? И, если со мной или Хо что-то случится, то чтобы именно ты присмотрел за моим сыном. — Джин… — Ёнмин прижимает ладони к груди, смотря в ответ растерянно и признательно. В уголках его глаз собираются крупные слёзы, но они не проливаются. — Конечно, я хочу. Ты мой близкий друг, и Сонён такой славный малыш. Я, м-мы не дадим его в обиду, как и тебя. Сокджин легко смеётся, неосознанно расслабляясь. Он отмахивается, бормоча, что конечно же с ним ничего не случится и это всё гормоны, но Юнги видит, что Джину становится легче. Видит, что омега улыбается чуть мягче, его движения становятся чуть плавнее, а речь — свободнее. Хосок, сидящий рядом, тоже расслабляется. Благодаря их связи Юнги чувствует, что вассал искренне счастлив тому, как складываются отношения между их семьями. На столе стоят закуски, по чашкам разлит чай, но они почти не прикасаются к угощениям, увлечённые беседой. Ёнмин расспрашивает, насколько тяжело даются первые недели с малышом, Чимин ненавязчиво интересуется, не нужно ли что-то ещё, а Юнги и Хосок тихо переговариваются, сидя в отдалении от омег. — Спасибо, что пришли, — Хосок тепло улыбается. — Джин переживал, что Ёнмину будет тяжело, что он слишком торопится, но, кажется, всё в порядке? — Да, — Юнги, помедлив, чуть приоткрывает свои чувства вассалу, подпуская так близко, как никогда никого не подпускал. Он позволяет тревожной волне коснуться Хосока, пройтись по краю, раскрывая постепенно отступающую усталость. — В некоторых вопросах мы ещё… учимся справляться, но в целом ваше с Джином приглашение пришлось кстати. Хосок сочувственно сжимает предплечье Юнги, одновременно отправляя в ответ по связи осязаемую поддержку. Это напоминает солнце, выглянувшее из-за туч и разогнавшее по углам мутные тени. — Спасибо. — Это тебе спасибо, — Хосок понижает голос, чтобы не дать Джину услышать. — Моя жизнь сильно изменилась благодаря тебе, Юнги. Я сейчас и я двадцать лет назад... это два совершенно разных вампира. Ты дал мне так много, что я… я никогда не смогу этого забыть. И я говорю сейчас не как вассал, а как альфа, которому ты дал возможность стать отцом. Слова Хосока пропитаны искренностью — кристально чистой, не пронизанной вассальной преданностью. Учитывая, как слаб вампирский поводок, связывающий их двоих, Юнги верит. Он бросает взгляд на воркующего Джина, смотрит на улыбающегося Ёнмина и неловко принимающего на руки малыша Чимина. — И, может, не мне это говорить, но, Юнги, — Хосок наклоняется так, что часть отросших волос спадает на глаза, — ты хорошо справляешься. Взяв на себя ответственность сначала за один из районов клана Мин, потом за Джина, теперь за сына — теперь я понимаю, как непросто держать всё под контролем. Ты всегда был и будешь для меня примером, но, что немаловажно, ваша семья — пример для нас с Джином. — Пример? — Юнги нехотя отводит взгляд от смущённого Чимина, которого младенец схватил за палец. — Да, — Хосок кивает. — Ваша искренность, доверие и безусловная любовь… такое не подделать. Не всегда всё бывает гладко, но какие бы трудности у вас с Чимином и Ёнмином не случались — вы втроём справляетесь. По крайней мере, так выглядит со стороны. Юнги никогда не думал, как они выглядят со стороны. Его всегда больше волновало внутреннее состояние их маленькой семьи, пусть в какой-то момент он и оступился. Больно признавать свои ошибки, но только признав их — можно двигаться вперёд. — Хочешь отойти покурить? — предлагает Хосок, мысленно транслируя, что курить они не будут. Их омегам слишком не нравится сигаретный дым, а уж при наличии младенца — это и вовсе табу. Но это неплохой повод отлучиться и дать больше личного пространства без альф, поэтому Юнги кивает. Он поднимается с дивана, давая Чимину понять, что они с Хосоком отойдут — только Чимин замечает их манёвр отступления. Увидев в ответ одобрительный кивок, Юнги уходит со спокойным сердцем, оставляя в комнате тень для наблюдения. Выходят они на веранду. Хосок потягивается, хрустя суставами, а потом опускается в плетёное кресло. Вассал закидывает ногу на ногу, складывает руки на груди и прикрывает глаза, всем своим видом показывая, что Юнги волен распоряжаться пространством, как посчитает нужным. Юнги считает, что это неплохая возможность подсмотреть за омегами. Он подключается к оставленной тени и попадает на момент, когда Чимин передаёт Сонёна. Ёнмин принимает малыша бережно, почти невесомо — одной рукой поддерживает голову, другой прижимает к себе. На миг он замирает, словно прислушиваясь к себе, а потом выдыхает. Кроха забавно моргает, двигая ещё не до конца сформировавшимися ушками — по форме напоминающими кошачьи. — Такой славный, — мурчит Ёнмин, улыбаясь ребёнку, — и лёгкий. С каким весом родился? — Три пятьсот. — Хороший мальчик, — Ёнмин продолжает ворковать, играя голосом, чтобы позабавить малыша. Сонён любопытно смотрит на склонившееся над ним лицо и проворно хватает Минни за нос. — Нравится мой носик? М-м-м? Сонён в ответ издаёт лепет, близкий к мяуканью. Ну точно будет котом. Юнги не знает, были ли в роду Хосока или Джина гибриды, но ловит себя на забавной мысли: может ли влиять вампиризм? Думает, что надо будет рассказать теорию Намджуну — пусть проверит вероятность, вдруг это где-то ещё пригодится. Продолжая наблюдать за омегами, Юнги осознаёт ещё одно — он впервые за долгое время не сканирует Ёнмина и Чимина на предмет скрытой боли за маской нормальности. Он просто… любуется? Наслаждается тем, как его партнёры счастливы в моменте. Замечает светящееся лицо Минни и точно такое же — у Чимина, когда тот гладит ножку Сонёна. Его омеги расслаблены, и им определённо комфортно в доме Джина. Пожалуй, слишком самонадеянно думать, что они справились, но Юнги позволяет выдохнуть и себе. Он открывает глаза, отключается от тени и смотрит на Хосока. — Всё в порядке? — вассал реагирует моментально, поднимаясь с кресла. — Да, более чем, — Юнги кивает. Медлит, оглядываясь вокруг: ноябрь беспощаден к природе. Деревья уже голые, в воздухе висит подбирающийся к природе первый мороз. — Возвращаемся. Когда они с Хосоком заходят обратно в комнату, то видят, как Ёнмин передаёт Сонёна Джину, мурлыкая. Приятный звук убаюкивает малыша, а сладковатый феромон разбавляет густой молочный запах, повисший в воздухе. — Засыпает, — говорит Джин с той особой грудной нежностью, которая бывает только у омег, говорящих о детях. — Спасибо, Минни, а то я бы убаюкивал его ещё несколько часов. — Не за что, Джинни, — Ёнмин тепло улыбается, сжимая запястье друга. — Я могу… могу приходить к тебе иногда? Пару раз в месяц, чтобы помочь с Сонёном и просто отвлечь тебя разговором. — Ты будешь его крестным, — хмыкает Джин. — Можешь приходить и чаще. Ёнмин довольно смеётся, невольно понижая голос, чтобы не разбудить малыша. Чимин, сидящий напротив, ободряюще смотрит, пытаясь взглядом передать всю ту нежность, что расцветает в груди из-за вида брата с малышом на руках. Юнги возвращается на своё место, чем привлекает внимание и даёт Сокджину возможность наклониться к Минни и тихо спросить: — Ты как? Раньше бы Юнги сделал вид, что он крайне заинтересован чаинками в чашке, но сейчас дёргает ухом, давая понять, что слушает. Хвост Чимина тоже взволнованно покачивается. А вот Хосок, наоборот, хватает печенье из вазочки, смущаясь. — Знаешь… по-разному, — Ёнмин легко пожимает плечами, в противовес им с Чимином совершенно не волнуясь. — Но сегодня хорошо. Спасибо, что пригласил и попросил стать крестным папой. — Я беспокоился, что тебе будет тяжело, — признаётся Джин, опуская руку на бортик люльки и начиная покачивать. — Но в то же время подумал, что Сонён может… помочь, что ли? — И в обоих случаях ты прав, — Ёнмин прикрывает рот ладонью, хихикая. Смотрит на причавкивающего во сне Сонёна и тянется к Джину, чтобы сжать за пальцы. От него веет спокойствием, мягким умиротворением, которого, как Юнги боялся, они не смогут достичь. Как никогда приятно ошибаться.

***

Осенний бал знаменуется триумфальным возвращением Ёнмина. Юнги особенно тщательно следит, чтобы никто не посмел распускать нелепые слухи или задавать неуместные вопросы. Он суетится так очевидно, что Чимину приходится незаметно его ущипнуть и в темноте огромного зала шлёпнуть по заднице. Это немного помогает — ровно настолько, чтобы вести себя прилично под прицелами оценивающих глаз бет. Они танцуют — все трое, по очереди разбиваясь на пары; ведут ненавязчивые беседы — только с теми, кого считают достойными диалога; пьют вино и стараются раствориться в моменте. Уже глубоко ночью, когда они возвращаются домой и после душа устраиваются спать, Ёнмин признаёт: — Это было не так плохо, как я боялся. — Ты смог отдохнуть? — спрашивает Чимин, бросая обеспокоенный взгляд на брата. — В целом, да, — Ёнмин морщится, разминая стопы. Юнги перемещается, чтобы обхватить ноги ладонями и начать массировать. Омега бросает нежное: — Спасибо, — и продолжает: — Бал был неплох, гости вели себя тактично и, думаю… я скучал по этому? По возможности организовать мероприятие, а потом наслаждаться результатами своих трудов. — Хочешь позвать всех наших на Рождество? — надавливая большим пальцем на стопу, предлагает Юнги. Чимин плюхается на постели и ненавязчиво подсовывает свои ноги следующими для массажа. — К нам, я имею в виду. — А Феликс уже сможет?.. — Думаю, да, — Юнги с хитринкой смотрит на невозмутимого Чимина. — В декабре будет четвёртый месяц, и Чанбин говорит, что он уже лучше справляется с жаждой. А уж рядом с детьми контролирует себя совсем хорошо. — Раз так, то я был бы рад, — задумчиво тянет Ёнмин, пока Юнги переключается с одной лапки на другую. — Но что-то не слишком шумное. Просто посидим, обсудим последние новости… познакомим детей с Сонёном. Сокджин, при посильной помощи Хосока и Юнги, смог оформить официальные бумаги, что Ёнмин — крестный папа Сонёна. Конечно, звучит это как «возможный опекун» на случай смерти родителей, но этого более чем достаточно. В самом деле, если бы с семьёй Чон что-то случилось, Сонён не остался бы один. Он растёт резвым альфочкой и поразительно спокойным для своего возраста. Юнги с тёплой улыбкой вспоминает малыша — ему тоже разрешили подержать его на руках, и переходит к массажу стоп Чимина. Скользит пальцами по лодыжкам, разминает бока и круговыми движениями растирает пятки. Ёнмин уже разомлел после ласки и, привалившись к боку брата, сопит, а вот Чимин довольно порыкивает. Его хвост резво бьёт по постели, успокаиваясь только когда Юнги заканчивает и присоединяется к куче-мала. Они постепенно превращают кровать в уютное гнездо — в них говорят инстинкты и потребность создать защищённое место. Ёнмин заказывает новые подушки, Чимин выбирает постельное бельё, а Юнги всё это оплачивает. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что по срокам через пару месяцев у омег должна начаться течка, а у Юнги гон, но они об этом не говорят. Во-первых, рано, а во-вторых… их отношения ощущаются такими хрупкими, что не хочется их разрушить по неосторожности. Даже простые, казалось бы, решения они проговаривают несколько раз, пока не понимают, что точно готовы. Предложение Юнги отпраздновать Рождество у них дома они обсуждают неделю и отправляют всем приглашения только когда Чанбин подтверждает, что Феликс действительно сможет присутствовать. Подготовка идёт легко: составляется меню, заказываются подарки, выбираются украшения. Дом медленно, но верно превращается в блестящую из-за гирлянд версию себя, а от ёлок расходится до того насыщенный аромат, что праздничное настроение приходит само. Хана радуется больше всех, заряжая их своим искренним детским счастьем. Двадцать пятого числа первыми приезжают Чанбин с Феликсом и мальчиками. Юнги со смешанными чувствами осознаёт новый статус того, кто раньше был омегой, и с интересом рассматривает крошечные уши ласки, выглядывающие между волос. У старшенького Хёнджина точно такие уши. — Привет, Феликс, Чанбин, — Юнги по очереди пожимает им руки, неосознанно принюхиваясь. Он чует сигму — её силу, бурлящую в крови потребность доминировать и, конечно же, немного изменившийся феромон. — Поздравляю с успешным обращением. — Спасибо, — даже голос у Феликса изменился — стал более тягучим с вкрадчивыми нотками. Его отдающие алым глаза придирчиво оценивают энигму перед ним и, вероятно, признают достойным. — Мы рады приглашению. Куда можно положить подарки? Юнги показывает куда. Проводит сам, потому что понимает — Феликсу надо больше времени, чтобы перестать видеть в Юнги врага. Он привыкнет, освоится и расслабится. Радует, что до обращения они были в неплохих отношениях, и это очень помогает держать феромон в узде. Им обоим. Юнги не может не думать, какими будут близнецы, когда станут сигмами. Следующими приезжают Хосок с Джином и малышом — их встречает и провожает в общий зал Чимин. А последними, в этот раз без опозданий, прибывают Намджун с Тэхёном и Чонгуком. Их на себя берёт Ёнмин. Беспокоясь, Юнги подсматривает, заставая момент приветствия: — Чонгук, Тэхён, — Ёнмин обнимает омег куда более открыто, чем раньше. — Рад, что вы не отказались. — Мы даже вытащили Джуна из лаборатории, чтобы приехать вовремя, — хмыкает Тэхён, бросая на Чонгука игривый взгляд. — Так что в этот раз без цветов. — Какие цветы в декабре, — Ёнмин отмахивается. — Проходите, все уже в сборе. Чонгук устало бормочет: «И всё равно приехали последние». Юнги на это мягко посмеивается, переключая внимание уже на зал, куда заходят последние гости. Они собираются за большим столом, выделив отдельный столик для детей — Сонён пока среди них нет, он сидит рядом с Джином. Обмениваются нейтральными фразами, расспрашивая друг друга, как дела, а потом… Потом всё становится привычно семейным. Словно не было тяжёлых пяти месяцев, тянувшихся по ощущениям несколько лет. Юнги шутит, рассказывая, как сложно было вести дела Чанбина в период его отсутствия, а сам Чанбин несерьёзно жалуется, что с сигмой справится не каждый энигма. Феликс на это загадочно улыбается — не подтверждая и не опровергая слова мужа. Тэхён сильно отличается от того себя, которого Юнги запомнил — уставшего, не знающего, что делать со скорым обращением Чонгука в сигму. Он шутит, подкалывает Намджуна, немного наседает на алкоголь, но в целом… выглядит более расслабленным. Хосок тоже изменился, но это как раз логично — отцовство часто меняет альф, поэтому Юнги не так сильно акцентирует внимание на нём. Он откидывается на спинку стула, наблюдая за тем, как Хана что-то увлечённо рассказывает мальчикам Чанбина, показывая на ёлку. Феликс наклоняется к Джину, рассматривая Сонёна, и на его лице — мягкая улыбка. Чонгук и Тэхён спорят с Намджуном по поводу украшений, а Хосок подтаскивает к себе тарелку с десертами. Рядом, соприкасаясь плечами, сидят Чимин и Ёнмин. Чимин шепчет брату, что всё это напоминает сказку, на что Ёнмин коротко посмеивается, согласно кивая, и добавляет так же тихо: — Главное, что её создали мы. Юнги искренне наслаждается происходящим. Он смотрит на собравшийся семейный круг, остро осознавая, как сильно ему не хватало их общих посиделок. Он понимает, что следующий год не будет проще, потому что там будет обращение в сигм близнецов, а потом и Чонгука. А может наоборот. Может, первым как раз обратится Чонгук. Юнги пока не готов думать об этом. Ёнмин поворачивает голову, перехватывая блуждающий взгляд Юнги, и вопросительно приподнимает бровь. Он в ответ улыбается, всем своим видом показывая: всё хорошо. И, протянув руку под столом, находит ладонь Чимина. Тот сжимает пальцы в ответ, не отвлекаясь от разговора. Когда гости расходятся, Юнги сам провожает всех, буквально заставляя своих омег сесть у камина в зале и расслабиться. Вернувшись обратно в комнату, он застаёт поистине уютную картину: близнецы сидят под одним пледом, а на коленях Ёнмина спит вымотавшаяся Хана. Он присоединяется к ним и сразу же тянется за нежными поцелуями. После двух выдыхает: — С Рождеством. — С Рождеством, — одновременно отзываются Чимин и Ёнмин. Камин потрескивает, за окном, скорее всего, кружит снег — не видно, но можно додумать, а они вчетвером наслаждаются приятной тишиной.