Особый вид

— Я тоже Сейлор Мун в детстве любила. Нечаева оборачивается и ловит ухмылку на остром лице, таком заебавшемся, что казалось, эта женщина вот-вот в унитазе утопится. И Ксюша вместе с ней. Ещё чуть-чуть и точно. — Раз взяли, нужно сделать хоть одно что-то, иначе, когда мы Тихомирова слопаем, тебя некуда будет сажать, — сквозь усталость в голосе промелькнула улыбка. От одного представления, что Женю сольют в Нигерию, неизвестная становилась довольной, как кошка, и ухмылялась даже глазами. Ей уже не терпелось проглотить добычу, она жаждала этого и по-тихоньку склеивала их с Нечаевой спины тягучей смолой, чтобы разделить трепет, подтолкнуть своё главное средство к достижению цели.

«Федеральный министр Ксения Нечаева».

Ксюша подошла к ней и облокотилась спиной о подоконник, чувствуя, как в её волосы зарывается холодная, тонкая рука, вертит локоны на пальце. Нечаева не противится, тяжело вздыхает и думает-думает-думает. Работа у неё такая — сидеть на очке вечно и думать о стране этой проклятой, о жопе Тихомирова. О ней бы кто так думал, как она о Женькиной жопе всё время. Ксюша на секунду представила, что вот же он — человек, который думает о ней, хочет выбить её наверх, сидит и гладит её по головке, как мама в детстве. К слову, в детстве Ксюшу тоже особо никто не гладил, только требовали дохрена и больше, и она всё делала, чтобы образование получить, работу престижную найти, даже замуж попыталась выйти, но не сложилось вот с мужиками, как бы она ни старалась. И сейчас тоже требуют везде и всюду, и постоянно всё вокруг Тихомирова крутится, даже их отношения с этой тёткой с Площади. В какой-то момент вообще всё в Ксюшиной жизни начало происходить из-за жопы Тихомирова. — Ты забавная такая, когда думаешь, — усмешка сверху резко сбивает сумбурный поток тревожных мыслей, и Нечаева ненадолго теряется в пространстве, будто только что слезла с карусели. Пол на секунду исчезает, стены сливаются, и ей приходится проморгаться и встряхнуть плечами, чтобы прийти в себя. — Да? Ну здорово, что хоть какое-то полезное дело сделала — саму Площадь развлекла, — Ксюша развернулась к женщине и опёрлась руками о подоконник с обеих сторон от её бёдер, чуть ли не касаясь подбородком острого колена. Холодный взгляд сверху гипнотизировал, казался тёмным-претёмным под тенью белых прядей, плотно скрывающих ледяные глаза от закатного зарева, словно они могут растаять. — Ксюш, — Незнакомке нравилось обращаться к ней по имени. Нечаева заметила это случайно в их предыдущую встречу. Это знание будоражило, заставляло прислушаться к звукам: «Кс», совсем краткое, хриплое «ю», ласкающее слух, лёгкое «ш», по-змеиному скользящее сквозь смазанные ядом губы. «Ксюш…», — Расслабься. — Да как расслабиться, когда этот… — «Этого» скоро рыбы со дна будут доедать, — она с особым остервенением выделила первое слово, придавила языком и откусила голову, пока выговаривала. Хотя тон её оставался неизменно ровным и спокойным, Ксюша чувствовала эту ненависть каждой клеточкой тела. Блондинка склонилась над её лицом критически близко, практически нос к носу, вдох ко вдоху, ресница к реснице, и поглотила своими хищными глазищами окончательно. Нечаеву словно парализовало, она ощутила, как замерзает, как глубины Байкала утягивают её и заключают под вековым льдом, таким толстым, что даже солнце его не трогает. — Ты же хорошая девочка, поможешь старому другу. А то сам он, — она театрально цокнула и улыбнулась, — без тебя как без рук. Женщина щёлкнула Ксюшу по носу, спрыгнула с подоконника и молча пошла к выходу, прощаясь стуком каблуков. За годы работы Нечаева начала различать этот звук. У каждой женщины он разный, смотря к какому классу она принадлежит. Например, Зайчоночек и ей подобные мышки-норушки, которые пока ещё никто и боятся даже пискнуть, цокают каблучками быстро-быстро, неловко, громче, чем им хотелось бы: тук-тук-тук-споткнулась-тук-тук-шварк. Или такие как Инга, которые слишком много знают, поэтому не уволит их никто: они передвигаются не спеша, в своём темпе, как зажравшиеся кошки, иногда могут шаркнуть по полу, потому что ногу выше поднять было лень, а когда они спешат, то тревожно спотыкаются, как "зайчата", ибо действительно форс-мажор случился, а они и бегать-то разучились. Но есть особый вид носительниц каблуков, которые даже издалека звучат, как угроза. Их шаги, с виду обычные, как у всех, отдают особой тяжестью, волнуют подкорки души, подобно тревожному колоколу, не слышно ни одного неловкого шарканья, ни одной помехи в неизменном набате, что бы ни происходило. Эталон не терпит погрешностей. Дверь закрылась, шаги стихли, нога перестала дёргаться, и Нечаева нервно улыбнулась во все тридцать два, щурясь от солнца, бьющего по лицу даже через жалюзи. Кажется рыбка наконец завела дружбу с белой акулой. Надолго ли? Министром стать хотелось конечно, Женька подзаебал, лёг своей чугунной тушей на голову и тянет всех приближённых на дно. Ксюшу в первую очередь. Удивительно, что только она подумала об этом, так Площадь тут как тут. Говорит, мол, на тебе подружку, слушай и делай всё, что она говорит, она умная, плохого не посоветует, ты только Тихомирова топи и вопросов не задавай. И Ксюша искушается, слушает, что она говорит, анализирует всё и ждёт каждой встречи. Всё ж интереснее, чем в кругу идиотов пылиться, верно?

***

Несмотря на рабочий характер их отношений, женщине без имени нравилось отправлять Ксюше всякие нерабочие сообщения. И Нечаева всегда читала и отвечала, забывая даже об изначальной цели их знакомства. Частенько она даже ждала, особенно перед сном, что сейчас звякнет уведомление, и на экране выплывет безликое Z, расскажет что-нибудь интересное и вкинет информацию «на подумать». «Я тут скоро от скуки сдохну» — приходит ей на летучке. Нечаева закатывает глаза и мгновенно печатает ответ, отключаясь напрочь от болтовни Викентьева. «А мне что сделать? Приехать развлечь?» «Можешь. Но вечером». Вообще Ксюша думала, что они как обычно встретятся в туалете, эта женщина сначала поорёт на очередного дебила, а потом будет внимательно её слушать, кивать убаюкивающе, поглощая каждое слово. Они снова обсудят Тихомирова, Нечаеву в роли министра и спустятся до парочки бытовых проблем для разнообразия, а потом Ксюша уйдёт, закуривая навязчивые мысли одну за другой. После встреч с безымянной такие мысли обычно заполоняли голову ещё больше, поэтому перед сном электронка сменялась таблетками, а таблетки стаканом виски, чтобы быстрее уснуть и не думать, ни о ней, ни о Жене, ни о своих моральных качествах и уж тем более ни об острове. Об острове она вообще думает слишком часто. Непозволительно. Наверняка её психотерапевт уже давно отчаялся и просто деньги с сеансов вытягивает, потому что Ксюша больная на голову безнадёжно, и эта неизлечимая болезнь растёт с каждым днём в геометрической прогрессии, иначе не объяснить, какого хера она села с этой белой тёткой в машину и поехала без слов, куда она тыкнула водителю. Вот так просто. От этой женщины пахло цветочными духами, свежестью, притягательной лёгкостью, хотя видок у неё был совершенно противоположный, хотелось нюхать и нюхать. Её волосы выглядели чрезвычайно мягкими, живыми, идеальными, прямо руки тянулись потрогать, а кожа тонкой-тонкой, как у молодого цыплёнка. — Надеюсь, ты не против отеля? — Ну не к вам же домой нам ехать, — блондинка по-кошачьи осклабилась, положила ладонь на Ксюшино бедро, и та напряглась всем телом, отчего-то теряясь. — Всё нормально? — она приблизилась к её уху и нежно поцеловала. Её пухлые, слегка шершавые губы невесомо коснулись хрящиков, обволокли своей мягкостью холодный кончик уха, опаляя тонкую кожицу огнём. Нечаева только кивнула, сама потянулась к ней и напористо поцеловала в попытках вернуться к привычной позиции, неизменному стойкому образу, вселяющему в душу силу и уверенность. На удивление женщина поддаётся ей, прогибается в спине, вторя прикосновениям, дарит шанс попробовать себя, надкусить уголок десерта и прокатить на языке, заранее представляя, какой на вкус будет начинка, спрятанная в самом центре, чтобы уже в отеле, в душе, эту возможность отнять и снести Нечаевскую крепость к чёртовой бабушке. Ксюша прижалась спиной к стенке кабинки и вцепилась в мокрое плечо безымянной. Пальцы скользили под стоком воды, царапали фарфоровую кожу, чтобы не упасть — ноги подводили, подкашивались от горячей истомы, когда эта женщина обводила клитор языком. Она приподняла голову и посмотрела прямо Нечаевой в глаза, машинально причмокнув, так вкусно, что Ксюша сама ненароком облизнулась, отвечая ей. Под этим хищным взглядом она ощущала себя необычайно маленькой, серой, но при этом до безумия желанной, как зайчонок перед голодающей рысью. — Вода… Слишком горячая, — прохрипела Ксюша. Блондинка медленно поднялась с колен и выключила воду. Вторая её рука щекотала коготками ключицы, будто готовилась растерзать, и Нечаева шумно выдохнула, когда тонкие пальчики сжались на её шее. — Пойдём на кровать? — голос женщины стал ещё более сиплым, глубоким. Ксюша вздрогнула от нетерпения и обвела ногой её тонкую талию. — Здесь. Чужие пальцы скользнули к внутренней стороне бедра, обвели влажную вульву и грубо вошли, выбивая из Нечаевой весь воздух. Женщина опаляла её рот своим дыханием, дразнилась, невесомо надкусывая подбородок, Ксюша внимала её дыханию, вбирала в себя каждый выдох, словно это был единственный источник воздуха. Наверное, если бы не её сильные руки, Нечаева бы давно уже рухнула на пол, растеклась, и исчезла в сливе, но блондинка крепко вцепилась в её талию, удерживая Ксюшу, как формочка для льда. Раз толчок, два… Нечаева не сдержалась и всхлипнула, обняв руками бледную спину. Вторая нога уже еле держалась, но Ксюша не смела менять положение, чувствуя, как по всему телу разлилось тепло, внизу всё напряглось в заветном ожидании, хотелось ещё и ещё, она не могла насытиться этим чувством на грани, как и этими прикосновениями, чёткими, быстрыми, без лишней возни. Эта женщина не заставляла её ждать, не мучила, двигалась внутри, слушая её дыхание. Одна минута — и Ксюша впервые громко, несдержанно застонала, кончила и окончательно потерялась в равновесии, отдавшись чужим рукам. С этого дня каждый вечер среды и субботы проходил у Нечаевой именно так. Z писала сообщения и в другие дни, но по средам они превращались в средство для некой игры, которую она сама придумывала. Ей нравилось начинать с новостей с Площади, а заканчивать какой-то пошлостью, подписывая адрес и время. На одной из летучек Ксюша получила смазанную фотографию в белье, открыла, несмотря на суету вокруг, и разглядывала долго-долго, то приближая, то отдаляя отдельные фрагменты изображения. Сначала она жадно упивалась худыми ногами, бледно-розовой кружевной тканью, плоским животом, который так приятно целовать, когда они в отеле, но затем внимательно уставилась на фон сзади. Ей было интересно, как живёт эта женщина, хотелось разглядеть хотя бы кусочек общей обстановки, пускай не факт, что это фото из её квартиры. Взгляд маниакально зацепился за какую-то ерунду в углу, и Ксюша победно улыбнулась, игнорируя настороженных коллег. Это был отпариватель. Значит она была у себя. Почему-то знание, что у этой женщины в спальне синие шторы и укрывается она серым пледом, возбудило Нечаеву, как ребёнка. Даже когда произошла вся эта история с Тихомировской женой и списком коррупционеров, Ксюша почти не злилась, так, просто волновалась на всякий случай, но как же она ахринела, когда в одном из киосков в парке увидела его рожу вместе с женой на всю газету. «Любовь и бетон», мать вашу за ногу. — Смешное название. Будто человек сам себя в бетон закатал, — безымянная улыбалась, пока читала, подшучивала над каждым предложением в статье. Нечаева не разделяла её радости, неясное чувство тревоги скрутило кишки, даже курить не хотелось, — Да камон! Это же ты его надоумила. И в Телеграф слила тоже ты. Молодец! А Ксюше-то и гордиться нечем было, потому что чёрт его знает, кто на самом деле это говно журналистам подложил. Пока она колебалась, работа сделалась за неё. Казалось бы, лучше не придумаешь, но Нечаеву такой расклад не устраивал — как можно было пропустить такое прям у себя под носом, блять. — Только не говори, что тебя постфактум совесть замучила. Не посадят же твоего Тихомирова. Отправят послом в Нигерию, — женщина облокотилась о подоконник и мечтательно взглянула на потолок, — Вечер в хату, смерть патриархату… Наконец-то кто-то из наших в Кабмине будет, а то не могу уже с этими пиджаками пыльными, — она о чем-то задумалась, уставившись в пустоту, и Ксюша наконец закурила в попытке успокоиться. А ведь Женя всё для жены своей делал, не просто так. Наивный, тупой, как осёл, но всё-таки хороший человек, не гнильца на палке вроде всех здесь присутствующих. И Ксюше в глубине души нравилось, что он такой, потому что Тихомиров — человек, которому она всегда будет нужна, который со своей тупостью и шага без неё ступить не может. Он может умничать, влезать во всякую грязь из-за своих «гениальных» идей, но Ксюша всегда его достанет, отчитает, покажет, как надо, зная, что такая хрень ещё повторится и неоднократно. И когда Тихомиров говорил своё искренне «спасибо» или «хорошо, что с тобой посоветовался», Нечаева отходила от своей злости, готова была к новым делам.

«Завидую просто. Меня б кто так любил».

Холодные сухие пальцы переплелись с её, и Ксюша поёжилась, переводя взгляд к глазам напротив. — Поедем? — блондинка поцеловала её запястье, медленно, не сводя взгляда с её лица, — Ты сегодня порадовала меня, — Нечаева закатила глаза и убрала руку. — Сколько пафоса. В отель? — А есть другие предложения?

***

Замок щёлкнул, Нечаева открыла дверь и зашла первой, по пути собирая скомканные бумажки, сгоревший картридж, пустую коробку от фенибута. — У меня тут правда… не прибрано. — Да срать мне, — прохрипела безымянная и притянула Ксюшу к себе, поцеловала жадно, почти съедая её губы. Весь мусор с глухим грохотом выпал из рук Нечаевой, она скинула с себя пальто и сжала чужие плечи, чтобы снять пиджак. — Вы такое фото интересное скинули три дня назад. Вживую хотелось бы увидеть, а то среда пропала, — она аккуратно повесила пиджак на стул и завела женщину в спальню, в свою обитель, где она думает, спит, курит перед сном. Давно дома не была, достали отели. Нечаева села на край кровати, приглашающе похлопала по коленке, и блондинка без лишних слов сняла брюки и оседлала её бёдра. Ксюша несколько секунд просто разглядывала её лицо, гладила рёбра под жилетом, пока женщина сама его не сняла. Перед глазами открылось кружевное белое бра, в прошлый раз было чёрное, и Нечаева подметила, что в белом она выглядит совсем иначе. Вот как цвет чистоты и невинности преображает людей. — Мне на тебе белое больше нравится, — внезапно она перешла на ты, и безымянная ухмыльнулась вновь прижимаясь к её уху губами. Ей всё время нравилось так делать перед прелюдией, мол, это соблазнительно, и Ксюша не могла с этим поспорить — с её тембром голоса будоражило ещё как. — Будешь хорошо себя вести, буду в белом, — она усмехнулась, но смех её прервался шумным выдохом, когда Нечаева отодвинула ткань трусов и коснулась холодным пальцем клитора. Отчего-то сегодня Ксюша долго не могла начать, всё целовала и целовала её, игралась с рёбрами, как с пианино, массировала клитор, не набирая быстрых оборотов. На несколько секунд она отвлеклась, чтобы взглянуть на блондинку — её ясные глаза заволокло тёмной похотью, на бледной коже выступили красные пятна, она тяжело дышала и кусала губы, сжимая Ксюшины плечи, но ничего не говорила, не напрявляла, как обычно, не приказывала. Нечаева вошла в неё, сразу толкнувшись пару раз медленно и глубоко, задевая ладошкой клитор. Женщина напряглась стрункой, вжалась в Ксюшу, как в спасательный круг. Её дыхание обжигало шею, придавало уверенности, стирало реальность. Второй рукой Нечаева поддела бретельки бра и спустила ткань пониже. Она поцеловала сначала грудную клетку, а затем обвела языком упругий сосок. — Господи, Ксюш, быстрее, — вообще Ксюше хотелось растянуть удовольствие, ещё помедлить, чтобы успеть разглядеть весь спектр эмоций этой женщины, ощутить её человеческую слабость в своих руках, насладиться обворожительной похотью, но всё же послушалась, ускорила темп. Сиплые, низкие стоны звенели в ушах, даже когда всё закончилось и они устало легли на кровать. Даже когда женщина ушла курить, Нечаева ощущала её дыхание и руки, царапающие спину под футболкой. Она бесцельно смотрела в потолок, выпуская сладкий пар. Мыслей в голове не было. Ксюша сняла с себя одежду, накинула халат и вышла на балкон. Худощавый силуэт в одном только пиджаке сгорбился над перилами, сигаретный дым замысловато извивался в воздухе, растворялся в темноте, как призрак, напоследок врезаясь в ноздри едким запахом. — Не холодно нагишом? — Ксюша встала рядом, опёрлась спиной о перила и уставилась на опустошённое лицо, не выражавшее уже ничего, даже надменности. Она аккуратно взяла её руку, поднесла сигарету к губам и затянулась, выпуская дым чуть ли не в глаза безымянной, но на неё так и не обратили никакого внимания, только губы мимолётно дрогнули и вновь заледенели. — Что дальше будешь делать? — В смысле? — Ну ты же на этом не остановишься, нужно ещё попотеть, чтобы идиота этого слить, — разочарование разлилось в груди жгучей, тяжёлой жидкостью, будто нефть, Ксюша застыла в замешательстве, не заметив, как исказилось её лицо. Опять Тихомиров, сука, пуп Земли, — Надеюсь, ты уже придумала что-нибудь? — женщина подошла к ней ближе и погладила пальцами щёку, ласково-ласково, от чего на душе стало ещё хуже, — Уютно у тебя тут, кстати. — Придумала-придумала… куда денусь, — безучастно пробурчала Нечаева, смотря куда угодно, но не на её лицо. Блондинка кротко поцеловала её, но Ксюша не ответила, завязала халат потуже и ушла назад, в спальню. От сигарет тошнит просто. Да и от своего положения тоже.