Крах

— Уже уходите? — Нечаева не спеша завязала халат и облокотилась о дверной косяк, скользя взглядом по спине своей гостьи. Она ничего не ответила, только кивнула, накинула на себя пиджак и протёрла пальцем кончик белых туфель, — Часы забыли, — Ксюша подошла к ней и положила часы в карман её пиджака, смахивая второй рукой невидимые пылинки с плеч. — Спасибо, — блондинка поцеловала её в щёку, помахала рукой и исчезла за дверью. Это произошло так быстро, что Ксюша даже не успела распробовать этот непривычно житейский, бытовой момент, коих у обычных людей много, но ни эта женщина, ни Ксюша, ни уж тем более их отношения никак не вязались с чем-то подобным. Они были другими, странными, отстранёнными, лишёнными бытовой нежности. Впрочем, никакого быта у них ведь не было, но сегодня они как настоящая пара одновременно встали, Ксюша проводила её на работу, пригладила пиджак и получила прощальный поцелуй в щёку, будто блондинка вернётся сегодня вечером. Чёрт его знает, почему Нечаева зациклилась на такой ерунде, но это замечание вызвало в её голове лёгкий диссонанс, чувство, что так не должно быть. Их с безымянной отношения вдруг стали новой константой в жизни Нечаевой. События с бешеной скоростью сменялись одно за другим, в работе происходило всё больше дерьма, даже с сотрудниками в последнее время творилось чёрти что, и только у их дуэта всё было стабильно — регулярный секс, попытки Ксюши узнать эту женщину, хлёсткое игнорирование в ответ, перевод темы, работа. Только изредка, когда блондинка в одиночестве уходила курить или Ксюша заставала её спящей, в этой беспроигрышной системе можно было заметить лёгкий сбой, замыкание, при котором Нечаевой жгло в солнечном сплетении и коротило в груди, потому что в такие незначительные моменты эта женщина становилась другой. Просвет чего-то настоящего ненадолго проскальзывал сквозь её неизменно толстые доспехи, но тут же гас, таял прямо на глазах, оставляя после себя горькое послевкусие. После истории с Аляской таких моментов стало меньше, как и их встреч. Это, пожалуй, единственное их развитие за последние три месяца. — Да что я-то могла сделать?! — Ксюш, мне пиндосы все телефоны оборвали. Тихомиров твой Третью Мировую чуть не устроил! — женщина угрожающе склонилась над ней скалой и сжала её плечо почти до хруста, — Ты вообще нахрена там сидишь над ним, блять, — её тихий голос криком звенел в ушах, выбивал из колеи. — Руку уберите… — блондинка как опомнилась, отпустила её и с сожалением вздохнула, потирая глаза. Никакого «извини», никакого «у меня был тяжёлый день», но Ксюша услышала в этом вздохе нечто большее, что нельзя произносить вслух. Она испугалась. Безымянная не могла больше ждать, давила, прессовала Нечаеву всем своим весом, чтобы она хоть что-нибудь сделала, а Нечаева не могла. Не могла и не хотела, потому что одна только мысль, что она выйдет из привычного состояния белки в колесе, сядет смирно с кучей пыльных дядек за одним столом и теперь вечно будет на виду под сотней микроскопов, вводила её в тревогу, пугала, как самый страшный сон. Сливаться на полпути уже не вариант, и Ксюша просто плыла по течению, пытаясь разорваться на два берега, чтобы «и нашим, и вашим», пока блондинке наконец-то не надоест всё это шапито и она не выкинет Нечаеву, как использованный гвоздик. Тогда-то всё и станет, как раньше. Обязательно. А пока Нечаева ходит на работу, плавает в беспросветном и уже привычном дерьме, которое только она может разгрести, ходит и оглядывается в ожидании, что вот-вот что-то случится. Ещё немного и точно. Хрен знает что и когда, но обязательно произойдет.

***

— Ксения Борисовна, Ксения Борисовна! — Инга в панике подбежала к Нечаевой, спотыкаясь на своих шпильках, как на ходулях. Ну вот, ещё на работу не успеваешь прийти, а уже пиздец назревает. Она протянула ей какую-то крохотную фиговину, и Ксюша в ступоре нахмурилась, — Служба безопасности нашла на коммутаторе. Сказали, что это прослушка ФСБшная. А вот и «что-то». Свершилось. Нечаевский мозг мгновенно включился, завёлся, загрохотал, затараторил, пытаясь вывести единственно верный ответ на гору вопросов. Возмущения Тихомирова сбивали с мыслей, лепет Инги тоже. Она кинула взгляд в сторону, на Скворцову — та и бровью не повела, тоже молчала и думала-думала-думала. Этим она и выбивалась среди других сотрудников — она хоть иногда думала. Ксюша закрылась с Женей в кабинете и уставилась задумчиво на устройство, не зная, что и думать. Площадь постаралась. Точно Площадь. — Я вообще-то честный человек! — с каждой секундой истерия Жени волнообразно усиливалась, он взял прибор из рук Нечаевой и прокричал в микрофон: «Мне скрывать нечего!» — Жень, помолчи. — Кому эта хренотень могла понадобиться, Ксюш, мы ж ниче такого не делаем, — вот именно, что мы ниче не делаем, подумала про себя Ксюша и прикусила язык. Россия хоть и большая, но бюджет её, к сожалению, обратно пропорционален размерам. — Ну… видимо кое-кто питает к тебе особенный интерес. Нечаева уселась на стол, тыкнула на диалог с Z в закрепе и быстро отправила сообщение, мол, срочно надо встретиться, я уже еду. Сегодня вторник, значит, эта женщина точно не занята, Ксюша подорвалась и вышла из кабинета, игнорируя все распросы. Она всё уладит. До Площади доедет и решит вопрос. «Что такого срочного произошло прям с утра?» — 11:05 А ты будто сама не знаешь — пронеслось в голове. Нечаева заскочила в машину, перевела дух и выпила таблетку на всякий случай, чтоб не разнервничаться, если что. Пока она думала об этом инциденте, разглядывала прослушку, она подумала, что нет, такая дешевизна не в стиле этой женщины, даже не в стиле Площади. Они любят красиво, изящно, и чтобы салюты в конце, и десерт. Это кто-то другой, но у Нечаевой даже предположений не было, шестерёнки заели в голове, заскрипели не в силах совершить новый оборот. Нечаева добирается быстро, либо ей только так показалось, пока она отчаянно думала, влетает в вечно тихий, пустой туалет. На Площади туалет вообще являлся поистине уникальным местом — в самые ответственные моменты он всегда пуст, никто никогда не заходит и не беспокоит их, словно у всех в этом здании существовала некая договорённость, что туалет на третьем этаже служит секретной переговорной, и простым смертным туда категорически нельзя попадать — живым не вернёшься. Ксюша уселась на излюбленный подоконник и протянула блондинке прослушку. Та и бровью не повела, приняла устройство, невесомо скользнув подушечками пальцев по её сухой коже. — «КЗУП три-шестнадцать»… — Служба безопасности нашла на коммутаторе. Сказали, что такие только у ФСБ и… — она протягивает «и» до интонации намёка, на всякий случай, мало ли что, но слышит в ответ лишь усмешку, искреннюю, без притворства. — Я тебя умоляю, в любом киоске купить можно. Они дурацкие, звук съедают, мы потому ими и не пользуемся, — блондинка скучающе пожала плечами и вздохнула. Наверняка такая глупая причина для кипиша её разочаровала. — А в теории… кто нас может прослушивать? — Нечаева борзеет, задаёт вопрос в лоб. Эта женщина должна знать. С высоты её трона видно всё, даже то, что спрятано за Площадью, замуровано под листиком, как что-то неважное. — Ксюш… Я что-то уже запуталась в природе наших с тобой отношений, — женщина расслабленно закинула ногу на ногу, тягучее змеиное «ш» снова прокатилось мурашками под кожей Нечаевой, лаская слух. Она изумлённо дрогнула, замерла вместе с воздухом, когда возникла пауза, — Уговор в феврале какой был? Мы вместе сливаем твоего Тихомирова, ты министром становишься, у меня подружка в Кабмине. А на деле что? Нечаева закатила глаза и отвернулась, приковывая всё своё внимание к белоснежной плиточке на полу, где чернело её собственное отражение, расплывалось по абсолютной белизне от каждого движения, подобно кляксе в чистовике. Ксюша прикинула, что лучшая стратегия в такой ситуации — молчать в тряпочку и не высовываться. Как это обычно и случалось, все причинно-следственные связи женщина сама додумает. — Я пойму, если ты к нему прикипела душой. Жалко тебе его… ну, по-женски, — наигранный полушёпот сладко соскальзывал с её губ, отравлял воздух медленно-медленно, а затем резко долбанул кувалдой, оглушил так, что у Нечаевой действительно зазвенело всё, голова закружилась от одной только фразы.

Или тебе на вторых ролях норм?

Ксюша обернулась к ней, поджала губы, безмолвно соглашаясь, но блондинка не смотрела на неё, разглядывала микрофон на прослушке, перебирала её в руках, как девочка новую игрушку. — Только если так, — она бережно, тихо положила устройство рядом с Нечаевой, смотря точно в глаза, медленно провела пальцами по проводкам, и всё это так близко, что Ксюша легко могла бы накрыть её тонкую руку своей и сжать до хруста, — Со своими проблемами… сама разбирайся. Хрупкий союз Нечаевой с Площадью потерпел ожидаемое крушение. Только Ксюша не думала, что всё будет так быстро. Не думала и о том, что ощущаться это будет так, словно её бросили. Безымянная спрыгнула с подоконника, взяла свою книжку и телефон, будто собранный чемодан, и ушла, легонько хлопнув дверью.

Тебе и на вторых ролях норм.

***

В принципе в жизни Нечаевой ничего не поменялось, она всё так же существовала в однообразном маршруте дом—работа—дом—психолог—работа, только вечера среды и субботы отныне стали ощущаться непривычно одинокими, но она не жаловалась — раньше ведь жила как-то. Всё было нормально до момента, когда Женя резко пропал и по всем ведомствам разнеслась весть о какой-то «Группе Тихомирова». Всё было нормально, пока устойчивый мирок Ксюши не затрясло в панике от осознания, что вот сейчас его не станет, и мирок этот тоже разрушится к хуям, потому что у Нечаевой ничего больше не осталось в жизни, только один единственный фиксатор, держащий хоть какую-то стабильность. Если его где-то прирезали, значит, Ксюша встанет под микроскопы, значит, выйдет из тени, взвалив на себя целый кусок этой громадной, неподъёмной страны, габариты которой хрен пойми зачем вообще существуют, кому они блять нужны такие здоровые. Этого нельзя было допустить, нет-нет. А если откажешься от такой чести, вообще из МПП попрут ведь, либо дадут какого-то хера старого, который хлеще Тихомирова исполнять начнёт, потому что под Нечаеву так не воспитан; начнёт своевольничать, красть похлеще Ксюши и, не приведи Господь, думать. Такого счастья ей не надо было, спасибо. Нечаева искала этого идиота везде, подняла всех, даже написала той-самой-женщине, хотя в последнюю их встречу та явно была… не в духе. В таком состоянии Ксюша ещё никогда её не видела — нервный припадок, как он есть, истерика на грани срыва, с которой она сама часто сталкивалась, когда жали со всех сторон, но на этом человеке уязвимость выглядела, как невозможное явление, в неё не хотелось верить, Ксюша даже не смогла до конца переварить происходящее, не распробовала новый образ до конца и выкинула из головы, словно ей это и правда приснилось. Своих проблем, блять, и так выше крыши. И безымянная, не поверите, ответила почти сразу, отправила сухое «приезжай», не задавая вопросов, как любила делать раньше. Ксюша даже подумала, может она чаты перепутала или согласилась, потому что хочет всадить ей пулю в лоб без лишних свидетелей. Когда она наконец снова оказалась на Площади, то остановилась около входа на всякий случай, прислушалась и не прогадала — мужской низкий лепет прервался разъярённым рычанием блондинки, она ревела сквозь зубы, метала молнии. — Откуда у тебя мама?! Ты — мент, вас на грядке выращивают. Все нахуй пошли отсюда! Здоровые дядьки в погонах строем выбежали из туалета один за другим, первый страдальчески стонал, второй — вытирал пот с покрасневшего лица, прикрывая слёзы, третий — и вовсе трясся, как осиновый лист. Ксюша окинула их ошарашенным взглядом, осторожно вошла в туалет и приблизилась к напряжённой женщине, пытаясь сдержать лицо холодным и собранным. Блондинка согнулась пополам, упёрлась руками в раковину всем своим весом. Сейчас она выглядела намного старее, чем обычно, черты её лица заострились, потемнели, кожа стала белой-белой, холодной как у мертвеца. — Случилось что? — Нет, я просто так здесь ору. Для собственного удовольствия, — женщина вскинула голову и впилась своими огромными глазами в Ксюшино отражение. Она говорила о каком-то трупе, о реке, о том, что на Площади ебический кипиш подняли. Кого-то утопили. Кого-то важного. — А… кого утопили? — Ты что, новости не читаешь? — блондинка уставилась на Нечаеву, как на дуру, выждала, пока до неё дойдёт, но чуда не случилось, и она продолжила, — Раневский. Аж отлегло. Ксюша выдохнула, прикрыв глаза от облегчения. Тихомирова Площадь не трогала, ещё найти можно. Безымянная, казалось, вообще забыла о существовании Ксюши, говорила о Саратове, будто сама с собой, жаловалась на бунты, и что ей даже ВРИО некого назначить, потому что не едет никто. Нечаева наблюдала за её мимикой, импульсивными жестами, и вдруг подумала, почему она сразу не догадалась, какая бурлит жизнь под этими льдами, сколько эмоций и слов могла использовать эта женщина, заполняя собой пространство, Ксюша же — почти всегда молчала, слушала хриплый голос, внимала ему. Сейчас её всегда выверенная, спокойная речь была похожа на сплошной сумбур, хаос из мыслей вслух. — Точно, твой Тихомиров же Саратовский! — блондинка радостно хлопнула в ладоши и улыбнулась, — Сложился пасьянс. Здорово, что ты зашла! — она резко опомнилась, изменилась в лице, словно вернулась из какого-то забытья, — а ты кстати чего зашла? Соскучилась или по делу? Нечаева поджала губы и замотала головой, не зная, что теперь сказать. Она смотрела в сторону, считала зачем-то плиточки на полу, тишина душила её, «соскучилась» сдавливало нутро, словно змея. Ксюша уже и не помнила, что конкретно хотела спросить, какое у неё было дело — чужая ледяная рука потрогала её волосы, коснулась щеки, и крохотный кусочек почвы под её ногами треснул, откололся и канул в раковину. Следом откололся и второй, и третий, безымянная склонилась над её лицом, обжигая губы своим дыханием, и Ксюша как ошпаренная отвернулась, отодвинулась от её рук, чуть ли не теряя равновесие. Ситуация пиздец, не иначе. — Понятно, — блондинка закусила губу, расправила плечи и выдохнула, возвращаясь к своему привычному, спокойному виду, черты её смягчились, она быстро отвернулась и прошла к окну, пряча плескающееся в глазах разочарование. Этого не было — читалось в её вальяжной, львиной походке, и Ксюша бесшумно выскочила за дверь, подтверждая. Этого не было.

***

Когда Тихомиров нашёлся, Ксюша не ощутила ожидаемой радости. Сказал, мол, я еду в Саратов, и поехал, несмотря на Ксюшины протесты. Снова наплевал на её мнение, да что ж такое-то. В последнее время все от рук отбились. Он уехал без неё, решения начал принимать сам, и почва под ногами раскололась ещё хлеще, когда Нечаева без дела начала возвращаться домой. Работать не было смысла, без неё и так, вон, ахуенно справляются. Пару раз она появилась в МПП, пыталась дозвониться до Жени, но в блядском Саратове связи нет нихера, не может она с ним связаться. Честно говоря, Нечаева уже Женю похоронила, зная прекрасно, какой в области трешак творится. У Тихомирова мозгов столько нет, чтобы рулить. Но при этом с ней никто не пытается связаться. Никто не передаёт ей весточки, новости, про неё забыли, даже Скворцова. Вот так просто, блять. И Ксюша перестала ходить на работу. Мысли травили её, она лихорадочно просматривала новости в надежде увидеть живого Тихомирова, не могла спать, думала-думала-думала, как всё уладить — вдруг он не справится. А он не справится, естественно. Ксюша-то здесь, а он там, ещё и дочь свою притащил. Пока она смотрела телек во все глаза, телефон зазвонил. Ксюша кинулась к нему, подумав, что вот же, нашли с ней связь наконец-то, но на экране высветилось Z. Нечаева не ответила, только поправила телефон, чтобы лежал ровненько на одном уровне с таблетками и не мозолил глаза. Ещё звонок — Ксюша нахмурилась и тревожно заходила по комнате. Отвечать она не собиралась и просто сбросила. Но эта женщина позвонила ещё и вечером, но уже не по телефону, а в дверь. Нечаева застыла в коридоре, смотря в глазок, как дикий, зашуганный зверь. Ей было некогда, нет, не сейчас. Она думала, она была занята. — Ксюш, дверь открой, давай без драм. — Я не могу с Тихомировым связаться, всё. Ничем помочь не могу, — блондинка ничего не ответила, но продолжила упрямо стоять, смотря прямо в глазок. Что-то в ней было не так… выглядела как-то по-другому. Нечаева открыла дверь — точно, одета в другое, в обычное. Без строгого костюма, в голубой рубашке, в бежевых летних брюках, она ощущалась совершенно другой женщиной, стандартной, обычной, каких ходит дохрена по улице, даже во взгляде будто бы что-то поменялось, — Проходи. Ксюша метнулась на кухню и быстро сложила карту России вместе с исписанными листами, запихнула на холодильник и только потом завела гостью. Ещё ей не хватало, чтобы всё то новое, что она умудрилась сегодня придумать, тоже испоганили. Она поставила чайник и упёрлась в столешницу всем весом, выставляя острые локти в стороны. Вдруг она подумала, что сейчас она как никогда похожа на эту женщину. Не только жестами, но и остротой черт, синяками под глазами, маниакальными мыслями только о работе. Ксюша уже ощущала этот холод под кожей, принадлежащий не ей, но кажущийся уже таким родным, чувствовала, что она почти стала этой женщиной, а эта женщина стала ей, как они вскрыли друг друга, отворили двери где-то в районе груди и разошлись друг в друга, как по разным комнатам. Чужие руки развернули Нечаеву, с силой усадили на столешницу, в глазах начало предательски жечь то ли от того, что она больно ударилась локтём, то ли от того, как на неё смотрели. Безымянная никогда ещё так не смотрела на неё, с такой осознанной жалостью и злостью. Даже когда у неё была истерика из-за «Голоса» и новостей о группе Тихомирова, она смотрела слишком расплывчато, неясно, больше в себя, чем на мир вокруг, как все люди в этом состоянии. Но сейчас каждая эмоция была направлена строго на Ксюшу, они проникали сквозь её глаза, таяли, как льдинки в кофе и по венам поднимались к сердцу. — Ты его туда отправила. — Не я, — блондинка тыкнула пальцем вверх, указывая, что есть люди и повлиятельнее, у которых и руки длиннее, и слово твёрже, — Там и без меня злодеи найдутся. — Пиздец, — Нечаева не могла больше вот так пялиться на неё и отвернулась, прикрыв лицо рукой. Горячий шёпот обжёг шею, ладони на бёдрах сжались до больного приятно, и Нечаева закусила щёку, чтобы не дай бог не засмеяться от этого абсурда или не расплакаться, что выглядело бы ещё хуже. — Ты знаешь, что я хотела тебя спасти, я хотела… — женщина поддела резинку Ксюшиных штанов, аккуратно, словно спрашивала разрешения; Ксюша ничего не запрещала ей, не противилась, и она стянула с неё вещь, заботливо вешая на стул. Торопиться ей было некуда, — Но оказалось, что я в людях не разбираюсь, Ксюш. Нечаева не хотела видеть никакую новую эмоцию на её лице, не хотела рушить её устойчивый образ ещё больше, видеть печаль, страх или, самое ужасное, отчаяние, закрыла глаза и поцеловала. — Ксюш… — Молчи, — они целовались так странно, жадно, будто никогда раньше этого не делали. Ксюша развела ноги, требовательно сжала ими чужую талию, — Без прелюдий давай. Женщина скептично взглянула на неё, вошла медленно-медленно, затем чуть быстрее, наращивая привычный обеим темп. В этот раз они не жались друг к другу, как обычно, не искали тактильности, только пялились глаза в глаза, искали в этом контакте каждая своё, пока Нечаева не сдержалась и снова не притянула её для поцелуя. Она не могла больше плавать среди ледников, замёрзла, выбилась из сил и обняла безымянную руками, как спасательный круг. Грубый толчок, ещё толчок, большой палец надавил на клитор, и Нечаева беззвучно кончила, закусывая губу почти до крови. Оргазм получился неяркий, Ксюша ощущала себя больше, как перезаряженный пистолет, чем как женщина после секса. Она обессиленно опустила ноги и отлипла от блондинки. Слова не находились, только мысли о карте России на холодильнике путались одна с другой, переплетались вместе с чужими касаниями. — Тебе пора, — прошептала Нечаева. — Да, — безымянная выключила давно вскипевший чайник, вручила Ксюше её штаны и исчезла, словно и не приходила. Нечаева встала и снова достала карты и записи. Она вынесла из кухни стол, стулья, кинула на пол охапку чистых листов, новых ручек, развернула карту и уселась на пол, глубоко задумавшись, но мысли и слова не складывались в единое целое, когда она хваталась за одно, другое ускользало. Тогда Ксюша принялась писать, исписывать листы случайными мыслями, лишь бы не упустить чего-нибудь. Почва под ногами рассыпалась окончательно, и кусочка целого не осталось, всё потонуло под горой бумаги.