Здравствуй, Катя

— Предательница! Сука! Я вас всех убью, блять, отпусти меня, отпусти! — Ксюша укусила санитара при первой возможности, тот заорал так, что аж ухо заложило. Ей, кажется, что-то вкололи, всё зазвенело пуще прежнего, стало медленным. — Ксения Борисовна, вам помогут! — Я тебя первой душить буду, крыса ты мелкая, ты поняла меня?! Ты поняла?! — Нечаева не чувствовала ничего кроме чистой ярости, она готова была кромсать, драться, если бы её не держали, то наверное Скворцову по кусочкам бы пришлось собирать, — Эту страну грёбанную сжечь нахуй надо! Сжечь, слышишь меня, дура?! — Как вы себя чувствуете, Ксения? — Нечаева безжизненно уставилась на врача и отвернулась. Говорить было тяжело, успокоительное тормозило вообще всё, начиная с движений и заканчивая мыслями. Только иногда, когда лекарства попускали, она могла попытаться представить в голове море, тёплый песок, остров. Её остров, Святой Ксении. Мечты об острове успокаивали её раньше, но позже утратили свою актуальность. Непонятно почему, но пребывая здесь, Нечаевой нравилось думать именно о нём, о других вещах она вообще старалась не вспоминать, да и не получалось особо. — Нормально. — Кусаться больше не будете? — врач усмехнулся, записывая что-то в блокнот. Ксюша только головой помотала еле как, не в силах шевелить отяжелевшим языком, — Ну тогда дозу сбавим, раз вам уже лучше, — он похлопал по коленкам и бодро встал. Врач не обманул, действительно за пару дней мысли стали яснее, Нечаева всё чаще могла представлять в голове картинки, ощущала себя живее, легче, могла даже отрефлексировать некоторые воспоминания. Женя теперь казался каким-то неважным, блеклым, словно растерял всю свою краску в глазах Нечаевой. Всё равно она уже в дурку загремела, какая, блять, разница. Ну а на Скворцову смысла не было обижаться — всё равно волшебным словом она бы ее не исцелила, верно? Через неделю Ксюшу начали выпускать из одиночной палаты, она смогла посещать общую комнату отдыха, где стоял телевизор и шахматная доска для всех вменяемых, и в целом, она в какой-то момент начала ощущать себя, как в санатории, если исключить истошные крики в соседнем корпусе, где лежали совсем плохие, и периодические истерики новоприбывших, которые успокаивались уже через пару дней, вкуривали че к чему и не высовывались больше. Иногда, в периоды особой тоски, Нечаева спрашивала у врача, не планируются ли к ней посетители, не звонил ли кто, не спрашивал по поводу неё, и на каждый такой вопрос получала сочувствующее «нет». «Нет и нет» — прилетало каждую пятницу, когда ко всем приходили родственники, друзья, а к Нечаевой никто. Успокаивало только то, что она здесь не одна такая лежала — было здесь несколько забытых стариков и злющая тётка с запущенным ОКР — видимо её боялись не только пациенты, но и вся её семья, ей не звонили даже, из-за чего она каждую неделю рвала и метала, выкрикивая на всех оскорбления. Ксюша такую злобу, конечно, не разделяла — не на кого было обижаться, злиться, некого было ждать. Только работа с ней осталась и воображаемый остров, который она всё чаще начала лелеять перед сном, особенно в одинокую пятницу. В одну из таких бессонных пятничных ночей, Ксюша услышала какую-то суету под дверью, топот врачебных тапочек, обеспокоенные голоса и жалобные, тихие стоны какой-то женщины, явно невменяемой. — Так, короче, я подозреваю параноидальный психоз, но вы её тут сами досмотрите. Екатерина Владимировна Зуева, сорок лет, в машину загрузили с боем, — зачитал санитар и зашептал что-то невнятное, от чего все за дверью шокировано ахнули. — Прям оттуда? — Да, так что ждите, вам позвонят утром с верхов. Нежнее с ней будьте, хотелки исполняйте, я вас предупредил, — голоса сотрудников стихали, терялись дальше по коридору, и через минуту всё снова стихло, только слышно было за стенкой тихие хрипы, несвязное «где я», прерывающееся ласковым голосом молоденькой медсестры — «в больнице, тише-тише, вы в больнице, с вами всё хорошо».

***

Утром Нечаева вскочила с кровати и первым же делом влетела в коридор, прислушалась к соседней двери в надежде хоть что-нибудь услышать, но в палате было тихо. Пациентка либо вырубилась, либо её перевели, раз она такая задница важная, как сказал санитар. Пожав плечами, она спустилась по лестнице и вышла на задний двор подышать перед завтраком, пока процедурами не задолбали. Нечаева на ходу собрала волосы в хвост, спрыгнула с крыльца и остановилась резко, как вкопанная, не веря своим глазам. Озноб сжал кожу, голова закружилась, она никак не могла проморгаться, развидеть белый образ перед собой. А может это вообще была не она. Да нет, не могла это быть она, нет. Ксюша подошла к женщине в инвалидной коляске и села на корточки, заглядывая в её осунувшееся лицо, не выражавшее ничего, кроме страшной пустоты. Её аж триггернуло — неужели и она такой была пару недель назад? Она потрогала мягкие, знакомые на ощупь волосы, коснулась нежной кроличьей кожи, проведя пальцами по её ладошке. Женщина слабо сжала её руку в своей, и Нечаева почувствовала на своей коже горячую, одинокую каплю, случайно сорвавшуюся с тающих на чужом лице озёр. Екатерина Владимировна. — Здравствуй, Катя, — прошептала она и погладила блондинку по коленке, растерянно поджав губы, — С Беларусью не задалось?