Глава 31

Дверца летнего душа со скрипом распахнулась, и Столас шагнул наружу, словно актёр, покидающий сцену в самом разгаре третьего акта. Хлопок пластиковой занавески по плечу Блица был почти символичным — холодный, мокрый и исполненный недовольства. Всё, как он заслужил. Летний душ, сколоченный из досок с изображением каких-то цветов, всё ещё журчал позади, оставляя тёплую паровую вуаль. Воздух вокруг был влажным и липким, и Блиц, чертыхаясь, выполз наружу, словно кот, не по своей воле искупанный в тазу. Столас уже стоял у дорожки. Он выглядел так, будто этих "водных процедур" и вовсе не было. Щелчок пальцев — и его волосы высохли, а аккуратный костюм, сшитый заботливыми руками Лин, снова выглядел будто только что отутюжен. Ткань светлая, с вышивкой в виде колосков, немного наивная, немного комичная — и абсолютно не его стиль. Но он носил её с такой же гордостью, как будто это был королевский мундир. Блиц, напротив, выглядел как мокрая половая тряпка. Его тёмная футболка прилипла к телу, подчеркивая спортивную фигуру. По рогам стекал вода, а штаны тяжело тянули вниз. Один кроссовок чавкал, второй издавал странное поскрипывание, как будто в нём застряла жаба. — Серьёзно... — проворчал Блиц, отжимая хвост. — ...ты даже в этом костюмчике умудряешься выглядеть как парень с обложки. Столас не ответил. Его молчание было не театральным, а сдержанным. Он стоял с прямой спиной, руки скрещены, взгляд устремлён в пространство, где, вероятно, должна была находиться его самооценка. — Оу-оу. — Блиц подошёл ближе, по пути спотыкаясь о ведро и старательно делая вид, что не споткнулся. — Это та стадия молчания, где ты злой, но ещё не решил, как именно хочешь меня морально уничтожить? Никакой реакции. Блиц скосил взгляд на Столаса, который продолжал стоять с лицом, в котором одновременно читались терпение, злость и... странная печаль. Всё это вкупе раздражало Блица так же, как и заводило. Он шагнул ближе, чавкая кроссовками по земле, и, прищурившись, выдал: — Надо было тебе не холодный душ вызвать, а душ из красного вина. Может быть тогда б ты был посговорчивее. Столас не ответил. Только выдохнул — медленно, сдержанно. Он повернулся к Блицу лицом и, впервые за весь разговор, посмотрел прямо в глаза. — Всё продолжаем шутить? Тон был спокойный. Даже слишком. Без гнева, без театра. В нём не было остроты, но была оголённая сталь. Так говорят не те, кто кричит. Так говорят те, кто уже устал. И этот спокойный вопрос пробил броню Блица куда сильнее, чем крик или упрёк. Он замер. Даже дурацкая ухмылка, заготовленная для следующей реплики, медленно сошла с лица. Столас смотрел на него не как на врага, не как на дурака. Он смотрел... как на беса, который опять делает вид, что ничего не происходит, когда на самом деле всё рушится. Блиц почесал затылок, вода со лба попала в глаз, он чертыхнулся и наконец пробормотал: — Не... не совсем. Просто... если не шутить, то что тогда делать? — Говорить. — спокойно сказал Столас. — Обсудить, услышать наконец. Понять, что делаешь мне больно. Что я не просто картонная декорация, которую хочешь —поставил рядом, не хочешь — выкинул. Блиц нахмурился, откинув мокрые руки в стороны. — Да не отношусь я к тебе так! — он сказал это слишком резко, почти с обидой. — Чёрт, Столас, я вообще не думаю о тебе как о чём-то временном или ненужном! — Не думаешь? — Столас вскинул брови, его голос остался ровным, но в глазах мелькнуло что-то острое. — А как насчёт того вечера у тебя в офисе? Когда я тебя просил отдать, на секундочку мой Гримуар, а ты начал кричать на меня, что я рушу тебе бизнес. Хотя я предложил тебе деньги, что б ты не ушел в минус, потому что понимал как для тебя это важно! Блиц отпрянул чуть назад, будто Столас плеснул в него ещё одно ведро воды. Он замолчал. — Или помнишь? Как ты позвонил мне в 3 часа ночи пьяный и попросил помощи, так как врезался своей машиной в статую Люцифера в парке на Гордыне? Я тебе тогда и слова плохого не сказал, наоборот помог, лишь когда полиция уехала попросил тебя больше так не делать. А ты, вместо "спасибо", сказал мне закрыть рот и не читать морали! Блиц отвёл взгляд, его губы сжались в тонкую линию. Он молчал, но Столас не остановился. — А как ты меня изнасиловал? Забыл уже?! — голос Столаса дрогнул. Он не кричал. Наоборот — это прозвучало слишком тихо. Почти как признание, которое никто не должен был услышать. — Я был вымотан, на меня все навалилось — семья, работа, обязанности....И ты был единственным кого я очень хотел увидеть. Я не хотел секса... Я просто хотел, чтобы кто-то выслушал меня, побыл рядом... Он резко выдохнул, отводя взгляд. Его пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. Щёки вспыхнули не от стыда, а от того, как сильно он сдерживал себя. — Я думал, что ты поймёшь. Что увидишь, что мне плохо. Что мне хочется понимания. Присутствия. Поддержки... Он всхлипнул, быстро провёл рукой по глазам. Но слёзы всё равно потекли. По щекам, по уголкам рта, по подбородку. Он начал упрямо их вытирать — жестко, почти зло, словно пытался стереть сам факт своей уязвимости. Блиц смотрел на него с потрясением. Его лицо побледнело. Он сделал шаг вперёд, будто хотел дотронуться, но остановился. — А ты даже не пытался услышать меня. — прошептал Столас. — Ты решил что это игра. Решил что я таким образом вымаливаю от тебя секса. Тебя не остановил ни мой крик.... Ни мои попытки оттолкнуть тебя.... Ни мои слезы.... Ты просто пришёл, сделал что по твоему мнению было нужно, и ушел. Блиц стоял, не шелохнувшись. Слова Столаса, сказанные почти шепотом, прозвучали громче любого крика. Они провалились сквозь кожу, оставили след — щемящий, почти физический. Всё внутри сжалось, как будто кто-то скрутил его изнутри в комок. Он хотел что-то сказать. Что угодно. Хоть какое-то слово, движение — привычную насмешку, защитную ухмылку, глупую фразу в духе "да ты драматизируешь". Но даже язык не шевелился. Воздух стал вязким. Он понял, о каком дне говорит Столас. Понял сразу — как только слова прозвучали, как только в голосе появилась эта лёгкая надломленность, почти тень — не отчаяния, нет, а... разочарования. Усталости. И чего-то очень личного, что до сих пор между ними не всплывало. И Блиц замер. Ощущение было странным. Не как удар. Не как щелчок по нерву. А как будто внутри него медленно и уверенно распахнулась дверь, которую он долгое время не хотел открывать. Всё, что было спрятано, забыто, вытеснено и оправдано словами "так надо", "так проще", "так безопаснее" — теперь стояло перед ним, покрытое пылью, но до болезненного узнаваемое. Он тогда ушёл от Столаса, не оглянувшись. Не спросив, как тот себя чувствует. Не обняв, не улыбнувшись — просто захлопнул за собой дверь. Даже с облегчением. Смешно, как хорошо он это помнил. Не потому что вечер был особенным — наоборот, потому что в тот момент он был уверен, что сделал всё "правильно". Так, как нужно, чтобы никто ничего не ждал. Чтобы не дать повода, не перепутать роли, не начать... надеяться. Он был доволен собой. Даже горд. Он ведь не остался, не провёл ночь с ним. Не сидел за бессмысленной беседой. "Профилактика от привязанности" — как он это называл в уме. Только вот теперь — стоя в тишине, под вязким воздухом деревенского вечера, с каплями воды, скатывающимися по затылку, в пропитанной сыростью футболке, которая холодила спину — он чувствовал себя не защищённым, а выставленным на показ в зале суда самого Сатаны. Он вспомнил, как позже, гораздо позже, когда Столас начал появляться не только в его жизни, но и в его мыслях — мягко, почти незаметно — он вспоминал тот день и осознал, что тогда поступил как последняя тварь по отношению к тому, кто всё это время просто просил побыть с ним рядом. Но Блиц решил не поднимать эту тему. Потому что попросту не знал, как. Что он мог сказать? Извини, я просто не заметил, что тебе было хреново? Прости, я тогда выбрал лёгкий путь, потому что ты мне был не так важен, как я сам? Но и ты меня пойми. Я сделал все так, как мы договаривались. Я не обещал тебе заботу. Только секс....А значит я не виноват... Он твердил себе это, как мантру. Но где-то глубоко внутри, на уровне тех чувств, которым он давно перестал доверять, жила мысль: он тогда оставил его одного, когда тот особенно нуждался в ком-то. И это было самое подлое — не потому что Столас ждал любви, а потому что он ждал понимания. Просто чтобы кто-то остался. Хоть раз. А Блиц не остался. Не понял. Не захотел понять. — Срань господня... — вырвалось у Блица, почти беззвучно. Он провёл рукой по затылку — как будто этот жест мог прояснить мысли. Но стало только хуже. В груди всё сдавило. Столас стоял неподвижно, руки сжаты в кулаки, а взгляд упирался прямо в Блица — не осуждающе, но цепко, будто хотел прочесть не слова, а всё, что творилось внутри. А творилось там, судя по всему, немало. Выражение лица Блица менялось почти каждую секунду: сначала раздражение, потом растерянность, потом агрессия, следом — что-то похожее на вину, и снова раздражение, уже на самого себя. Его пальцы непослушно сжимались и разжимались, будто искали, за что бы ухватиться, как за спасательный круг. А хвост метался, как разъярённая змея: то влево, то вправо, хлопая по воздуху с нервной яростью. И в этот момент Столас почувствовал, как внутри у него что-то надломилось — не громко, не драматично, а тихо, почти утомлённо, как ломается ветка, треснувшая под тяжестью. Зря он вытащил на свет то, что должно было остаться в прошлом. Не потому что это было неважно — нет, наоборот. Просто сейчас, глядя на Блица, который выглядел, как загнанное в угол существо, он понял: тот вечер случился в начале их общения. В самом начале, когда всё и правда было по сделке. Тогда Блиц просто выполнял то, что пообещал. Без лишних вложений. Без попытки копнуть глубже. Он не должен был — в их странном, шатком, нелепом соглашении, никто никому ничего не был должен. Именно так они оба и хотели. Или, по крайней мере, притворялись, что хотят. Но всё изменилось. Сейчас, оглядываясь назад, Столас видел, что тот бес — тот острый, колючий, неприкасаемый Блиц — уже не тот, что стоял перед ним сейчас. Этот, нынешний, был другим. Он научился — потихоньку, с ошибками, сквозь привычку отталкивать — быть мягче. Быть рядом. Он был рядом, когда Столасу было плохо. Спокойно, без громких слов, без обещаний, но был. Иногда просто сидел рядом. Иногда приезжал к нему. Иногда привозил к себе. Иногда шутил, чтобы отвлечь. Он не стал идеальным, но и не остался тем, кем был. И, может быть, сейчас — именно сейчас — не стоило вытаскивать из Блица то, о чём он уже сам жалел. Особенно так, вслух. Особенно, когда тот не был готов. Столас опустил глаза: — Прости. — сказал он почти шёпотом. — Я не должен был сейчас...... я просто..... Столас чувствовал, как злость начинает смещать фокус — не на Блица, а на самого себя. Он стоял, как вкопанный, глядя в лицо тому, кого так упрямо считал источником своей боли, и вдруг начал замечать — не впервые, но по-настоящему — трещины в собственных убеждениях. Он ведь всегда твердил, почти с благородной уверенностью: «Я понимаю Блица. Я стараюсь. Я иду навстречу». Это стало для него чем-то вроде щита — утешением, оправданием, якорем. Он напоминал себе, как много он терпит, как сильно старается быть лучше для него, как снисходителен, когда Блиц отталкивает, закрывается, уходит в грубость и сарказм. Он так часто это повторял, что сам начал верить: он один из них двоих — тот, кто несёт в себе свет. Кто даёт. Кто любит. Кто страдает. Но сейчас, в тишине, насыщенной тяжелым дыханием и влажным воздухом, он внезапно увидел — будто зеркало очистилось от пыли — другую картину. Ту, где он не столько страдал, сколько ожидал. Где его «понимание» было не заботой, а требованием. Где каждое его движение навстречу оборачивалось мысленным «Я же для тебя стараюсь — а ты?» Он вспомнил, каким был в начале. Как злоупотреблял их «сделкой». Как путал близость с собственничеством. Как требовал тепла, не спросив, готов ли другой его дать. Как хотел утвердиться в любви, даже не договорившись, есть ли там вообще место чувствам. И всё это время — когда он жаловался на холодность, на безразличие, на якобы равнодушие Блица — он будто забывал что Блиц меняется. Потихоньку, без пафоса, без слов. Он не становился героем романтических рассказов, не обещал, не клялся — но стал мягче. Заботливее. Спокойнее. Он больше не отталкивал так резко, начинал слышать. И — пусть неловко, пусть сквозь колючую броню — он учился быть рядом не из-за сделки, а по собственной воле. И теперь, стоя перед ним — упрямым, резким, уставшим, но искренним — Столас вдруг понял: он тоже был неидеален. Более того — он был эгоистом. Он считал, что заслуживает чего-то по праву, забывая, что никакая любовь, никакое внимание не приходят по умолчанию. Их не требуют. Их заслуживают. Столас стоял, будто в него ударила молния. Его глаза распахнулись так, как будто он впервые увидел самого себя, настоящего, без шелеста оправданий и мягких занавесок само сострадания. Рука почти машинально поднялась к губам — сдержать не крик, не слёзы, а осознание. Горькое. Неловкое. Точное. Он не был чудовищем — нет. Но и святым не был. И теперь, в этой неподвижной, влажной, густой тишине, в которой даже кузнечики будто бы затаили дыхание, он впервые по-настоящему понял: он многое себе прощал. Закрывал глаза. Украшал собственную версию событий. Его «я просто люблю» часто имело привкус «а почему ты не любишь в ответ». Его доброта была подмешана с ожиданиями, а его терпение — с жаждой быть нужным, быть единственным, быть заметным. И напротив, всего в нескольких шагах от него, стоял Блиц. Его взгляд был прикован к земле, но не потому что ему было скучно или он пытался скрыть злость. Наоборот — вся злость, вся ярость, вся боль, направленная в одну точку, исходила вовнутрь. В себя. Его лицо будто застыло, но глаза выдавали бурю — неподдельную, настоящую. Он не злился на Столаса. Он злился на самого себя — за всё, что не сказал, не сделал, не понял вовремя. Он стоял и мысленно возвращался назад. В те разговоры, что могли состояться. В те моменты, когда можно было просто спросить: «Ты в порядке?». В те секунды, когда можно было просто хорошо провести время. Просто поговорить, выслушать или самому выговориться и получить поддержку. Он ведь знал, как Столас реагирует. Видел его глаза. Но делал вид, что это неважно. Что они ведь просто «работают». Просто «договор». Без обязательств. Но, чёрт побери, разве это мешает говорить? Не обязательно быть парой, чтобы быть честными. Не обязательно быть влюблёнными, чтобы быть добрыми друг к другу. И это понимание било по нему так же сильно, как прозрение било по Столасу. Они оба стояли, с разной болью, но одинаково обнажённые — без масок, без ролей, без дурацких щитов. Просто два уставших, сложных, несовершенных существа, которые внезапно увидели всю правду. И себя. И друг друга. Блиц резко выдохнул, словно с трудом сдерживая всё, что подступало к горлу. Его плечи поникли, будто с них наконец упал груз, который он слишком долго носил с бравадой. Он закрыл лицо руками — не просто от стыда, а от бессилия, от перегруженности собственной виной. Казалось, что если он посмотрит на Столаса прямо сейчас, всё развалится. Или он. Или они. — Прости... — выдохнул он глухо, голос дрожал, но не от слёз, а от того, что наконец позволил себе сказать это. — Чёрт, Столас... Я… Я никогда не думал, что всё вот так вывернется. Я... Он сжал кулаки, опустив их к груди, словно собираясь с духом перед прыжком в пропасть. — Я всегда думал, что такие разговоры... по душам... это что-то особенное. Что это бывает только, когда ты... ну, когда ты кого-то любишь. Когда вы вместе. Когда вы пара. — он сплюнул последнее слово как чужое, как будто оно обжигало язык. — А у нас... у нас же сделка была... Так я себе твердил. Сделка. Бизнес. Гримуар. Секс. Всё по плану. Он выдохнул, горько усмехнувшись, словно от собственной наивности. — И я так упрямо верил в это, что даже не попытался увидеть в тебе кого-то кроме принца. Я не пытался увидеть в тебе друга... Я не... не пытался говорить с тобой, как с другом. Просто по душам. С живым. Со Столасом в конце концов. Он медленно опустил руки от лица, и в глазах его застыл тот самый взгляд, что бывает только у тех, кто по-настоящему осознал: поздно, но не слишком. Блиц выговорился — почти выплюнул это, как рвущийся изнутри поток, слишком долго удерживаемый внутри. Голос его ломался, срывался на глухие смешки, не от веселья — от отчаяния. Он опустил взгляд, как будто сам не мог вынести собственных слов, как будто они были признанием в слабости, которую он всё это время прятал. — А самое тупое во всём этом то... — продолжил он, уже тише. — что когда я не думаю об этом всём — о сделке, статусе, о тебе как о принце — я..... я тянусь к тебе. Искренне. Мне нравится быть с тобой. Чёрт, мне приятно твое общение. Твои странные истории, твоя манера говорить, твоё... ну, всё! — он судорожно выдохнул. — И когда я просто плыву по течению, без всех этих заморочек — всё хорошо. Правда. Он посмотрел в сторону, глаза его были полны боли, но в ней была и честность. Та, что всегда идёт в придачу к раскаянию. — А потом я вспоминаю, кто ты. Вспоминаю, что ты принц, что ты часть мира, в котором мне никогда не было места. И у меня в голове щёлкает: "Это всё временно. Это не моё. Это не может быть моим." Я не видел НАС рядом. Не верил, что МЫ вообще можем быть. Он сделал шаг назад, словно инстинктивно, будто давал Столасу пространство — или пытался скрыть свою уязвимость. — Я многое мог бы сказать раньше... — повторил он уже шёпотом. — И, может быть, тогда ты не стоял бы сейчас и не смотрел на меня... как на кусок дерьма. Он не плакал. Но голос был так близок к этому, что любая ещё одна эмоция могла бы сорвать с него остатки сдержанности. Он стоял, словно признал собственную вину, не оправдываясь, не защищаясь. Только с голой правдой в руках — и с пустыми руками одновременно. Столас стоял неподвижно, слушая, как Блиц, запинаясь, проговаривает слова, которых он, казалось, никогда не услышит. Где-то внутри всё сжалось. От боли, от странного облегчения, от ощущения, будто они внезапно оказались не в настоящем моменте, а в распахнутой старой ране, которую оба долгое время предпочитали не замечать. Он смотрел на Блица, и в голове, как кадры старой ленты, всплывали сцены. То, как всё начиналось. Как они постепенно сближаться. Как Блиц не раз срывался. Как сам Столас — слишком громкий, слишком настойчивый — пытался добиться внимания. Как он искренне верил, что проявляет заботу и понимание, а на деле просто требовал к себе расположения. Не спросив, не удостоверившись, хочет ли этого Блиц. Он вспоминал, каким тогда был бес. Закрытым. Царапающим. Не подпускающим. И ему казалось — это надо переломить, растопить, разрушить и переделать. Он хотел, чтобы Блиц доверился ему… но не подумал, насколько сам был навязчив и громок, как часто воспринимал его боль как препятствие, а не как часть живого существа, стоящего рядом. — Я... — голос Столаса дрогнул, но он не опустил взгляда. — Я тоже был неправ. Он сделал шаг вперёд, но не слишком близко — достаточно, чтобы быть рядом, но не вторгаться в личное пространство. — Я говорил, что понимаю тебя….. но, наверное, просто хотел так думать. Мне казалось, что я терпелив, что стараюсь, что жду, пока ты доверишься. А на деле — я давил на тебя. Обворачивал заботу в ожидание. Молчал, когда хотел кричать. Ждал от тебя шагов, на которые ты тогда не был готов. Он тяжело вдохнул, в глазах появилось напряжение, как будто он удерживал под веками не слова — воспоминания. — Я называл это любовью. И, наверное, местами это была любовь. Но местами — это было упрямое желание доказать, что я тебе нужен. Не спросив, хочешь ли ты вообще, чтобы я был рядом. Он тихо усмехнулся, едва заметно, и чуть опустил плечи. — Я злился на тебя. За грубость, за холод, за бегство. И не замечал, что сам не всегда был лучше. Что у меня тоже было столько эгоизма, сколько я якобы видел в тебе. Просто с другого ракурса. Прости меня, Блиц. За то, что видел тебя через призму своих нужд. За то, что хотел, чтобы ты стал ближе — но не понял, что сам не даю тебе пространства быть собой. За то, что… иногда любил тебя так, будто ты обязан мне ответить. Он сделал паузу, и на губах появилась печальная, но искренняя улыбка: — Я никогда не смотрел на тебя с отвращением. Наоборот в моей жизни ты был единственным кто был настоящим со мной. Ты сложный. Упрямый. Иногда невозможный… Но настоящий. И я тебя за это, как ни странно, и полюбил. Блиц поднял взгляд. Медленно, словно опасался увидеть там всё то, чего боялся — обиду, разочарование, отстранённость. Но увидел… Столаса. Просто Столаса. Без гнева, без упрёков. С глазами, в которых всё ещё стояла усталость, но уже не боль. А принятие. Понимание. И... что-то вроде внутреннего покоя. — Полюбил? — Блиц хрипло выдохнул, с недоверием и удивлением. — Даже несмотря на все мои грехи? Он попытался сказать это с той своей привычной издёвкой, с фирменной ухмылкой, но вышло иначе — мягче. Почти по-настоящему. Столас хмыкнул и развёл руками. — Я ведь тоже демон, Блиц. У нас грехи идут в комплекте. Как заколка к плащу или налоги поверг налогов. Блиц фыркнул. Его плечи чуть дрогнули — будто стянутая грудь впервые вдохнула без давления. Хвост замер, перестав сечь воздух, и наконец просто опустился, коснувшись сырой травы. — Чёрт... — пробормотал он. — иногда забываю что ты тоже умеешь шутить. — Ну, я делаю это не каждый день. — с притворной важностью отозвался Столас. — В остальное время я всё ещё драма-королева в буржуазном пернатом костюме как ты часто говоришь. Они оба рассмеялись — сначала тихо, как будто не веря, что уже можно. А потом чуть громче, свободнее, с этим странным облегчением, которое приходит только после настоящей откровенности. Смех не отменил боли, не забрал обратно обид — но он стал тем, чем должен быть: мостиком. Столас застыл. Его глаза чуть расширились, как у того, кто увидел мираж и боится дышать, чтобы не спугнуть. Объятия Блица были неожиданными, но от этого не менее тёплыми и крепкими. Он ощутил, как плечо Блица чуть дрогнуло — не от холода, не от ветра, а от чего-то гораздо уязвимей. Блиц смотрел прямо ему в глаза, прижавшись лбом к его лбу, и тихо, почти шёпотом спросил: — Ты правда меня не ненавидишь? Вопрос прозвучал как просьба. Как детская мольба того, кто слишком долго жил в ожидании удара — и не верит, что он его не последует. Столас почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он медленно поднял руки, сначала нерешительно, словно боялся спугнуть момент, а затем крепко обнял Блица в ответ. Обнял так, будто не отпустит никогда. Обнял так, будто простым касанием мог сказать всё то, что не влезло в слова. — Нет. — мягко прошептал он, смотря ему в глаза. — Не ненавижу. Ни секунды. Он чувствовал, как Блиц чуть сильнее прижимает его к себе, как напрягшееся тело потихоньку начинает расслабляться, будто тая под теплом принятия. — Я злился, да. Я обижался. И я многое не понимал. — продолжал Столас, медленно поглаживая его по спине. — Но ненависть? Нет. Даже когда хотел себя в этом убедить... я всё равно продолжал видеть в тебе не зло, а боль. Глупую, упрямую, крикливую боль. Похожую на мою. Блиц хмыкнул, но не отстранился. Он будто вслушивался в это тепло. В эти слова. В эту правду, которую не просил, но в которой нуждался больше всего. — Ты чокнутый раз тебе нравиться такое. — добавил Блиц уже чуть веселее. Губы Столаса дрогнули в мягкой улыбке, и взгляд стал каким-то совсем светлым, почти беззащитным. — Это ты меня таким сделал. — сказал он с нежной усмешкой. — Опять я во всём виноват. — пробурчал бес с привычным сарказмом, но без яда. Иронично, даже немного тепло. Столас рассмеялся — тихо, с выдохом, словно этот смех вырвался из него против воли. Он покачал головой, не веря, что Блиц всё ещё может пошутить в такой момент… и что ему это нравится. И как бы он ни пытался удержать своё лицо серьёзным, уголки губ упрямо ползли вверх. — Да, — выдохнул он, едва слышно. — это всё ты. Он снова рассмеялся — мягче, теплее. И вдруг этот смех, как будто сам по себе, стал растворять напряжение, как тёплая вода смывает холодную дрожь. Блиц слушал его и чувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Он посмотрел на Столаса, будто впервые видит того, кто искренне смеётся от его слов, несмотря ни на что. Того, кому он нужен, каким бы он ни был. Блиц вдруг понял: именно этот смех он полюбил сразу. Тогда, еще в детстве, в самый первый день их знакомства, когда ещё всё было игрой и детским развлечением. Смех, в котором было больше настоящего, чем во всей его собственной жизни на тот момент. «Чёрт с ним» — пронеслось в голове, прежде чем он успел бы передумать. Его рука легла на плечо Столаса — несмело, но крепко, с той осторожностью, с какой касаются чего-то ценного, давно утерянного и вдруг вновь обретённого. Взгляд скользнул по лицу Столаса — по мягкой линии скул, по уголкам губ, ещё дрожащих от смеха, по глазам, в которых отражалось небо, вечер и он сам, растерянный и слишком честный. А потом он наклонился и поцеловал его. Без резкости, без привычной дерзости — медленно, почти благоговейно, как будто пробовал на вкус мгновение, которого боялся всю жизнь. Губы будто вспомнили то, о чём разум молчал. Не притяжение тел, а встреча душ, уставших прятаться. Столас на миг замер, словно сердце его пропустило удар. Мир вокруг сжался до одной-единственной точки прикосновения — тёплой, живой, пугающе реальной. Его руки дрогнули, а потом сильнее обняли Блица, бережно, как будто он держит не беса, а хрупкий огонь, в котором можно согреться и обжечься сразу. Они не спешили. Это был не глупый импульс — это был выбор. Молчаливый, осознанный, выстраданный. И в этом поцелуе было всё: сожаления, прощения, страх, и — больше всего — надежда. Что, может быть, впервые они действительно идут навстречу друг другу, а не врозь. Когда Блиц отстранился, его взгляд был немного потерянным, как у того, кто сделал шаг в незнакомое, но не жалеет. А Столас, вместо того что бы что-то сказать, вернул поцелуй, но уже иначе. Не как прежде. Теперь в нём была не просто нежность, а голод — томительный, сдерживаемый слишком долго, копившийся на дне души с тех самых пор, как Блиц впервые усмехнулся ему через плечо. Это был поцелуй желания, но не только тела — желания быть ближе, быть понятым, быть нужным. Блиц не отпрянул, наоборот — его рука скользнула по талии Столаса, притягивая того к себе ближе, сильнее. Теперь это был не осторожный шаг, а прыжок с обрыва в самую глубокую пропасть. Их губы встретились с новой силой — в этом касании не было больше страха. Только тепло, дрожь и странная лёгкость, будто мир вокруг наконец перестал давить. Столас ответил всем собой. Его пальцы мягко сжали футболку Блица, как будто хотели удержать, чтобы тот не исчез. Его тело слегка дрожало, и Блиц чувствовал это всем существом — чувствовал, как напряжение срывается с него волнами, как дыхание сбивается, как смех сменяется шёпотом губ. Они целовались, как те, кто слишком долго ждал и теперь наконец позволили себе жить. Целовались, как если бы это был их первый и последний шанс. Без оглядки. Без сомнений. Со страстью, в которой пряталась нежность, и с нежностью, внутри которой пульсировало всё то дикое, что только они могли понять друг в друге. Сколько они так стояли — неизвестно. Да и не было в этом никакой необходимости. Время вдруг стало чем-то далёким, неважным, оставшимся за пределами их объятий. Оно растекалось, как тепло по коже, а они — просто были. Вместе. Без лишних слов, без напряжения. Лишь дыхание да взгляды — несмелые, чуть потерянные, но такие настоящие. Когда их губы, наконец, оторвались друг от друга, не было торопливого отступления. Не было стыда. Только мягкая тишина, и лёгкое, почти детское смущение. Блиц всё ещё держал Столаса за талию, а тот не спешил убирать руки с его плеч. Они смотрели друг другу в глаза, будто задавали один и тот же безмолвный вопрос: «Это правда? Мы правда это сделали?». И в этом взгляде — чуть виноватом, чуть растерянном — была та самая неловкость, которая приходит только с первой, неуклюжей близостью. Та, что появляется не в теле — а в душе. Она делает дыхание короче, заставляет пересматривать в голове каждый миг, каждое слово, будто боясь, что шагнули слишком далеко. Смешно, конечно. Особенно учитывая, сколько раз у них была интимная близость. Сколько раз они целовали друг друга, сколько раз проводили друг с другом ночь. И тем не менее — стояли, будто впервые. Будто только сейчас разрешили себе быть по-настоящему уязвимыми. — Так что… мы теперь как…..кто? — Блиц чуть нахмурился, опустив взгляд на вышитый золотыми нитками узор на воротнике Столаса, будто тот мог дать ответ вместо него. Столас мягко усмехнулся, хотя тоже казался неуверенным. — Ну… видимо, как раньше. — медленно проговорил он. — То есть, всё ещё без ярлыков, но с поцелуями, разговорами, обнимашками и вот этим вот всем? — Возможно. — кивнул Столас, немного пожимая плечами. — Если тебе так… легче. Блиц на секунду замолчал, вглядываясь в его лицо. — А тебе? Столас не ответил сразу. Его взгляд чуть потускнел, словно внутри запустился длинный, тяжёлый процесс — размотать клубок чувств, слов, мыслей. Он даже опустил глаза, будто там, в земле под ногами, можно было найти честный ответ. — Не знаю. — наконец сказал он почти шепотом. — Я бы солгал, если бы сказал, что это то, чего мне хочется…. Мне, конечно, хочется большего. Простой честности. Простой близости. Без страхов, без игры, без сделок. Мне бы хотелось… настоящего. Но я понимаю, Блиц, что на настоящее не выдают по квитанции. Её нельзя затребовать. Она либо рождается между людьми, либо нет. — Он немного замолчал, подбирая слова. — А ещё… я понимаю, что если прямо сейчас всё, на что мы способны — это просто быть рядом, говорить, не ранить друг друга и не бежать… тогда, пожалуй, это и есть лучшее, что у нас может быть. Пока. И это тоже ценно. Особенно с тобой. Блиц слушал молча. У него дрогнули губы, но он ничего не сказал сразу. Просто кивнул — коротко, чуть порывисто, словно соглашался не только со словами, но и с тем, чего не было произнесено. — Ну, тогда... — пробормотал он, — давай просто попробуем быть…..собой. Столас мягко улыбнулся, чуть склонив голову набок. Ветер тронул его волосы и они слегка затрепетали, как будто откликнулись на интонацию, не менее живо, чем он сам. — Это только если ты сам себе позволишь быть собой… со мной. Блиц фыркнул, отвёл взгляд, но уголки его губ дрогнули, почти выдавая улыбку. — Я что, по-твоему, тут зря распинаюсь? — проворчал он с привычной колкостью, но голос был тёплым, почти нежным. Столас тихо засмеялся. —Это тот редкий случай, когда ты — действительно ты. И… мне нравится этот "ты", Блиц. Блиц на секунду замолчал, словно переваривая эти слова. Потом тихо вздохнул. — Посмотрим, как долго ты протянешь. — Ну уж явно дольше, чем ты в своей крайней попытке бросить курить. — Столас улыбнулся чуть шире, и в этот раз Блиц тоже засмеялся. Блиц фыркнул, прищурился: — А с чего ты решил, что она крайняя, а не последняя? Столас на секунду сделал вид, что задумался, а потом хитро прищурился в ответ: — Потому что ты сам знаешь — тебе не идёт курение. Блиц замер, словно эти слова в него попали точнее, чем он ожидал. На мгновение он отвёл взгляд, будто прятался от чего-то слишком личного. — Чёрт… — пробормотал он. — Ты так говоришь, будто знаешь меня лучше, чем я сам. Столас мягко пожал плечами, его голос стал почти шёпотом: — Я просто... давно смотрю. Не глазами. А вот этим. — он коснулся пальцами своей груди, прямо над сердцем. — И, как ни странно, ты почему-то откликаешься. Блиц прищурился, ухмыльнулся и, ткнув пальцем в грудь Столаса, заметил: — А ты сам-то не против иногда затянуться. Я видел. Не притворяйся святым. Столас, не моргнув, легко кивнул, почти гордо: — Правда. Но я курю только особенные сигареты, с мягким дымом и ароматом фруктов. И только в те редкие моменты, когда можно позволить себе позволить. Он чуть задумался, на губах всё ещё играла полуулыбка, но тут вдруг его лицо изменилось. Ноздри едва заметно дрогнули. Он моргнул и принюхался к воздуху. Слишком резкий, плотный запах… — Подожди... — сказал он, нахмурившись. Блиц тоже напрягся, зыркнул в сторону деревьев, за которыми находился летний душ, и затем резко повёл носом. Влажный воздух, пряный лесной аромат — и явственный, всё усиливающийся запах гари. Они переглянулись, и в эту секунду в их взглядах промелькнуло одновременно и осознание, и ужас. — …Сковородка... — выдохнули они хором. — Блять... — простонал Блиц. — Газ. Мы же ушли уже больше получаса назад! — И ничего не выключили! — истерично добавил Столас, при этом срываясь с места и направляясь в сторону летней кухни. Блиц бросился следом, выругавшись так, что даже трава приуныла.