Подкат задним ходом

Впервые Аллен увидел его там же, где наблюдал и по сей день – на городском катке, молниеносно и умело рассекающим лёд лезвиями коньков, скрежещущими звуками иногда перекрывая музыку из динамиков. Музыку, что должна литься мелодичным потоком нот и певческих голосов, создавать подходящую под фигурное катание атмосферу с правильной, заряжающей сердца энергетикой и вдохновляющей людей на трюки, для выполнения которых им пришлось бы переступить через себя, раскрыть в себе, возможно, запрятанный талант. Музыку, не имеющую для Аллена никакого значения в тот судьбоносный день. Казалось, всё, на чём могли сосредотачиваться его острый слух и завидное зрение, – это профессионально выполненные разновидные прыжки и приземления чуть ли не на уровне мировых чемпионов. Падая, этот невероятный человек всегда так быстро поднимался, как будто понятия «боли» для него не существовало, или он настолько привык к ней, что перестал обращать на неё внимание, скидывая со счетов важности. Он притягивал взгляды, вызывал восхищённые вздохи и нередко аплодисменты – сам Аллен хлопал ему так интенсивно, что у него болели ладони. Даже не зная его имени, он чувствовал себя огромным поклонником, словно тот выступал на соревнованиях с красочной хореографией, покоряющей сердца всех зрителей, завораживая собой и перекрывая доступ к кислороду с каждым грациозным взмахом ноги ввысь. Несмотря на похищение всеобщей заинтересованности, не в меру талантливый красавец никогда не приходил на каток в одиночку. Ко всей его неотразимости добавлялась многогранная забота о брате-близнеце, за которым он тщательно присматривал, следя, чтобы тот не покалечился и не перенапрягся, и совершенно не скрывал этого, в открытую опекая, как взвинченная мать-наседка. Аллен сделал свои выводы из длительных наблюдений: его брат не мог кататься на том же уровне по причине слабого здоровья, но, даже не приглядываясь к нему особенно изучающе, тот факт, что он был ничуть не хуже, сиял ярче космических квазаров. Похожие искусные движения, идеальные, но не такие рискованные и сложные прыжки – безусловно, было бы непростительно отрицать его умения. На самом деле, Аллен являлся фанатом их обоих. Но взгляд неизменно чаще притягивался к одному из них в такой необходимой нужде, как тёплые солнечные лучи в непроглядной снежной пурге. Созерцать развевающиеся на скоростях и поддуваемые ветром светло-фиолетовые волосы с голубым отливом, обычно собранные в маленький пучок на затылке с выбивающимися позднее прядями, было для Сугасано чем-то вроде личной потребности, и отказаться от неё было так же трудно, как больному алкоголизмом перестать утолять жажду, заглушая все терзающие тревоги хотя бы на время. То, что он испытывал, смотря за вытворяющим чудеса на катке юношей, немного походило на эту тяжёлую зависимость – Аллен будто пьянел, переставая здраво соображать и едва ли не начинал шататься при ходьбе. Ноги действительно подкашивались и не слушались, потому о его собственном катании на коньках не шло и речи. Он буквально приходил побыть обыкновенным зрителем, вопреки тому, что обуздал лёд в тринадцатилетнем возрасте и мог бы поконкурировать с удивительными близнецами. И даже не постыдился бы называться гением за совмещение – сам научился! – фигурного катания и хип-хоп танцев, куда он в раннем детстве ходил втайне от родителей, изначально отдавших его на спортивные бальные танцы, возлагая надежды на успешное будущее, не позорившее бы имена отца и матери, тесно связанных с танцевальной и музыкальной деятельностью. Но Аллен постоянно мучился от неполноценности, чувствуя, что ему чего-то не хватало, – обычный танец, а уж тем более бальный, не подходил его душе, оплетая лозами рвущееся куда-то неугомонное сердце... На льду же создавалось впечатление абсолютной свободы ото всех оков; можно было представить, что по нему не скользишь, а паришь, забыв обо всём на планете и всецело отдавшись процессу. И если фигурное катание – небо, то танцы – земля, на которой летать невозможно. Как самопровозглашённый феникс, Аллен не посмел лишить себя крыльев. Но, когда близнецы выходили на каток, Сугасано ковырял обожаемый лёд носком конька, не в силах оторваться от шоу и самому продемонстрировать своё мастерство. Однажды, зайдя в кофейню, – удобно расположенную прямо напротив катка, чтоб народу быстро испить горячих напитков и отогреть замёрзшие конечности, – и увидев там в униформе официанта того самого парня, которому он практически был готов поклоняться, он незамедлительно решил, что у него галлюцинации. Он в некотором ступоре назвал тому свой заказ, разумеется, оставшись, попервоначалу заглянув из-за чрезмерно непредсказуемой и ветреной погоды; прочитал на бейджике «Ятоноками Каната» и засомневался, не позабыл ли тут же все имена, стерев их в памяти и очистив место, как в телефоне, для него одного. Аллен всегда находился далеко и не мог разобрать, о чём близнецы разговаривали, поэтому то, как они называли друг друга, тоже не слышал, и это стало настоящим открытием, а имя – самым прекрасным на белом свете. Вернувшись тогда в квартиру, которую он делил с двумя друзьями, он знатно опозорился, не вспомнив, как зовут близких ему людей, с которыми он через огонь и воду..! С того дня стали возникать подозрения, что с Алленом происходит что-то из ряда вон выходящее, и они были недалеки от истины. Самым странным оказалось то, что он начал выходить из дома. Дело не в том, что Аллен полный затворник, у него был университет, из которого он каким-то чудом ещё не вылетел, однако, кроме этого, раньше он не проводил подолгу время на улице каждый день, в особенности выделяя вторник и среду, слоняясь в месте, где для него мёдом намазано, не иначе. В эти два дня он почти не бывал дома, исчезая с окончанием занятий и до самого вечера – разве могло подобное отклонение от нормы его поведения не пустить пыль в глаза его сожителям? Аллен любил пить энергетические напитки и засиживаться до поздней ночи, соответственно, не высыпался и сразу после университета заваливался в постель – так повторялось изо дня в день, но в какой-то момент он изменил привычный для себя и невообразимый для других образ жизни, подстроившись под иной. Предположить, что Аллен образумился, не повернулся бы язык, а если бы и вывернулся как-то по-хитрому, то отвалился бы с концами. Но не скажет же Сугасано напрямую, что во вторник и среду он пялился на красивого юношу с уникальными способностями к фигурному катанию, а во все остальные дни заскакивал ненадолго в кофейню, где тот работал официантом. Какого хрена. — Какого хрена? — риторически спросил Хаджун и с грохотом поставил перед Алленом кружку со свежесваренным кофе, чуть не выплеснувшегося на него. В относительно большой кухне, освещённой искусственным, дынно-жёлтым светом – на улице стремительно темнело, вынуждая затрачивать электричество, – находились три человека, олицетворяющие самые важные и основные человеческие эмоции: гнев (не сильный, но его присутствие ни с чем не спутать), печаль и.. веселье, или, скорее, потеху. Каждая из них в той или иной степени могла бы вызвать желание напиться, но барная стойка, расположенная рядом со входом в помещение, пустовала. Все собрались около обеденного стола в центре комнаты, с горем пополам закончив с едой под ошеломляющие новости от того, кто теперь, настроившись на похоронный лад, изображал «печаль», неся последствия раскрытия карт. Аллен представил перед собой голографическую доску с выбором, как бы он поступил минут десять назад, и вариант, в котором Ён Хаджун узнает о его свободном времяпрепровождении и осудит с головы до пят, выбросил в мусорную корзину. И больше он никогда, никогда не вспоминал об этом, лишь бы не расстраиваться от пережитого унижения. Как жаль, что его отличное воображение не совпало с текущей реальностью, когда он уже принял неверное решение! Аллен наклонился над своей кружкой и прикусил кончик ложки – бессмысленное действие, выражающее его нежелание говорить. — Перестань вести себя как ребёнок, — сдержанно заметил Хаджун, брезгливо поморщившись. — Тебе двадцать один год, а ты всё ещё не научился не совать в рот что ни попадя? — А ты ведёшь себя как его отец. Разбаловал таким отношением, а теперь удивляешься? — Анн улыбнулся и похлопал Аллена по плечу так, как обычно сопровождают фразу «чем бы дитя ни тешилось». Сугасано не среагировал и на это, продолжая играть в молчанку и обдумывая, насколько же он ошибался, рассказывая им о Канате. Ну, они же его дорогие – золотейшие! – друзья, подумал он. Они не будут издеваться и высмеивать его, и определённо не назовут его сумасшедшим. Аллен так думал, да не додумал об их характерах – в частности, Хаджуна. Садистский принц модельного бизнеса с саркастической ангельской улыбкой высказывал всё без утайки и смотрел так осуждающе, что Аллен невольно предположил, что убил человека и забыл об этом. А ведь он всего лишь наблюдал издалека и нечаянно выучил маршрут его будничных перемещений, делов-то. И не было в этом ничего такого.. криминального! Он же не в курсе, где Каната живёт или что-то в этом роде! — Почему ты просто с ним не познакомишься? — задал Анн вопрос в лоб, обращаясь к Аллену, глубоко погрузившемуся в свои думы и грызущему ложку, – будь она пластиковой, он бы её уже безжалостно сжевал. — Я видел, что он отшивает всех и общается только со своим братом, — ответил Аллен как бы на автомате, оставив металлический предмет, терзаемый его зубами, в покое. — Отказывает любому, кто к нему подойдёт, и не важно, с какой целью. Анн призадумался, почёсывая пальцами подбородок для поддерживания уверенного вида, говорящего, что он взаправду шевелил извилинами. В действительности этот его жест означал, что он понятия не имел, что делать, но притвориться всезнающим, готовым дать совет по любой проблеме, было необходимо. Смотря на него, Аллен сдерживал упрямое желание закатить глаза. Хаджун же равнодушно фыркнул: — Ну и сдался он тебе тогда? Забудь про него. — Я уживаюсь с тобой, и с ним ладить тоже хочу! — вспылил Аллен, переводя на него возмущённый взгляд. — Хотел бы по-серьёзному, уже бы попробовал и скулил здесь не об этом, а о том, что тебя послали, — сухо сказал Хаджун. — Я не могу «просто попробовать познакомиться», он же как недосягаемый кумир! — ответил Аллен, неопределённо взмахнув руками, чуть не уронив безобидную кружку со стола. — Каната – прекрасный фигурист, он часто катает неполные программы с братом, передающие что-то наболевшее, сюжетное, затрагивающее душу, и я мечтаю равняться на таких, как он. Поговорить с ним о фигурном катании было бы замечательно, правда! К тому же, он умеет прыгать аксель! Представляете?! Я постоянно падаю при попытках, это самый сложный прыжок, а существуют ещё двойной, тройной, — он остановился на секунду, переводя дыхание, — четверной! Другой заход, приземление спиной – и на пол-оборота больше, чем в обычном прыжке, и это одиночный! Это же так трудно, сами знаете!! Он настоящий профессионал, талант, такая редкость..! Демонстративно прикрыв уши ладонями, Хаджун покачал головой, выглядя до того замученным, словно та взорвётся от боли сию минуту. От тем фигурного катания у Аллена сносило башню, и он не умел вовремя остановиться, что приносило массу хлопот и ноющую резь в висках, как минимум, Хаджуну из всего его немногочисленного окружения, каждый из которого хоть раз да слышал его пылкие рассказы обо всём, что он знал об этом виде спорта. Вдобавок – очевидно, что его друзья осведомлены о базовых вещах, а он пересказывал их по пять тысяч раз, горя всей душой и желая напомнить так, что никто из слушателей не забыл бы до самой смерти. Как только Аллен в удивительно длинном монологе начал перечислять и осыпать похвалами легендарных фигуристов, от которых был без ума, ему в лицо прилетела тряпка. По его мнению, очень незаслуженно. — Хаджун, ты что творишь?! — обиженно рявкнул он, откидывая ткань для протирания поверхностей от пыли, а не для затыкания людям рты. — Она чистая. Была, — тактично добавил Хаджун, — пока ты не кинул её на пол. Не удовлетворившись таким заботливым ответом, Аллен возразил: — Нечего было швырять её в меня! Я живой человек! — А я думал, животное, которое можно спугнуть, и оно закроет пасть и удерёт. Ах, смотри-ка, — Хаджун спокойно кивнул на валяющуюся тряпку: — Она красная – видимо, поэтому не произвела нужный мне эффект. Теперь в тебе, должно быть, кипит неконтролируемая звериная ярость, какое разочарование. Ни быки, ни какая угодно другая живность не реагировала на этот цвет агрессией – Аллен не так глуп, зачем так шутить! На нервах Сугасано вскочил со стула, но, сжав рукой его плечо, Анн усадил его обратно, судя по звукам, задыхаясь от хохота. — Обычно ты разнимаешь наши ссоры, что на тебя нашло сегодня? — поинтересовался Анн у Хаджуна с нестираемой улыбкой в голосе, но, не дождавшись и «му» в ответ, заговорил снова: — Кстати, Аллен, как ты смотришь на идею сходить, эм-м-м, во вторник и среду, ты говорил, приходят на каток эти близнецы? Аллен кивнул, хоть и понимал, что ничуть не интригующий вопрос предвещал ждать беды и кричать «пощадите!» во всю мощь лёгких. — Вторник как раз завтра! Давайте сходим все вместе? Мы с Хаджуном будем группой поддержки. Участник образовавшейся без учёта его мнения «группы поддержки» вмиг встрял: — Извиняюсь? Я давал согласие на данное мутное мероприятие? — Чего тебе стоит? Это в любом случае обещает быть забавным, разве нет? — Анн усмехнулся и одну ладонь положил на бордовую макушку, взъерошивая волосы и слегка наклоняя чужую голову влево и вправо, накручивая короткие пряди на наманикюренные пальчики. — Если не хочешь, я и Аллен пойдём вдвоём. Кто знает, вдруг мне удастся очаровать этого Канату... — Ч-что?! — глаза Аллена расширились в безмолвной мольбе к богу. — Шучу, не ревнуй! — Я не ревную, п-просто.. э-э... — дополнить предложение у него не получалось: никак на ум не приходили нужные слова, позволившие бы выйти сухим из воды и не наговорить лишних глупостей. Просто что? Не заигрывай с ним, Анн? Чем плохи такие методы, что мозг их решительно блокировал, не давая идее развиться и обрести очертания вполне возможного варианта? Попробовать можно что угодно. Если Анн сумеет подступиться к Канате, то велика вероятность, что он станет поддерживать связь и с Алленом, так почему он должен ревновать или завидовать? Самое главное – завязать с ним разговор, и нет разницы, произойдёт это с помощью кого-то более впечатляющего и с привлекательной внешностью, или сам Сугасано покажется достойным его дорогостоящего интереса. Верно?.. Верно! Обмозговав ситуацию, ложился спать Аллен с таким страдальческим лицом, словно не размышлял о завтрашнем дне – уже сегодняшнем из-за позднего отхода ко сну, – а плакал несколько часов подряд. Мягко говоря, утром он выглядел потрёпанным, совершенно не готовым к произведению чудесного впечатления разговорными навыками человеком. После всех предыдущих дней, когда он молча глазел, разинув рот, Каната должен был сказать ему, чтобы он шёл к чёрту. Аллен часто сталкивался с ним взглядом, означавшим, что он небезызвестен – трудно не заметить его пристального внимания, раз он даже приходил к нему в кофейню. И Каната явно не довольствовался тем, что на него таращили глаза, не пытаясь заговорить и объяснить, для чего «слежка» совершалась; наверняка это не могло не раздражать. Может быть, Аллен в очередной раз оплошался и составил ошибочное представление о себе, но по-другому он банально не умел. Все его знакомства выходили невероятно нелепыми, потому что он обладал ужасной неловкостью, создающей ему пугающий и недружелюбный вид, и люди вежливо – или нет – избегали его, сочтя странным, поэтому он перестал пытаться. Хоть татуировку на лоб бей: «я неуклюжий, но хороший, пожалуйста, общайтесь со мной». Гордости не прибавляло. Он не удивился бы, скажи ему, что в университете у него отвратительная репутация и каждый второй, не заинтересованный в сближении и развеивании дезинформации, считал, что Аллен – эгоистичный подонок. Ну и пусть, если так, зато он находил себя классным. В его случае высказывание «полюби себя и тебя полюбит весь мир» не особо работало, но Сугасано, придя к этой мысли, пока тычил спросонья зубной щёткой в ноздрю, не унывал. Как бы ему этого ни хотелось, он не пропустил занятия, сознательно и добросовестно предпочтя учёбу вожделенному сну. И невнимательности, соответствующей его состоянию, нельзя было позавидовать: своей счастливой тёмно-красной (под цвет волос, оттого и «счастье») ручкой Аллен выписывал что-то настолько непонятным и жутким почерком, что перечитывать записи на предмет ошибок или опечаток было невозможно. Под конец он совсем сдулся, решив, что позже перепишет у Анн или Хаджуна, хотя обращаться с такими просьбами к последнему – всё равно что предстать перед маньяком, известным в местных новостях тем, что похищал своих жертв в рабство. Одним словом, страшно. Когда Аллен наконец вышел на улицу, он познал, что ощущали живые мертвецы, и проникся сочувствием к зомби, которых убивал в компьютерных играх. С одной стороны, занятий было мало, а с другой, тянулись они сонливо, тяжело и гадко, и единственное, что держало его на ногах, – это считанные минуты до встречи с близнецами на катке. Под начавшимся медленным снегопадом, стремительно и щедро покрывающим землю, производящим в этот день эффект, подобный ливню в драматический момент в каком-нибудь телесериале. Аллен выставил руку в чёрной кожаной перчатке ладонью вверх, голыми пальцами ловя пролетающие пушистые снежинки, нежно задевающие его кожу и в мгновение ока тающие от горячей температуры тела. Расслабляло. — Аллен! Не врастай в землю, а то без тебя уйдём! — сообщил Анн, стоя вполоборота и щурясь от снежных крупинок, касавшихся его ресниц. Университет позади, все взвешивания «за» и «против» – тоже. По крайней мере, никто и ничей отказ не смог бы помешать Аллену приходить на каток покататься. Поправив на голове алую повязку с вышитым изображением огня, мягкую и слегка влажную от прилипших к ней снежинок, Сугасано догнал своих друзей в пару длинных шагов, всё ещё удивлённый присутствием Хаджуна. Неужели упоминаемое Анн «веселье» его в самом деле подкупило? С его чёрным сердцем он не стыдился так открыто насмехаться, можно было и привыкнуть... Аллену показалось, что его мозги вместе с мыслями о Хаджуне унесло ветром, стоило ему завидеть вдалеке покрытую льдом площадку, огороженную бортиком, заслышать звонкий смех и визгливые голоса повылезавших из школ детей, машинально навязывая небольшой компании некую схожесть с ними. Так не хватавшей полдня энергии прибавилось, и Аллен не мог не задаться вопросом, пойдёт ли безмозглость и активность ему на пользу. И всё же, как он хотел подружиться с Канатой! Он должен приложить все силы для реализации этого! Даже готов сам с ним флиртовать! — Нет, это перебор... — пробормотал Сугасано вслух, туже зашнуровывая коньки с крайне отстранённым выражением лица. — Согласен, поцелуи при знакомстве нежелательны, — застал его врасплох Анн, ловко скручивая длинные пурпурно-малиновые волосы в высокий пучок. Аллен непредумышленно завязал мудрёный морской узел из ярко-красных шнурков, нервно дёрнув руками. — Что ты только что сказал?! — Ничего, что не могло бы тебе помочь. — Я не интересуюсь Канатой в этом смысле! — уверенно, как судья, решающий в суде дальнейшую жизнь человека, сказал Аллен. Был бы перед ним стол, он хлопнул бы по нему кулаком, представляя, что это молоток. Настолько он убеждён в своей позиции. — Ну да, я тоже пялюсь на незнакомца, которым только восхищаюсь, изучив его передвижения, и фиксирую на нём взгляд, даже когда он ничего не делает, — поведал Анн торопливой скороговоркой. Переваривая услышанное, Сугасано некоторое время молчал, а затем с искренней серьёзностью в голосе спросил: — Правда? — Конечно нет, тупица! Аллен вновь почувствовал себя козлом отпущения, особенно после того, как Хаджун усмехнулся, прикрыв рот ладонью. Он что, всегда так хихикал, когда Аллена оскорбляли?.. Серьёзно, здесь было что-то не так. Не собирались ли эти парни злонамеренно опозорить его перед близнецами? Они же пришли для обещанной ему поддержки, а не наоборот! Конечно, на словах они ничего не обещали, но это их нисколько не оправдывало. Где же дружеская солидарность?!   Вообще-то Аллен собирался облажаться и без их помощи. И, словно пытаясь доказать им настоящий артистизм провала, он вышел на лёд, настырно не дожидаясь ни одного, ни другого. Вдохнул полной грудью и с шумом выдохнул клубы пара через рот, разгоняя снежинки, подкравшиеся к его искажённому напряжением лицу. Сквозь толпу людей с уймой свободного времени для пребывания на катке в середине недели, он уже видел, что Каната, выделяющийся среди них всех, на месте. Ему оставалось только подойти к нему, представиться, заявить о своих намерениях и, желательно, не быть посланным на два мужских половых органа сразу. Но не сказать, что он не готов к такому развитию событий. То есть, на два пениса он не согласен, но услышать от Канаты такое.. вполне.   Разогнавшись и гоняя по всему катку, оглядываясь по сторонам, Аллен выпендрился и, проехав на коньках спиной вперёд, описывая ногами окружность, врезался в кого-то, прежде чем успел моргнуть глазом. Столкнувшись, оба участника «аварии» грохнулись на лёд, чудом не придавив друг друга.   Аллен едва не закричал в панике, когда оправился от болезненной пульсации в затылке и приподнялся на локте, чтобы посмотреть, кого он задел. Воистину, он был мастером неудач, и для подтверждения этого звания не пришлось вкладывать много стараний. Провалился даже больше, чем рассчитывал! Он никогда не думал, что с ним приключится что-то настолько избитое и стереотипное, и пребывал в полной растерянности: что-то подсказывало ему, что для него всё закончится не так гладко, как у героев вымышленных историй. В реальной жизни это не казалось хорошим моментом для развития чего-либо, скорее катастрофой.   — И-извини, ты, э-э, в п-порядке? — обратился Сугасано не к кому иному, как к Канате, проворно и легко поднявшемуся на многострадальные ноги в облегающих леггинсах, стряхивая с них снег. Ни единой эмоции, отразившихся бы хоть тенью боли! Как будто он действительно не чувствовал её, а ведь он очень сильно ударился об лёд!   — Ты заика или чё? В следующий раз попробуй кататься с открытыми глазами, отморозок, — грубо осадил его Каната, смерив уничижительным взглядом сверху вниз.   И вот это первые слова, адресованные Аллену, не звучащие как угрюмое «что желаете заказать»?! Всё кончено! — Подожди, Каната! — Откуда ты знаешь моё имя? — разгневанный тон влепил мысленную пощёчину. — Ты же не в первый раз видишь меня, да? Меня зовут Сугасано Аллен! И я не хотел, чтобы ты покалечился из-за меня! Э-э, могу ли я назваться твоим фанатом?! Я пытаюсь сказать.. эм, я... Ты мне нравишься! — выпалил Аллен на одном дыхании, и тут же, осознав, что сморозил нечто двусмысленное, поторопился исправиться: — Я-я имею в виду, твои навыки впечатляют меня... Ты потрясающий!   Он пустился на авось. Вот только встать с колен Аллен не успел, и картина маслом стала во много раз плачевнее. Любой прохожий или присутствующий в разгар события увидел, как он в молитвенной позе, но с ладонями на холодном льду – хорошо, что не вцепился ими в собирающегося покинуть его Канату, — выкрикнул то ли признание в любви, то ли одному дьяволу известно, что. Неутешительным стал и раздавшийся до жути знакомый смех, означавший, что, по крайней мере, Анн точно стал свидетелем его публичного и личного позора.   Каната нахмурился так сильно, что у него дёрнулось веко, и казалось, что он вот-вот зарычит и поднимет ногу с целью пнуть Аллена посильнее – прям так, лезвием конька, не жалея сил.   — Что ты несёшь?.. — процедил Каната сквозь зубы, метая фиолетовые молнии из глубоких ледяных глаз.   — Правду! Прошу, позволь общаться с тобой! Я не такой идиот, каким кажусь, честное слово...   О, он был чертовски большим идиотом.   Каната звонко и выразительно цокнул. Развернулся и, оттолкнувшись, скользящими шагами удалился прочь, не обернувшись ни разу.   Тотальное игнорирование.   Очевидно, миссия по сближению с «кумиром» прошла максимальнейшим образом отвратительно, и Аллен потерпел крах. О чём не посовестился доложить Анн, наворачивая круги вокруг него, не в силах перестать смеяться и доводя своего несчастного дружка до головокружения. Подкормкой ко всему прочему служили едкие замечания Хаджуна, что Каната не настолько хорош на льду, чтобы так перед ним унижаться, мол, его стиль катания слишком дерзок. Аллен, боготворивший его за грацию, предпочёл не отвечать на провокации.   Пригорюнившись у бортика, Сугасано преданным щенячьим взглядом выискал только что оставившего его на произвол судьбы Канату, воссоединившегося с братом, и печально опустил уголки губ. Он не имел права завидовать столь близкому родственнику, но он.. он завидовал. У него не было времени сказать Канате, о чём он постоянно думал, глядя на него. Если бы тот узнал о его искренних чувствах к фигурному катанию, идущих из самого сердца, то потеплел бы? Ответил бы он, что они похожи этим рвением ко льду? Аллен чуял, что нашёл единомышленника. И его глаза всегда загорались, когда Каната отрывался от земли, будто создавая иллюзию гипноза – тысячи стекольных осколков, отражающих его и заслоняя остальных людей, – и нарушая законы гравитации, кружась в воздухе, как в естественной среде. Он расслаблен, красив и элегантен до учащённого пульса, превышающего норму, до боли от сжимающегося сердца, распираемого воодушевлённым восторгом. Двигался он удивительно быстро, извиваясь и уподобляясь, как ни странно, змеям – пресмыкающимся, которым не свойственны прыжки и полёты. Как ядовитая змея, Каната так же опасен, но он пленил взгляд, заставляя беспрестанно наблюдать за великолепной гибкостью его тела. Он шипел на чужаков, демонстрируя не клыки, но всю колкость его языка, отпугивая и разрушая концепцию незапятнанного агрессией изящества.   Аллен не боялся его яда – он бы бросил Канате вызов, чтобы доказать, что достоин его признания, что он не причиняющая неприятности трещина под его коньком, даже если это будет грозить ему смертью, отравлением.   Возможно, он приукрашивал и преувеличивал действительность, и эти сравнения со змеёй, должно быть, вызваны татуировкой на шее Канаты, соответствующей чешуйчатому животному, как ассоциация, но Аллену не хватало кого-то, кто разделял бы с ним его особую привязанность к фигурному катанию. Анн и Хаджун не были так уж без ума от него, хотя, тем не менее, каток много значил для всех троих. Это похоже на способ выразить себя, казаться лучше всего мира, выше, свободнее от всех установленных им рамок, отпустить все тревоги, шепотки за спиной. Когда ни одна из их семей не приняла их личности, они отыскали отраду в катании на коньках: одинокие и отторженные – они нашли друг друга на льду, почувствовав схожую страсть, связавшую их души неразрывными нитями.   Каната был таким же, становился оживлённее на катке, счастливее – по нему было видно, что он наслаждался своим занятием, и Аллен не хотел сдаваться и упускать его. Было бы грубо и шибко жутко не отступить, получив явный отказ – он уже перешёл грань адекватности, – но неужели так невыносимо терпеть его рядом? Не Аллену об этом судить, однако нельзя же быть таким нелюдимым, нужно коммуницировать с обществом, расширять круг общения; как Каната официантом устроился при таком раскладе? Аллен, конечно, знаком с его мимикой на работе не понаслышке, и его, скорее всего, спасал его внешний вид, которому можно было простить недостаток положительных эмоций или отсутствие хотя бы притворства, что он не испытывал дискомфорта при взаимодействии с посетителями. Привлекательностью его не обделили, как и отличной фигурой, идеальной для фигуриста, что Сугасано просто не мог не заметить. Его собственный вес был немного больше, чем следовало, из-за неправильного питания в моменты, когда Хаджун не следил за этим, но он не позволял себе ожиреть, тренируясь, и прибавлял в весе не внешне, а цифрой на весах и мышечной массой. Талию Канаты довелось рассмотреть в довольно-таки холодный снежный день, и Аллен предположить не мог, как тот не мёрз, когда тёмно-синяя водолазка подпрыгивала вместе с ним, подставляя кожу липким, ледяным кристалликам снега.   Аллен посмотрел на свои широкие ладони с длинными пальцами и невольно подумал, что смог бы обхватить эту тонкую талию в кольцо. Откровенная мысль ему не понравилась, и он тут же сменил тему размышлений.   Стоит проявить заботу, ведь в морозную погоду легко заболеть!   Итак, Сугасано вновь подобрался к Канате, одарившему его безразличием и агрессией, и снова, как побитый оптимист, надеялся на лучшее. На этот раз его близнец тоже присутствовал достаточно близко, чтобы увидеть, что на Канату посягали. Встретив ещё один равнодушный взгляд такого же лица, Аллен на секунду заколебался.   Два одинаковых, мрачных брата, отличающихся друг от друга одеждой и причёской! Как же ему быть с ними?   Не замечая его, Каната сложил руки на груди и согнул одну ногу перед собой, завращавшись на другой, и его водолазка взмыла вверх, выставляя напоказ бледное тело почти до груди. Аллен как истукан уставился на напряжённый, плоский живот с очерченными мышцами, гибкий, ровный позвоночник и выпирающие рёбра, мелькающие при поворотах. Он был настолько искренне озадачен тем, почему не мог оторваться от разглядывания обнажённой фигуры другого парня, что не был способен сформулировать предложение, а от того, что Каната вертелся, как юла, у него в очередной раз закружилась голова. Аллен заметно пошатнулся и вмиг ощутил, что его подхватили под локоть, противодействуя потере равновесия.   — Ты что, даже стоять на коньках разучился от расстройства?! — оглушительно крикнул Анн в его проколотое ухо, украшенное маленькой серёжкой в форме колечка. — А я говорил прекращать пить энергетики, — добавил Хаджун в другое ухо, не тронутое иглами, – тихо, сводя с ума разницей тонов. Кто они, его родители? — Я в порядке, — сказал Аллен и для убедительности дистанцировался от них на скромное расстояние. Он солгал. С чего он вдруг так завис?! Ничего же не происходило! Ещё и в глазах потемнело в его-то двадцатник с единичкой, как у слабого неокрепшего подростка, который только и делает, что на диване полёживает.   Сугасано взглянул на Канату, прекратившего вращение и поправляющего разлохматившиеся волосы, и с решимостью лисы, попавшей хвостом в капкан, покатился в его сторону.   — Каната! — во второй раз обратился к нему Аллен. — Прости, что надоедаю, но тебе.. не холодно? Я мог бы дать тебе свою куртку, если хочешь! Просто твоя талия...   Он смолк под свирепым взглядом, не решаясь продолжить.   — Ради бога, Аллен, заткнись уже! — потребовал Анн и потянул Аллена назад за капюшон. — Я больше не выдержу, мы возвращаемся, Хаджун!   — Понял, — невозмутимо среагировал Хаджун, обернувшись напоследок через плечо на близнецов со странным выражением на лице. Анн до хрипоты долго возмущался, мол, «я сказал тебе, что поцелуи – лишние, но ты и без них умудрился перегнуть палку, я думал, что ты остановишься на одной неудаче, идиот!», однако Аллен его не слушал. Он видел брата-близнеца Канаты, хитро и загадочно улыбающегося сквозь внушительный ворот чёрного свитера, смотрящего ему вслед, в то время как сам Каната пыхтел от гнева и яростно кусал губы. Его щёки, румяные от непогоды, казалось, приобрели оттенок спелой вишни.   Надо полагать, что у Сугасано не абсолютно нулевые шансы.