Презрение побеждает клевету

Снимая коньки со своих ног, Каната был зол как никогда и жалел, что не мог запульнуть один так далеко, чтобы он попал точно в голову тому красноволосому. То, что они куплены на им же заработанные деньги, успокаивало и заставляло отбросить зудящий порыв на кончиках пальцев, стряхнуть, как назойливые капельки воды, замораживающиеся и остающиеся микроскопической корочкой леденящего кровь гнева. Один раз Каната забыл надеть под водолазку что-то ещё, и это привело к полному разгрому его и без того раненой тычками гордости. Даже если бы ему действительно было холодно, это не означало, что он с готовностью примет чужую куртку от представившегося пять минут назад человека! Что этот сумасброд себе позволял! В одном тот не ошибался – Каната видел его не впервые. И, о боже, он распушил бы хвост и обложил его трёхэтажным матом сегодня же, но красноволосый (после того, как он назвался Сугасано Алленом, Каната не перестал мысленно кличать его так – не выходило произносить его имя, и всё тут!) сделал свой ход первым, выглядящий так же глупо, как решение в шахматах в самом начале опрометчиво пойти королём, и Каната был сбит с толку. Он бы скупо и скептически усмехнулся на устроенное представление, не будь он его вторым главным героем! Хотелось если не провалиться под лёд – утонуть в проруби, – то больше никогда не появляться на катке. Может, Каната и привык к унижениям, но такого он ещё не испытывал, и это его неимоверно злило. Он терпел обращённые на себя взгляды, словно горящие костром и стреляющие огненными искрами, со сдержанностью и вынужденной вежливостью принимал заказы обладателя пылающих глаз на работе, и мог лишь надеяться, что в скором времени ему надоест; но ему не только не надоело, он изъявил желание общаться с кем-то вроде Канаты! Ясно дававшего понять, что набиваться ему в приятели не имело смысла, однако именно красноволосому эта ясность заслепила глаза. Будто не видя личных границ, он прорывался через них напролом, поражая тем, что такие безрассудные личности вообще существуют. Каната был очень шокирован, когда чудак позвал его по имени, и запоздало вспомнил о бейджике, прикреплённом к униформе всех официантов, ведь клиентам для чего-то необходимо знать, как зовут обслуживающий персонал. В любом случае, красноволосый ужасно раздражал Канату, что было подлинным и неоспоримым фактом. Приплетённое восхищение оправдало бы его, если бы Ятоноками был популярной звездой фигурного катания, но таким его видел только он – названный фанат, так что это не считалось. Каната никогда не будет пытаться пробиться в профессиональные чемпионы, вышедшие из-под крыла оплаченного тренера, даже если бы у него была возможность, столь навязчивое внимание, оказывается, невыносимо для него. — Наюта-а-а, — протянул Каната несколько раздражённым, беззлобным тоном, а не вымученно жалобным, на который он рассчитывал. — Хватит смеяться. — Прости, Каната, — неискренне извинился Наюта, глянув на него мягко и со сквозной хитрецой. — Я же не над тобой. Просто этот парень был таким забавным. — Не увидел ничего подобного. Клоун без сценария, смотреть противно, — сказал Каната, скорчив гримасу отвращения. Упомянутых артистов он не взлюбил – ни тех, кто выступал в цирке, ни индивидов, ведущих себя беспардонно и нахально, действуя на нервы. Зато развлекая публику, чёрт бы её побрал. Наюта снова рассмеялся, осторожно надевая накладку на лезвие конька и упаковывая его в рюкзак вслед за вторым. Хоть и после всего произошедшего Каната под дулом пистолета у виска не признался бы в очевидном наличии мурашек по всему телу и холодном ознобе (от чего он незаметно трясся, но этого не было!), уйти пришлось раньше обычного. Погода – дело десятое, поэтому, разумеется, причина крылась в том, что настроение ему славно подпортили, и он был в одном шаге от того, чтобы побить каждого человека на катке, который в тот момент издавал что-то отдалённо напоминающее смешки или откровенный хохот, как это делал сейчас его брат. Ущипнув чужую коленную чашечку, обтянутую лосинами – и зачем только этот модник натягивает на них ещё и шорты впридачу? – Каната наряду с этим недовольно застонал: — Ну, Наюта! — Всё-всё, это не смешно, я не смеюсь, — с дрогнувшими уголками губ младший Ятоноками поднял руки в примирительном жесте, отступая назад и избегая неласковых прикосновений. Вздохнув, Каната встал со скамьи и небрежно перекинул свой рюкзак через плечо. — Пойдём домой, — сказал он. — Угу, — коротко ответил Наюта, шустро подстраиваясь под энергичный шаг брата. — Каната куда-то спешит? — Не-а, — Каната чуть замедлился, восприняв вопрос как замечание или упрёк о побеге. Понимающе промычав, Наюта замолчал и больше не заводил разговор о том, что случилось на катке – к радости старшего Ятоноками. Он чувствовал себя погружённым в бочку стыда, готовой подорваться по щелчку пальцев. По правде, он совсем не понимал, чего от него хотят. Как ни посмотри, Каната не похож на располагающего и дружелюбного молодого человека, и одного его ледяного взгляда обычно было достаточно, чтобы заставить испариться тех, кто купился на невинную внешность и попытал счастья со знакомством. Почему же в этот раз не сработало? Он был слишком.. добр? Да этот сумасшедший не заслуживал и капли его доброты! Каната оскорбил его первой же грубой фразой, а тот и ухом не повёл – принялся его нахваливать, а потом, потом... Сказал нечто бесстыдное! Помимо этого ещё и наблюдал за Канатой в течение пары недель, плавно перетекающих в месяц. Месяц! Было похоже, что он к чему-то готовился, что-то задумал, но то, как он решил установить с ним контакт, отсекло это предположение. Ятоноками всерьёз задумался над этим: а почему он никак не старался остановить эти непонятные поползновения в свою сторону, игнорируя их? Сначала он и вправду не обращал внимание, но со временем не замечать зачастившего посетителя, такого яркого, предпочитающего бирюзовый и красный цвета в выборе безразмерной одежды, значило ослепнуть. Ещё и эта его фриковатая татуировка на шее в виде цепей, сжимающих её с обеих сторон, наводила ужас. У чудака явно не всё в порядке с головой. И как-то больно уж подозрительно он появлялся на катке в выходные дни Канаты, лишь изредка наведываясь по субботам и воскресеньям в том же составе, что и сегодня: с высоким парнем со смехотворно аккуратно уложенными светлыми волосами и нелепыми розовыми очками, плохо скрывающими надменный и насмешливый взор, как если бы все вокруг него были крысами с помойки; и с, судя по поведению, самым дерзостным в их компании юношей, которого Каната изначально принял за стильную, харизматичную девушку, недоумевая, зачем она вообще связалась с такими типами. Теперь всё встало на свои места – эти трое однозначно стоили друг друга, передавая эстафету по странностям от одного к другому. Они отличались от серой массы народа, как живописные, пёстрые краски на белой палитре, разукрашивающие атмосферу однообразности и монохромности красочным шлейфом, тянущимся за ними. Каната и сам часто поглядывал на троицу из окон своего рабочего места – потому что по-другому не получалось. Периферийным зрением он улавливал разноцветные пятна и автоматически оборачивался, но то, что он видел, ему не нравилось, и он быстро возвращался к работе. Позёры. Дай ему сотню лет на раздумья, и Каната всё равно вовек не поймёт, что таким до крайности неординарным людям от него понадобилось. А конкретно – одному из них. От взгляда на него Канате хотелось закрыть веки и не открывать их ни при каких условиях, не видеть его по-щенячьи умоляющую морду, дабы ненароком не согласиться случайно на что бы он там ни предлагал. Но и под защитой завесы ресниц его жалобная рожа не исчезала, без конца напоминая: «Я пытаюсь сказать.. эм, я... Ты мне нравишься!» «Ты потрясающий!» «...тебе.. не холодно?» Каната сжал покрасневшие в области костяшек руки в кулаки, лицо его пугающе потемнело. Тошно даже в теории думать, что этот пёс с золотым ошейником мог так влиять на него! Не мог, он просто не мог. Это невозможно. — Сугасано Аллен.. ублюдок... — пробормотал Каната, со злостью глядя на свои чёрные кроссовки с высокой белой подошвой. Длинный локон волос выбился из растрёпанной причёски, щекоча ему нос, и он резким движением двух матово-бледных пальцев смахнул его, нахмурившись, однако, когда он стремительно возвратился на место. — Показушник... Наюта рядом тихонько фыркнул, и Каната вздрогнул, воззрившись на него так, словно его поймали на горячем. — Не видел раньше, чтобы Каната так сильно зацикливался на ком-то. ...Старший Ятоноками немедленно захотел утопиться в той самой бочке стыда. Почему-то сегодня его преследовало докучливое желание захлебнуться под водой. — Чего?! Вздор! Я ни на ком не зациклен, что за клевета?! Как я могу быть зациклен на таком придурке?! — судя по всему, бочка взорвалась и без щелчка. — Хм-м-м... А ты запомнил имя того, светлого? — спросил Наюта с безмятежной улыбкой. — К-кого? — не понял Каната. Высокомерного чудика в очках?.. Он даже не приближался достаточно близко, чтобы иметь возможность представиться, в отличие от... Сугасано. — Его имя крикнули, уходя, не припоминаешь? Каната оторопело моргнул. Да что он должен был там слышать, кроме замечания о собственной талии?.. Он был так разгневан, что у него заложило уши! — Вздор, — уже тише повторил он. — Думаешь, я тебя обманываю? — Наюта продолжал допрос, легко улыбаясь и проницательно глядя на брата, будто видел его насквозь и знал то, что неизвестно самому Канате. После всего, через что они прошли вместе с самого рождения, сама мысль о том, что Наюта может лгать ему на полном серьёзе, заставила бы его содрогнуться от ужаса. Разумеется, он так не думал! Но он действительно не помнил имени, которое требовал от него его близнец... — А ты-то почему запомнил? — Каната перешёл в наступление, переводя стрелки. — Никто из них не имеет значения, забудь об этом. Богатые дети зажрались и не знают, как себя развлечь, — он не разглядывал логотипы брендов одежды этого трио, но ни на мгновение не сомневался, что одно кольцо на руке любого из них может стоить столько же, сколько составляла его годовая зарплата в кофейне. — М-м, Каната прав. Хоть Наюта и согласился с его словами, выражение его лица ничуть не поменялось. Канате всё ещё казалось, что тот обводил его вокруг пальца и безобидно, но открыто над ним издевался, поддразнивая и преследуя какие-то свои цели. Не в первый раз Каната подумал, что любимое развлечение его брата – подшучивать над ним и смотреть на его незамедлительную реакцию. В характере старшего Ятоноками было реагировать на такие глупости; он просто не мог себя контролировать, вскипая, как свистящий чайник, выпускающий пар из носика. Его нервы доводились до бурления подобно кипячёной воде, и он, как если бы это было его врождённым инстинктом, защищал остатки своей гордости, цапаясь, словно уличный беспризорный кот за кусочки последней пищи, никогда не знавший нежного отношения под кровом мрачного, неотапливаемого подвала. ...Впрочем, далеко ли то было от правды? Всё сознательное детство родная мать бросала на близнецов презрительные взгляды, пронизанные вязкой, как кислотная слюна, ненавистью, будто бы сам их вид вызывал у неё нестерпимое отвращение. Лишь повзрослев, Каната понял, как именно зарабатывала деньги эта женщина и почему у неё совершенно не было времени и хотя бы доли внимания (и желания его оказывать) для своих детей. С её образом жизни – скорее, выживания – какой-нибудь мужчина даже не подозревает, что у него есть сыновья, рождённые уличной проституткой. В Канате жила стопроцентная уверенность, что единственной причиной, по которой он и Наюта родились, было отсутствие средств на аборт. Их существование – оплошность их матери, не более. Они были нежеланными, и она терпеть их не могла, сдерживая себя, возможно, от того, чтобы не свернуть им шеи, как маленьким ненужным котятам. При таких обстоятельствах она бы освободила детей от продолжительных страданий, ночного тоскливого холода, нищеты и голодовки. В отсутствие родительницы братья таскали объедки с кухни или готовили сами – Наюта часто экспериментировал с продуктами, не зная ни одного рецепта, но подглядывая в кулинарные передачи по старому, повидавшему прелести жизни телевизору, показывающему от силы десять каналов; но даже если еда была на вкус как изношенный горелый носок, Каната всегда утверждал, что это «пища богов» и он готов проглотить вместе с ней собственный язык, съедая всё до последней крошки. Он любил эти наивные детские мгновения, когда рот растягивался в озорной улыбке над дурацкими ошибками, вроде перепутывания сахара и соли – Каната на всю жизнь запомнил сладкую собу с овощами, – совершёнными на неумелом пути к самостоятельности без всяких подсказок. Тогда Наюта определённо не считал свою стряпню, по меньшей мере, съедобной, и не мог не удивляться, как его брат вообще её ел и не давился, и умудрялся выглядеть довольным, измазывая по неаккуратности себе лицо. Но со временем его навыки совершенствовались, а для их оттачивания требовалось всё больше продуктов – и их мать это чертовски не радовало. Её пронзительные крики сопровождались угрозами вышвырнуть обоих близнецов вон, если они не прекратят «жрать так много». Нисколько не заботясь о детях, женщина была крайне недовольна только от того, что они ели в избытке, без её помощи, находясь в единственном месте, где могли получать пищу безвозмездно, как и положено тем, кто в силу своего возраста не мог сам заработать на неё. Безвозмездно, из любви и привязанности к своему ребёнку, беспрекословно доверяющему первым услышанным в своей жизни словам, нуждающемся во взрослой опеке опытного человека. У этой женщины не было и толики любви или минимального сострадания. Удивительно, что она не бросила близнецов ещё младенцами, уложив махонькие тельца в какую-нибудь корзинку и поставив к двери чужого дома, перекладывая свалившуюся ответственность нажатием пальца на звонок. Наверное, не додумалась. С тех пор Каната и Наюта опасливо пробирались на кухню и шугались мельчайшего постороннего звука, но совсем отказаться от еды из чувства страха было невозможно – они бы попросту оголодали... Однако мать стала пристальнее следить за тем, что исчезает в холодильнике и на полках, и, свирепствуя от осознания, что отпрыски её ослушались, решительно перешла от истерик и ругани к рукоприкладству. Эти моменты были похожи на триллер – Каната так отчаянно пытался защитить своего младшего брата, что сам пережил почти каждый акт насилия, и многие из них отпечатались на его коже уродливыми шрамами, потому что их мать была безжалостным человеком и относилась к ним, как к неживым куклам. Не стеснялась в выражениях необоснованной ненависти и едва ли не кидалась в близнецов ножами, выпуская наружу всю желчь, засевшую внутри и копящуюся целых семь лет. Таскала за светлые волосы, собирающие грязь и пыль с полов, напоминая тряпку – как по использованию, так и по внешнему виду. Оставляла ссадины и синяки, пурпурные, как спелые сливы с желтоватой мякотью, полосовала разбитой посудой до глубоких порезов. Канате иногда всё ещё видятся идентичные своим глаза с застывшими, сдерживаемыми слезами и откровенным ужасом, и крошечные дрожащие руки, тянущиеся к осколкам стекла, вошедшим глубоко под кожу. Наюта заботился о нём интуитивно, желая показать свою благодарность за защиту, и было чудом, что ни в одну из многочисленных кровавых ран не попала инфекция. Тирания длилась недолго, но в своей жестокости она перечеркнула годы относительно мирной жизни, стерев их в сыпучий порошок. Горстками он устремлялся вниз и разлетался твёрдыми частицами, по которым неприятно ступать отважными шагами осмысленных решений, оставляя болезненные ощущения и душераздирающее чувство опасности. Каната не хотел умереть жалкой смертью крысы, попавшей в мышеловку за попытку стащить кусок сыра в своём же доме, поэтому в его незрелом, ювенильном мозгу был только один вариант: обчищать чужих и не угодить уже в их ловушку. Если не дают – отбери. В то время это стало девизом, который Каната бодро повторял, убеждая себя и своего брата, что всё будет хорошо. Дети их возраста по обыкновению не задумывались, как остаться в живых под одной крышей с жестокосердным человеком и что для этого предпринять – им всё подавали на блюдечке с голубой каёмочкой, стоило только протянуть руку или крикнуть: «Мама, я хочу это!». Их укрывали от неприятных событий, от кровожадного мира, как хрупкие цветы от обжигающего яркого солнечного света, прикрывали невинные глазки и закрывали ушки ладонями, чтобы отсрочить разжёвывания того, чего они не понимали. Канате приходилось догадываться обо всём самостоятельно – и не всегда догадки не повергали его в леденящий шок. У него было укоренившееся убеждение, что люди презирают его за то, что он дышит с ними одним воздухом, и эта уверенность отравляла его, орошая свирепостью и делая враждебным по отношению к любому, кто просто посмотрит на него или на Наюту косо. Один раз кучка подростков осмеяла их, проходя мимо мусорной свалки, пока Каната был вне себя от возмущения, что кто-то выбросил практически нетронутую коробку пиццы – кто вообще мог позволить себе выкинуть такое дорогое удовольствие?! Но когда он услышал неподалёку смех и увидел указующие персты и глаза, в которых читалось веселье и оплёванное отвращение, он озверел. То, что произошло дальше, было окутано туманом ярости, который нахлынул на него, помутив зрение. Каната не помнил деталей, но сопоставил картину по пересказу Наюты: он одичало напал на превосходящую по численности компанию, оцарапал до крови пару-тройку человек и потерял сознание от последующих ударов, обрушившихся на него; Канате было противно даже думать о том, что какие-то идиоты, смеясь над страданиями других, избили до полусмерти его, ребёнка, который был младше их более чем на пять лет. Наюта тогда сымитировал приступ удушья, и придурки испугались последствий и сбежали, не тронув его и оставив в покое Канату. Тот мысленно похвалил брата за сообразительность, а себя обругал за вспыльчивость, но в помойках близнецы больше не копались. Вместо этого они ныряли в скопище, плавали и петляли, изворачиваясь, между телами, крепко держа друг друга за руки и залезая в карманы свободными проворными пальцами, вытаскивая всё, что нащупывали их маленькие ладошки. За месяц до восьмого дня рождения Канаты и Наюты их поймали на магазинной краже – позарились на роскошные закуски, привыкнув к тому, что с помощью воровства у них всё удавалось. После чего оказались во временном приюте, а затем, исходя из благоразумного решения их дальнейшего места жительства, в детском доме. Их не вернули матери, и Каната понятия не имеет, что с ней стало. Но, вероятно, избавление от них уже было для неё своего рода благословением. Не знавшие ни родительской, ни чьей-либо любви, чёрствые, как потерявший свойство мягкости хлеб, близнецы не вызывали симпатии у воспитанников детдома. Обоих тут же записали в «изгои», словно проверяя Канату на выдержку и терпение. Он не отличался физической силой, но он мог постоять за себя, и на каждый пинок или тычок под рёбра отвечал испещренными злобой выдумками, основанными на отношении к нему его матери. Оказалось, единственное, чему она научила ребёнка, – это драться. Железные игрушки звонко ударялись о головы особо задиристых детей, скатывались по лестницам обидчики, задевающие словами, кровожадные взгляды устремлялись в ответ на насмешливые, будто высасывая всю кровь до побледнения кожи. Канату начали бояться, а к помогающему в его расправах Наюте никто и близко не совался. Знали, что за младшего брата старший Ятоноками мстил сильнее, чем за себя самого. С воспитателями близнецы тоже не ладили, и Каната жутко зверел и по-кошачьи брыкался, когда его хватали за шиворот, стремясь пристыдить перед остальными детьми. Он не мог смириться с унижением и кусался – сильно, смыкая зубы; царапался – так, как, имея опыт, умел, до кровавых полос. За что получал ещё более оскорбительные оплеухи, или, того хуже, позу «руки по швам, нос к стене» в позорном углу на всеобщее обозрение. Ему насильно отстригали ногти под корень, в восемь рук удерживая на стуле, будто сумасшедшего. Закрывали рот, по голове шлёпали тяжёлыми ладонями за укусы и в конце концов завязывали матерчатое полотенце, используя его в качестве тряпичного кляпа. Узел на затылке путался с прядями волос, стягивая и вызывая ноющую, тянущую боль и влагу в уголках глаз. Если бы щеку Канаты обожгла хоть одна слезинка, он бы обнажил свою слабость, а делать ему этого категорически не хотелось, и он терпел, переставая сопротивляться. Воспитатели твердили, что это не пытка, и он не должен так агрессивно вырываться во избежание применяемых ими мер, но для Канаты пойти на поводу у кого-то, помимо Наюты – хуже, чем пытка. Скрепя сердце, он начал сам стричь себе ногти, чтобы не испытывать этих попирающих манипуляций – впредь «выпускать когти» не представлялось возможным, но зубы ему никто спилить не смог бы. По большому счёту, Каната не помнил ничего радостного, кроме, пожалуй, огромных дождевых луж, замерзающих на морозе. На прогулках после школы (одно из немногих мест, где к братьям относились сносно, в основном из-за того, что Каната стойко выдерживал жалостливые взгляды или едкие фразочки, выбрав новый путь игнорирования всех и вся – нажитых врагов ему сполна хватало в детском доме, а энергию иногда требовалось беречь) они с Наютой катались по образовавшемуся льду в обычной обуви, что помогало им отвлечься от тяжёлых обстоятельств, сбежать, забыться и хорошо провести время, совсем как дома на кухне, пока мать не выгоняла их оттуда взашей. Каната управлял своими ногами, словно оружием, готовым сразить ловкостью и ослепить наблюдающего техничностью отточенных движений, несмотря на то, что действовал он по наитию. Всё, что ему было нужно, это... Коньки. Но разве кто-то собирался предоставить их ему за красивые глазки? Конечно, нет. Приходилось довольствоваться замёрзшими лужами и стрёмными серыми ботинками с болотного цвета липучками, выданными детдомом. Слово «коньки» Каната узнал непосредственно на общественном катке, жадно всматриваясь в катающихся людей и вслушиваясь в мелодичный скрип лезвий, а когда обратил внимание на Наюту, то увидел такое же восторженное выражение на его лице. Они встретились взглядами и улыбнулись друг другу, и в их глазах горела решимость, способная покорить горы, прыгнуть в жерло вулкана и вернуться невредимыми. В голове Канаты мелькнула мысль, что он просто обязан раздобыть пару коньков и выйти на нормальный лёд со своим братом – поставил бы на кон всё. Он просёк, что на катке может проявить себя во всей красе, не издав ни звука в подтверждение. Выразить свою силу таким образом, чтобы никто не посмел смотреть на него свысока. ...Прошло чуть меньше десяти лет, и многое из воспоминаний прошлого могло стереться из памяти, выжечься, как мемуарные записки с хрупкого листа бумаги, но остаться пеплом, оседающим в лёгких колющей болью. По правде говоря, Каната действительно сохранил в размытых очертаниях лишь детские улыбки Наюты, попытки пригреться в его руках по ночам, его неумелую, но абсолютно искреннюю заботу и помощь, полностью оградив сознание от многочисленных побоев и терзаний. Как если бы все светлые моменты были льдом, а всё, что за его пределами, – сплошными мучениями, отгороженными бортиком, оставляющим непреодолимый порыв навсегда остаться под его защитой. Каната распустил волосы, плавно опустившиеся на плечи загибающимися кончиками, и взлохматил их пятернёй, вздыхая и зажимая лазурную резинку в зубах. Сделав маленький конский хвостик, он освободившимися пальцами с благоговением прочертил путь по жёсткой чёрной коже конька, невесомо обвёл ярко-голубые шнурки и провёл по одной стороне лезвия ногтями, изучая появившиеся на когтистых пластинках царапины. Коньки не затупились – Каната удовлетворённо хмыкнул и выпрямился, высоко вытянув сцепленные руки и зажмурившись, слегка наклонившись в сторону. Он сутулился, когда был очень сосредоточен на чём-то, но во всех остальных случаях его осанка оставалась безупречной. Пока Каната не раскрывал рта, он выглядел отстранённым, но миловидным и почтительным юношей, создавая ложное впечатление идеальных манер. Он единожды услышал, как незнакомые девицы назвали его «хладным принцем, подобным льду, по которому он катается» и не осмелились на большее, оставшись отголосками тихих разговоров в тени. Один презрительный взгляд – и они улетучились, как вспорхнувшие с ветки переговоров птицы, напуганные кошачьим шипением. Покачав головой, Каната бережно уложил коньки в шкаф из белёного дуба и закрыл дверцу, забравшись обратно в центр кровати в позу лотоса. Покосившись от безделья на телефон, он нахмурился, и между его светлыми бровями пролегла суровая складка. Он вдруг вспомнил, почему всячески пытался себя отвлечь излишней заботой о коньках. Нехотя тонкая фарфоровая рука потянулась к выключенному устройству, и чёрный экран зажёгся под её воздействием, являя недовольному взору блог-аккаунт, подписанный английскими заглавными буквами как «Сузаку». Глаза опустились ниже, к настоящему имени, а затем скользнули по аватару. Сугасано Аллен смотрел на него с улыбкой и раскрасневшимися щеками, тёмная повязка с огненным треугольником проглядывала сквозь его взъерошенные волосы, нерастаявший снег разрисовал красную толстовку причудливыми узорами, а рука была поднята рядом с лицом с указательным и средним пальцами, направленными вверх в форме буквы «V». По какой-то причине он решил, что эта фотография в совершенстве подходит для «личины» его профиля. Каната считал, что это худший из возможных вариантов – по крайней мере, из тех, что ему довелось мельком увидеть, прежде чем он впал в неистовство и откинул телефон на подушки. Просматривая теперь раздел с фотками, он менял своё мнение со скоростью отбитого ракеткой волана. Фотогеничные снимки с катка, позирование на коньках, дома, с друзьями – у него была огромная куча фотографий, отображающих его жизнь со всех ракурсов, но все они прерывались абсурдностью кадра перед зеркалом. Карие глаза были прикованы к телефону, на губах играла лёгкая, даже невинная улыбка, а торс не прикрывал ни один лоскут ткани. Соответственно, и огромную татуировку на левой стороне груди тоже. И пирсинг в пупке тоже. Неужели люди, делавшие такие вульгарные снимки, не вымерли?! Каната сдавил пальцами металлический корпус, который готов был выскользнуть или же сломаться в его хватке по мере того, как часто ему попадались полуобнажённые фотки, сделанные, опять же, в самых разных местах, но чаще всего – на пляже, где прозрачные влажные капли не успевали высохнуть на загорелой коже, травмированной перманентным рисунком. Позволив себе ещё раз взглянуть на явно закалённое холодной водой и физическими нагрузками тело, он сердито ткнул несколько раз.. куда-то. Куда угодно, лишь бы эта фриковая похабщина исчезла с его экрана! К ужасу Канаты, он попал в видеозаписи, и один из множества коротких роликов – на превью Сугасано находился на катке, давил ухмылку закусыванием губы и махал в камеру, судя по вытянутой ладони, – уже уверенно подгружался с целью воспроизвести содержимое. Ятоноками замер и побледнел, как приговорённый к публичной смерти. В следующее мгновение по комнате разнёсся громкий голос: — Хэй, ребята! Сегодня довольно холодно... Что там Сугасано вещал про погоду дальше, Канату не интересовало – он в суматохе выключил экран, забыв, что для музыки у него установлена полная громкость. Проклятье. — Что Каната делает? — Наюта прислонился к косяку, вытер руки о синий фартук и сложил их на груди в знак крайнего любопытства, нисколько не выказав удивления, когда его брат подпрыгнул на месте и чуть не совершил кувырок и транспортировку на пол. — И давно ты там стоишь?! — Каната кашлянул в кулак, избавляясь от испуганного тона, и кончиком пальца задвинул телефон под одеяло, словно улику, подтверждающую виновность в карательном преступлении. — Относительно, — расплывчато ответил Наюта и бесстрастно поинтересовался: — Ты вбил его имя в поиск сразу же, как узнал? От испытываемого стыда у Канаты отвисла челюсть. Во-первых, он сделал это не сразу, а.. после того, как пришёл домой, принял водные процедуры и немного отдохнул! Во-вторых, он только хотел убедиться, что этот Сузаку не был безумным сталкером, исподтишка запечатлевающим его шаги на камеру и выкладывающим их в интернет без спроса! Вместо разумного ответа, охваченный паникой мозг Канаты заставил его пролепетать, заикаясь: — Ч..чт... А?! Я не понимаю, о каких именах ты мне всё время говоришь! — он почувствовал, что его лицо нестерпимо горит. — Вот заладил-то! Наюта улыбнулся, забавно сморщив нос, и уголки губ Канаты при виде этого лихо приподнялись бы, если бы ситуация не была направлена против него. Всё живое в этом мире ополчилось против него сегодня, и, похоже, сейчас ему требовался антистресс и долгий крепкий сон, чтобы забыть этот день как туманный кошмар. Жаль, что всевозможные антистрессовые штучки оказывали на Канату обратное действие, потому что игрушка такого типа, принесённая Наютой, обеспокоенным его вспыльчивостью, вылетела в окно, разорванная пополам. Старшему Ятоноками было жаль ровно одну секунду осознания, что его брат купил эту безделушку специально для него, а потом он снова разозлился – на себя – и следующие два часа обнимал Наюту для обретения душевного спокойствия и покоя. Казалось, объятия и держания с ним за ручки работали эффективнее всего на свете. И хотя Наюта часто бурчал, что Каната уже взрослый и должен уметь контролировать свой гнев самостоятельно, он никогда не пытался отстраниться. Как и в детстве, они по-прежнему спали, прижавшись друг к другу, – ещё один повод для ворчания Наюты о недетском возрасте брата и отучивании от старых привычек. Но Каната не мог спать один, ему нужен был под боком кто-то, кому он сильно доверял – так было спокойнее. Несчастливое прошлое оставило на нём неприятные следы, и не только в виде кривых шрамов на теле. — Всё в порядке. Они все не имеют значения, верно? — Наюта процитировал ранее сказанные слова Канаты, и от того не ускользнул загадочный блеск в его глазах. — Идём кушать, Каната. Старший Ятоноками презрительно зыркнул на телефон, спрятанный под одеялом персикового цвета, чувствуя себя оболганным. Тем не менее, он послушно поднялся с кровати и последовал за Наютой на кухню, надеясь, что за обеденным столом удастся избежать неловких бесед. И всё из-за этого проклятого фрика. Хочет пообщаться? Он всего-навсего издевался, ведь вокруг городского катка из уст в уста ходили чуть ли не легенды о неприступном как лёд юноше, представлявшем собой своеобразный вызов – оттает он или нет, и кому удастся его для этого отогреть? Ориентируясь на активную виртуальную жизнь, хвалебное шоу с дальнейшими заверениями в благих намерениях вышло похожим на розыгрыш, и если бы Каната повёлся, он бы засветился в довольно-таки популярном аккаунте Сузаку доверчивым, слепым котёнком, коим он не являлся. У него было чувство собственного достоинства и агрессивные выпады на незнакомцев, заслоняющие и Наюту – молчанием уведомляющего о незаинтересованности в общении – потому что Каната не способен читать чужие мысли, и каждый был потенциальной угрозой со злобными умыслами. Сугасано осмелился так насмехаться над ним – значит, Каната должен пресечь попытки повторения на корню и не позволять ему даже смотреть в свою сторону, автоматически воспринимая как очернительство.