Часть 1

«Другой рукой ты направляешь револьвер отца в небо» — Оушен Вуонг

Весна в Ревашоле серая. Ландыши расцветают первыми, за ними — нарциссы, затем — тюльпаны, а после — цветы вишни. Но ландыши всегда расцветают первыми, вновь и вновь обещая тепло. «Весна близко», — будто бы говорят они. Весна скоро будет здесь, осыпанная белым и золотым. Сейчас почти май. Ветер несет лепестки, подобные позднему снегу весны. Он подбирает цветок со своей куртки и думает, из всех вещей, о своей матери. Если бы он засушил этот цветок и прислал ей в письме, прочла бы она его? Как далеко должен уйти человек, прежде чем стать недостижимым? Мать однажды сказала ему, что все звёзды на небе горят светом прошлых дней, прошлых месяцев, прошлых лет. Её больше нет. Нет в Элизиуме. Если бы он написал письмо и сложил его в аэростат, если бы он целился в звезды, плывущие в прошлом, настигло бы оно её? «Дорогая мама, – написал бы он. — Это для тебя. Прошли десятилетия. Ты слышишь меня?». Невозможно. Кому принадлежит прошлое, как не прошлому?

***

В эти дни Ким всегда первый в участке. Первый, с его тысячей ритуалов: открыть переднюю дверь, опустить жалюзи, заварить вязкую дрянь, которую в 41-м принимают за кофе. Остальные начинают стекаться в скором времени. Ким слышит их из-за своего стола, где он сидит, с аккуратно разложенными перед ним бумагами, постукивая шариковой ручкой по подбородку. Нервная привычка, которую он приобрел много лет назад, дожидаясь тёти. Он не смотрит за тем, как другие детективы снимают с себя куртки и шапки, пробираясь к столам. Он не смотрит за тем, как заходит Гарри Дюбуа, стряхивая пыль с серебристых волос, растягивая свои длинные ноги ломаной, легкой походкой позади стола Кима. Он не смотрит, потому что Гарри здесь нет. К девяти, Ким обеспокоен. К девяти тридцати, однако, он отпихивает свой стул и идет искать Жана Викмара. — Сателлит-офицер Викмар. Слышали что-нибудь от детектива Дюбуа сегодня? Жан моргает. — И вам доброе утро, Кицураги. Ким стоит, постукивая ручкой по своим костяшкам. Он смотрит на Жана, нетерпеливо и молча. — Нет, нет. Чёрт, он, вероятно, где-то отрубился, — бормочет Жан. Губы Кима сжимаются в тонкую линию. Он знает, что Гарри оставался крайне сознательно трезвым со времен «Повешенного». Аналитическая часть его сознает: да, есть вероятность, что Гарри оступился, что он лежит на своём диване, пропитанный спиртным и мочой. Но нечто в Киме не теряет веры в Гарри, и он хмурится. Он медлит тридцать две и половину секунды, взвешивая своё сердце, подобно шакалу. Найдя его тяжелее пёрышка, Ким хватает ключи со стола ящика и проносится вон из участка. 4В Уотер-Стрит, вспоминает он. Мысль становится молитвой, пока он едет. 4В Уотер-Стрит, 4В Уотер-Стрит, 4В Уотер-Стрит. Путеводная звезда Гарри. Два месяца Ким был в 41-м, и Гарри всегда сидел за столом напротив, тихий балласт его дней. Было странно переводиться в 41-й. Сам перевод был стремительным: в один день Ким просто заполнил бумаги, а на следующий получил приказ. После долгой поездки в Кинеме, протерев её с тряпкой в одной руке и с любовью зажатой между зубами, Ким молча сдал ключи в свой последний день, бесцеремонно оставив их на столе. Они сияли на солнце, и он смотрел на них уходя, как мужчина, покидающий на берегу возлюбленного. Дверь за ним закрылась, и Ким сделал вдох, распрямляя плечи, и уставился прямо на закат. «Давай же, ослепи меня», — думал он, бросая вызов небу. Гарри стоял снаружи, в точности как он и говорил. — Привет. — сказал Гарри. Его короткое приветствие излучало неуверенность, и Ким почувствовал тепло при виде этого. Прямо по дороге стояла лапшичная; они дошли вместе в дружелюбном молчании. Это превратилось в простую, привычную традицию за последние две недели, пока продолжался перевод Кима. Ели, как всегда, стоя. Ногами на земле и с вилками в руках. На этот раз, однако, Гарри молчал. Это был странный океан молчания. Молчание не становилось им. Язык был прикосновением. Болтовня Гарри превратилась в теплую кожу, слегка касавшуюся щеки Кима. Их тела редко когда задевали друг друга, но Гарри закидывал на Кима рой слов, как если бы они были рукой, как если бы они были шерстяным плащом, дарящим ему тепло и безопасность. В тишине Ким вздрогнул. Мартовский ветер забрался под воротник, обжигая холодом кожу, приглашая жесткость внутрь. «Как измерить молчание?», — думал Ким, наблюдая за тем, как кусочки соуса забрызгали еду Гарри. Как измерить ничего? Ким привык к Гарри Дюбуа, который сиял ярче диско-шара, к мужчине, который наполнял мир как звуком, так и цветом; сейчас же не было ничего. Ким молча наблюдал уголком глаза, уверенно затягиваясь сигаретой во рту, скудной пищей из пепла и самоконтроля. Это было всё равно, что смотреть на дыру в витражном окне, зная каким ярким и пестрым оно должно быть, но Ким мог видеть лишь пустое пространство, которое оставило пробелы. Гарри был бледным, заметил он. Бледным и болезненным, серость выгравированна вокруг его глаз. Бледность, как у трупа, была привычной; молчание — нет. Не было привычным и то, как глаза Гарри казалось соскальзывали с Кима, как если бы того облили моторным маслом. Нет, Гарри стоял неподвижно, глядя на заполненное облаками небо. Руки его сжимали неудачливый контейнер, костяшки белые, как дым от сигарет. На одну дикую, совершенно безумную секунду, Ким хотел втянуть его и сохранить внутри себя, наклониться к детективу и выдохнуть дым у щеки — бледность напротив серости напротив бледности. Но Ким выстроил жизнь на самоконтроле — он этого не сделал. «Детектив, — сказал он в конце концов. С сомнением вскинул бровь. — Вы в порядке?» Идиотский вопрос, отчитал он себя, ничего не в порядке, когда дело касается Гарри Дюбуа. Но Гарри лишь махнул рукой в его сторону и пожал плечами. Ким ждал чего-то. Самодовольную, задиристую ухмылку; абсурдное высказывание по поводу экспрессионистских сумерек над весенним снегом; тихое «хэй, сигаретку одолжишь?» Гарри ничего из этого не сказал. Тени свернулись в его глазницах. Ким удолетворился тем, что, по крайней мере, не было отвратительно сине-зеленых следов усталости и насилия над собой. Подобное пьянство шло молодым мужчинам; Гарри же было сорок четыре. Тело не особо хорошо восстанавливается после такого. Не в сорок четыре (Он знает это слишком хорошо. Ким младше только на год. В сорок три он ощущает каждый год позвоночником. Его спина болит, когда он не так засыпает, когда он слишком долго сидит, когда вот-вот пойдет дождь. У него изжога по утрам и диспепсия после обеда. Он не сможет заснуть, если выпьет кофе после четырех, и не сможет бодрствовать, если не выпьет кофе до девяти. Да, тело — это машина, и он заботится о своём каркасе так же, как о своём автомобиле, но даже Ким знает: все машины должны умереть в конце). Гарри выбросил остатки еды в мусорку; Ким обернулся, ожидая победную песню или танец, но Гарри лишь запахнулся сильнее в плащ.       — Рад, что ты присоединился, Ким.       — Да, — ответил Ким. — Спасибо за приглашение, детектив. Гарри сощурился, скривив странную улыбку. У Кима возникло крайне странное желание протянуть руку и удержать её на месте. — Собираешься называть меня так в Джемроке? — Я приму во внимание альтернативу, если Вы так желаете. — Чтож, — произнёс Гарри, закусив губу. — Разрешите представить себя, Рафаэль Амбро– — Гарри, — прервал Ким, вскинув острую, как нож, бровь. Несмотря на нанесённый его самообладанию ущерб, оно того стоило — слышать смех Гарри. Они задержались, беседуя ни о чём. Как и всегда, Ким не мог избавиться от чувства, что они говорили о значимой ерунде (как и всегда, исследуя их чуть позже, он не нашёл бы никакого смысла вообще). Когда они разошлись, Ким обернулся, лишь на мгновение, чтобы взглянуть на Гарри, восхищаясь тем, как разбавленный лепестками ветер подхватил его плащ. Хотелось бы Киму думать, что его не заметили, но он увидел, уставившись в ответ, пока плащ оборачивался вокруг него подобно крыльям ворона. Как одеяние Смерти. Было нечто странное в движениях Гарри, решительных и быстрых. Внезапно, он напомнил человека, идущего на эшафот. (Пулю, выпущенную из пистолета). — Спокойной ночи, детектив. — пробормотал Ким, перемешивая остывшую лапшу в коробке. Гарри, давно ушедший, не услышал. Услышал лишь дым, и ему нечего было сказать.

***

Это место-кладбище, Уотер-Стрит. Кто-то приходит сюда жить, большинство — умереть. Заглушив двигатель, он остаётся в машине, вдыхая аромат кожаной обивки и запах резины и усталости. Серый туман на город опускается низко, как обвинённый. В последний раз, когда Ким здесь был, с мусорными пакетами и тряпками в руках, стояла ночь. Кажется невозможным представить это место под ярким небом. Старые многоэтажки заполняют дорогу, и мусорные баки стоят в ряд по тротуару, будто жемчужное ожерелье. Дуновение ветра подхватывает нечто круглое, и Ким замирает, решив сначала, что это голубь. Нет, не голубь — просто реклама местного магазина для вечеринок. Когда Ким вылезает из машины, он снова останавливается. Да, сейчас весна, но воздух всё ещё холодный; его обнаженные предплечья покрываются мурашками. Он мог бы опустить рукава, но не делает этого. (Каким-то образом это место и подходит, и не подходит Гарри. Ким знает, чего ожидал от него в их первую встречу. Вспомни это — кислое дыхание и бледную, как у трупа, кожу. Ошеломлённые голубые глаза, похожие на штиль океана. Осознав, что этот мужчина — его напарник, Ким прикусил внутреннюю сторону губы, в ярости из-за того, что над ним издевались. Значит, они решили пошутить, подумал он со злостью. Хуже того, час или два спустя Ким обнаружил, что эта «шутка» наклонилась, просунув толстые пальцы в череп мертвеца, как нитку в иголку, рукава на предплечьях туго натянулись. Ёбаный в рот. Его глаза расширились, спрятанные за толстыми очками. Будь он мужчиной, способным краснеть, — это бы его и предало. Прямо сейчас горят лишь его уши). Твоё тщательно выверенное спокойствие в безопасности здесь, Ким Кицураги. Иди же, найди ту дверь на втором этаже, постучись дважды. Задержи дыхание в надежде не уловить в дуновении ветра затхлый запах алкоголя. Он стучится. Нет ответа. Собравшись с духом, лейтенант достаёт ключ из связки, аккуратно вставляя его в замок. Гарри подарил ему этот ключ несколько месяцев назад, после того как они впервые официально стали напарниками. В Ревашоле принято напарникам делиться ключами, но этот ключ значит больше. Он значит нечто другое. Вспомни то странное выражение на лице Гарри, сжатую челюсть. Нет, этот ключ — одновременно обещание и предложение трезвости. Обещание, что Ким может прийти в любое время и Гарри будет нечего скрывать. Ким молча принял ключ и никогда больше не возвращался к квартире Гарри. Они встречались в других местах: на вокзале, в закусочной, в парке, даже у Кима дома. Это был ключ, изменивший всё вокруг себя; Ким и ценил заверяющий вес обещанной трезвости, и боялся, что его сочтут за надсмотрщика Гарри. Я доверяю вам, детектив, хотел он сказать, несмотря на закрадывающиеся сомнения. Сделав глубокий вдох, он входит внутрь. Здесь… чисто. Вполне резонно, на самом деле. Он оглядывает знакомую квартиру со слабым одобрением. Тепло надежды впивает свои когти ему в сердце. Коричневый ковер всё ещё выглядит как пиздец, но его хотя бы пропылесосили. Желтый кухонный линолеум отслаивается, тем не менее он хорошо прочищен. Несколько тарелок лежит в раковине, но ничего чрезвычайного. Всё помыто. Тарелка, нож. Кружка. Вчерашняя почта в куче на столе. Патрульный плащ Гарри висит на одном из стульев, и Ким замирает, едва касаясь шерстяной ткани. Его челюсть напрягается, и он не может сказать почему. На столе лежит фотография. Всего одна. Ким поднимает её, осторожно держит своими вытянутыми пальцами. Снимок с его первого дня в качестве копа в Джемроке, когда весь участок потащился в бар отпраздновать прибытие Кима. Ким был напряжен до предела. Он смеялся, когда разговор требовал этого, покачивая пивом в одной руке, но всё время неуверенно поглядывал на Гарри. Гарри был тёплым, дразнящим, шутливым, обещающим, да — но Ким всю жизнь провёл рядом с зависимостью. Месяц трезвости ничего не значил; и более слабые мужчины не могли сопротивляться подобному искушению. И всё же, ночь продолжалась, а глубокий смех Гарри вызывал в нём тепло. Ким наблюдал, но Гарри не пил ничего, кроме содовой. Я горжусь тобой, хотел он сказать, но как произнести вслух такое? Он не знал, как сформулировать вертевшиеся на языке слова, поэтому молчал. Он прикладывает палец к изображению. На фотографии лишь они вдвоём стоят рядом с доской для дартса. Неподалёку маячил автомат для игры в пинбол, но Гарри не упомянул его, вместо этого пригласив Кима поиграть в дартс. Вот они, только вдвоем, смеются, когда Гарри не попадает в цель. Ким стоял рядом с поникшими плечами Гарри, одетый в свою обычную оранжевую куртку, руки самодовольно скрещены на груди. Что-то жжёт у него в животе, он возвращает фотографию на место, отворачиваясь. В дальнем конце тёмной комнаты, у дальней стены, стоит кровать Гарри, а в середине кровати сам Гарри, кажется спящим. Его волосы растрёпаны. Должно быть когда-то они были тёмными и густыми, сейчас же в них затесалась седина, которая напоминает Киму о коре осины. Ким изучает открывшуюся перед ним сцену критическим взглядом детектива, складывая всё воедино. Спутанные волосы, пустую кружку, футболку с «Человеком из Хельмдалля», открытую книгу на его груди, поднимающейся и опускающейся с каждым вдохом и выдохом, подобно кораблю на воде. Он осторожно забирает книгу из натруженных рук Гарри, вкладывая в неё бумажку в качестве закладки. По привычке, хоть ему и хотелось бы удержаться, он заглядывает в кружку. Просто чайный пакетик. Запаха алкоголя нигде не чувствуется. Он чувствует облегчение. У сожаления костлявые руки, и оно цепляется за него; всего на мгновение Ким желает, чтобы здесь была бутылка чего-то для него самого. Ему не стоило сомневаться, и всё же он это сделал. История его жизни. (Скептик, думает он, Ким Кицураги. Как может кто-либо любить человека вроде него?) Под тонкой футболкой в свете луны бицепсы Гарри лежат обнажённые. Рука Кима тянется, колеблется в дюйме над кожей. Уставившись, он наблюдает за ровным дыханием Гарри, почти что поддавшийся искушению надавить пальцами на бледный участок. Здесь, может быть. Было бы так легко коснуться его. Даже если бы Гарри проснулся, Ким мог объяснить. Я лишь поправлял ваше одеяло, детектив, он мог бы сказать. (Никогда не я хотел сделать это с тех пор, как ты вытер пулю о траву и преподнёс мне её как кольцо. Нет, не это. Никогда не это.) Нет, я только будил Вас, сказал бы он. Вокруг глаз Гарри собрались бы морщинки, пока он улыбался Киму, тепло и ярко. Он бы не сомневался в Киме, он никогда не сомневался. Именно эта последняя фраза камнем оседает у него в животе, и он отстраняется, оставляя Гарри нетронутым.

***

Да, он уже был здесь, два месяца назад, сразу после возвращения из Мартинеза. В этой комнате забыть — невозможно. Сидя за маленьким столом, пялясь на изношенный диван, он вспоминает мужчину с простреленным бедром и мылом за ушами. «Не двигайтесь», — бормотал Ким. Он туго обернул марлей влажное от душа бедро Гарри, высунул язык между губ и прикусил его, сосредоточившись. В воздухе витал странный аромат, пахнущий антисептиком и ватой. Гарри шипел. Руки Кима были такими же красными, как внутренняя сторона этой бледной ноги, испачканной меркурохромом. Двоюродный брат крови, думал он. (В Гарри тогда была дыра зашитая. В Гарри и сейчас дыра, спустя месяцы долгого восстановления.) — Спасибо, док, — сказал Гарри. Ким оторвал зубами рулон медицинской ленты, закрепляя повязку. Ему хотелось провести руками по покрасневшей, нежной коже и успокоить её прикосновениями. Но это было не его тело и не тело его любовника, поэтому он этого не сделал. Напарник — и в то же время нет: транзитивное свойство неприменимо. — Рана затягивается, — сказал он, так как медицинские наблюдения было проще. Отринь чувства, выскажи всё остальное. Вырежи их, сожги, и начни заново. — Вам стоит отдыхать так долго, как это возможно. Повреждение уже усугубилось. — Прости. — Вам не за что просить прощения, детектив. Вы раскрыли дело с дырой в бедре. Я никогда не видел подобного. (Не смей больше со мной так поступать.) Он опустился на пятки, уткнувшись коленями в деревянный пол. Гарри со стоном заёрзал на диване. Ким обнаружил, что вместо бедра Гарри он рассеянно поглаживал диван, будто пытаясь стереть цветочный узор. Не тот узор, что выбрал бы Гарри, заметил он. Этот диван вероятно достался ему в наследство или, как его странный набор одежды, был найден на улице. Возможно, как и диван Кима, он шёл вместе с квартирой. В кои-то веки чистая, квартира Гарри напоминала Киму его собственную. В Западном Ревашоле вариантов немного. Большинство зданий построили коммунары в своём любимом бруталистском стиле. Отчаяние текло по трубам так же легко, как вода и свинец. Квартира Гарри, как и его собственная, была довольно просторной по меркам Джемрока, в ней спокойно размещались кровать и огромный диван. В одном углу комнаты располагалась кухня, рядом с ней — ванная. Большая часть одежды Гарри была развешана по всей кухне на тонких бельевых веревках для просушки. Это, как ни странно, успокаивало. Несмотря на тесноту, несмотря на облупившуюся краску на металлическом каркасе кровати, несмотря на пожелтевшие кружевные занавески, несмотря даже на красные пятна на ржавеющих трубах и шипящие, как разъяренные кошки, радиаторы, возможно, он принадлежал этому. Всё ещё принадлежит. Он вырос в точно таком же доме. Первые шесть лет той жизни, что он помнил, он жил со своей жестковолосой двоюродной бабушкой. Их дом, как и многие другие, был коммунальным, предоставляя каждой семье только одну комнату, чтобы жить и спать. Кухня и ванная располагались снаружи, в конце коридора, их делили с другими жильцами. Лишь когда старая женщина по соседству умерла, семилетний Ким со своей бабушкой переехали в её более просторную квартиру, наконец получив возможность наслаждаться собственной кухней и ванной. Он был рад видеть, что Гарри мог позволить себе такую роскошь и ему не придётся ковылять по коридору с зашитой ногой. («Как долго ты жил здесь?» — хотел он спросить, но Гарри не знал. «Как её звали?» Нет, подумал он, я не хочу этого знать. По правде, возможно, он никогда не узнает.) — Я могу ещё что-то для Вас сделать? — сказал он вместо этого безличным тоном. Гарри приподнялся, откинув голову на подушки. Он смотрел на Кима, как утопающий мог бы смотреть вслед лодке. Спасательному плоту. В оранжевом свете лампы волосы Гарри из каштановых превратились в рыжие. Его кожа была всё ещё влажной и тёплой после душа. Без бороды, оставленной на грубом деревянном столе в рыбацкой хижине, его лицо казалось странно постаревшим, морщинистым и рябым. Пальцы Кима дёрнулись из-за желания пригладить седеющие волосы на висках; он благодарил Долорес за то, что его руки были заняты и это движение осталось незамеченным. — Ты не обязан оставаться, — сказал Гарри. — Это всё- мне так жаль, я хочу сказать- — Я остаюсь — и точка. — Хотя бы займи кровать. Ким вскинул бровь. — Вы и выше, и у Вас пуля в ноге. Вы займёте кровать, детектив. Этот диван полностью меня устраивает. — Ты всё убрал? — оглянулся вокруг Гарри, осматривая углы, шкафчики, стоящие под раковиной. — Да, — понадобилось много часов, чтобы избавиться от остатков. Стоя у раковины, выливать в канализацию бутылки. Бутылки, спрятанные в углах, карманах, тайниках и пустых носках; Ким нашёл их все. — Как ты думаешь, насколько всё плохо? — Не знаю. Я знал людей, которым становилось довольно плохо, но видел и тех, кто пострадал меньше. И тех, кто умер, подумал он, но вслух не сказал. Каждый знал, как опасна белая горячка, особенно в их работе. Гарри пил всего час назад, похмелье с обнажёнными когтями и клыками ещё не успело настигнуть его. Оно придёт. В середине ночи Гарри очнётся, бледный, в поту, и Ким вытрет ему бровь влажной тряпкой, нашёптывая истории своей бабушки. Он не знал, запомнит ли Гарри хоть одну. (Надеялся, что нет.)

***

В раздумьях он зажигает сигарету. Дым заполняет воздух. Ким вздыхает, затягиваясь сигаретой до самого фильтра, перед тем как затушить её о свою тёмную подошву. Позже он пожалеет об этом, отправляясь спать без привкуса дыма во рту. Моя руки, он выглядывает из окна над раковиной. Серость глядит в ответ. Этой части Джемрока идут десятилетия, здания растут, как зубы, из асфальта. Это странное неуместное чувство — осматривать пёстрый город. Эти здания когда-то были основанием революции, и посмотрите на них сейчас: сломанные кирпичи и расколотые камни; застрявшие между тёмными улицами и неоновыми огнями иностранной столицы, сверкающими над головами; всё ещё пытающимися бросить вызов звёздам. Кухня скудная, но не голая. Вытирая руки о потёртое жёлтое полотенце, Ким осматривает комнату, замечая своё отражение в микроволновке. Он не хочет нарушать личное пространство Гарри, не без причины, поэтому открывает шкафчики или дверцы лишь затем, чтобы заварить несчастную кружку чая. (Ким корчится, в надежде найти банку кофе, разочаровываясь.) Пока чайник закипает, он прислоняется к пластиковой столешнице со скрещёнными руками, оглядывая потемневшую комнату. В дальнем конце стоит кровать. Он качает головой, пытаясь прогнать из головы картину спящего Гарри, его покрасневшая щека прижимается к подушке, волосы разбросаны, как дельта реки. Отчего это ощущается столь странным? Тихо существовать в пространстве другого? Ким не привычен к вторжению. Он любил, да, он приглашал любовников к себе домой, сам оставался у них, но Гарри ему не любовник, и что-то под кожей горит, особенное и воспалённое. Там-то, под поверхностью, и кроется загвоздка. Проходит час. Ким закрывает глаза, откидываясь на стуле.

***

— Ким? — спрашивает Гарри, моргая при дневном свете. Он смотрит на настенные часы, морщась при взгляде на циферблат. Половина двенадцатого. Время не бывает снисходительным. — Ох, блядь. — Да, детектив, — отвечает Ким сухо. — Вы проспали. Значительно, стоит отметить. — Прости, я- Ким поднимает ладонь. — Не нужно. Гарри кивает, с лицом пепельного цвета в зелёном халате. Неожиданно, Ким остро осознаёт, что Гарри предпочёл бы быть отчитанным, что его тихое разочарование режет не хуже ножа. Ты не хочешь меня разочаровывать, он понимает. Это не должно быть настолько приятно. — У нас есть дело, — говорит он в конце концов. Гарри вскидывает бровь с любопытством, сгубившем чёртову кошку. — Серьёзно? Убийство в экспрессе Калю? Ким закашливается, прикрывая внезапный смешок. — Не совсем. Прошлой ночью сгорела церковь в Центральном Джемроке. — Поджог? — Именно таково предположение. — Ну, пиздец. Ким встаёт, закатывая глаза. Кухонный стол царапает пол. — Я введу Вас в курс дела по пути, — он пробегается взглядом по диким волосам Гарри, мятой футболке, глазам, всё ещё пропитанным сном. — Сразу после того, как Вы приведёте себя в порядок. Гарри опускает взгляд на свои боксеры в клетку и голые ноги, одной рукой взъерошивая собственные волосы. — Ага, да. Эм. Тогда я — тогда я так и сделаю. Не знай Ким его столь хорошо, он мог бы даже сказать, что лицо Гарри было красным. (Разумеется, нет.)

***

Было время, когда Киму пришлось осознать, что он совершил великую глупость — влюбился. Это началось в другой спальне, комнате на другом конце города. Вновь алкоголь, как и всегда, кислый и усыпляющий. Вся комната им провоняла. По крайней мере, подумал он, в этот раз это не пиво. Вместо этого на столе стояла открытая бутылка со спиртом для растирания. Ким прислонился к стене, наматывая на руки кусок бинта. Разматывая, наматывая снова. Его руки были нервными руками, которые привыкли к тому, что их контролируют. Привыкли к тому, что их держат за спиной, складывают вместе, держат в карманах, сжимают в кулаке, обхватывают ими сигарету — Ким давно знал, как держать свои руки в спокойствии, только вот, внезапно, здесь не было ничего, чем можно было заняться. И никого, кто мог бы увидеть. Он внимательно следил за кроватью, наблюдая, как серая фигура мечется под тонким одеялом, беспорядочно и болезненно. Время будить мужчину ещё не пришло. Ким взглянул на часы. Нет, прошло только три часа с принятия друамина. Как бы болезненно это ни выглядело, риск передозировки был больше, так что Ким продолжил вслушиваться в стоны Гарри, крепко сжимая в руках бинты. Его челюсть была крепко сжата, мышцы напряжены, а зубы стиснуты. С наступлением сумерек, тьма опустилась на комнату, будто её позвали в постель. Несмотря на полумрак, Ким не потянулся к выключателю. Пока нет. Нет, лейтенант Ким Кицураги позволил звёздам и луне поступать так, как им вздумается; его единственным предложением была единственная сигарета, тлеющая с одного конца. Он курил медленно, вдыхая долго и глубоко. Спустя время, лейтенант сдвинулся со своего места у стены, чтобы опуститься на корточки рядом с кроватью. Он завернул ближайший уголок одеяла, убирая его из рук своего пациента. Последовательный в своих движениях, он надавил кончиками пальцев на бледную внутреннюю сторону запястья. Считай удары: один, два, три, четыре. Смотря на часы, он кивнул себе, досчитывая в минуту. Лучше. Прошлой ночью он не был так уверен. (Гарри, в его руках, без сознания. Кровь текла из его раненного бедра, и рубашка Кима промокла, как если бы он попал в шторм. Когда он несколько часов спустя наконец-то взглянул в зеркало, его рубашка выглядела так, как будто она всегда была такой красной.) Зачесав волосы Гарри со лба назад, он сжал губы в тонкую красную линию. Прослеживая внутреннюю сторону руки, бицепс, где вены Гарри расцветали синевой и зеленью, он исследовал очертания раны. Только тень от его пальцев дотронулась до кожи Гарри. Ким позволил себе лишь это — призрачное прикосновение в темнеющей комнате. В одиночестве он донёс Гарри до запачканного матраса. В одиночестве, изучая собственные напуганные ладони, Ким крепко держал ножницы у пиджака Гарри, срезая промокшую ткань, пока повреждения не стали видны. Огнестрельное ранение в бедре, темно-фиолетовый синяк на груди. В одиночестве Ким прочистил раны, осторожно извлекая пулю из плоти и кости. Так много шрамов, подумал он, по крайней мере, ты будешь знать, откуда этот. Лишь после того, как Ким снял перчатки с рук и выбросил их в мусорку, лишь после того, как Ким вытер пот и волнение с лица, лишь тогда он наклонился и прижал два бледных пальца к горлу Гарри, считывая вялые удары его сердца. Лишь тогда, с сердцебиением в ладони, он увидел. Весенний снег. Ландыш. Он поднёс его к свету, закружив его на коричневом стебле, как странный диско-шар. Он аккуратно сложил цветок, убрав его в тетрадь. Он знал легенды. В конце концов, говорят, ландыши — цветы революционеров, да, а ещё говорят, что они цветы влюблённых. Возможно, он обвинит в этом истории. Или, возможно, — ветер.