Часть 2

Правая сторона залива мерцает под полуденным солнцем. Пока стекло опущено, ветер своевольничает с его пропитанными гелем волосами. Ким не против. Он не помнит, когда в последний раз чья-то рука перебирала его волосы, тепло напротив его скальпа. Пять лет, возможно? Слишком долго. — Просвети меня, Ким, — прерывает тишину Гарри. Ким медлит, собираясь с мыслями, подобными спискам из его записной книжки. — Церковь Её Светоча сгорела прошлой ночью, около трёх утра утра. Это была старая дряхлая церковь, сооружённая из древесины, подобная храмам Семи Сестёр. — Есть пострадавшие? — К нашему сведению, нет. Церковь десятилетиями была заброшена. Гарри кивает, постукивая пальцами по колену. За остаток поездки он лишь дважды пытается переключить станцию, и Ким отбивает его ладонь оба раза; прикусывает изнутри щеку, пытаясь скрыть улыбку. — Что за бельмо на глазу, — подмечает Гарри, выбираясь из мотокареты и вглядываясь в руины. Солнце безжалостно отражается в его чёрных очках, и они вспыхивают, подобно шторму. Подобно камере, думает Ким, ощущая вес Тригата у своей груди. Около угольной бойни те же знакомые жилые здания тянутся вверх от бетонного моря; усеянные пожарными гидрантами и полными надежд горшками гераний. Покинутой в цементе и телефонных проводах церкви не было места в безлюдном мире. Кладбище пристроилось к северной стороне здания, предлагая жалкие крохи пространства и бедной почвы для захоронения мертвецов. Пустая шелуха эта церковь. Яркое солнце, жесткое, как пуля, нависает над ним. В солнечном свете эти развалины отвратительны. Ночь, скрывающая разруху в тени, была бы добрее, но она давно ушла. Медленно спускаясь вдоль центрального нефа, Ким ощущает желание склонить голову. Обнажи свою шею небесам, сынок, преклонись, будто тебя приносят в жертву. Его рука едва подёргивается в привычном жесте Остановки Дыхания. Ким заламывает пальцы, похрустывает костяшками, будто бы стряхивая секундный импульс. — Всего лишь пустая церковь, — замечает Гарри. — Действительно. Наверное, дети или подростки ищут что можно разрушить. Стопка стеклянных бутылок в углу никак не помогает рассеять неудачу. Ким наблюдает за тем, как Гарри снуёт от точки к точке, осматривая каждую поверхность. (Всего на мгновение, Ким видит пьяного, сломанного человека, разбивающего бутылки об бетонный проход над гаванью Мартинеза, чей плащ был украден зимним ветром). Гарри приседает, поднимая ландыш с того места, которое когда-то давным-давно было кафедрой. — Но почему именно эта церковь? Что-то здесь не так. — Кто знает? Она заброшена. Судя по всему, маловероятно, что её кто-то увидит или потревожит. Или будет по ней скучать. — Ландыш свежий. Ким замирает. — Его могло принести ветром через дыру в стене. Это и вправду, сухо думает он, вглядываясь в испорченную древесину, довольно большая дыра. Гарри вертит цветок на стебле. — Может быть, да. Просто я — я нутром чую, Ким. Чует. Ким давно научился доверять чутью Гарри. Ким никогда не поймёт, как работает мозг Гарри, но он согласен ждать, пока вертятся шестеренки у него в голове. Проходит два часа, во время которых Гарри заглядывает во все уголки и карманы, переворачивая грязные стопки и старые лохмотья. Ким кривит улыбку, покорно следуя за ним с ручкой и записной книжкой. Гарри смотрит вперёд на разрушенный штиль. Свет падает на него, разламываясь на фрагменты на его взмокшей брови, его седой бороде, его блестящих глазах. Пыль кружится в танце для него, медленно оставляя странные следы в ещё более странном свете. Этот момент кажется священным. Сакральным. Вневременным. Ким задерживает дыхание, оставляя свои молитвы похороненными глубоко внутри. («Она всегда наблюдает за тобой», — сказал священник, указывая пальцем ввысь. На солнце, на Серость вверху, что поглотит всё. Великое Око Долорес Деи сияло над ними, разложенное мозаичной плиткой на потолке. Киму было семь лет, с тонкими руками и залатанными брюками он зажёг свечу для Долорес Деи без тени сомнения в сердце. Она всегда наблюдает. «Серость — её прикосновение», — говорили люди. Киму снилась Серость. Мальчишке, семь лет от роду, снилось, как он вскарабкивается в аэростат, запуская себя в саму Серость, будто в объятия матери.) Гарри уставился впереди себя, завороженный. Он вообще дышит? Ким молча наблюдает, гадая, что могло так наполнить лёгкие Гарри, чтобы возникло это выражение на лице. — Ты ходил на службу в церковь? — спрашивает Гарри. — Я имею в виду, будучи ребёнком. Как чёрт побери ты это делаешь? Ким вздрагивает, как всегда встревоженный острой-как-бритва проницательностью Гарри. Он прочищает горло. — Службы? Да. Большинство ревашольцев посещают их. Он отводит взгляд и не говорит, что всё ещё ходит на них иногда; сдерживает бывшую веру в груди, как мог бы сдержать свой вдох. Вероотступник в церкви слушает старые гимны, будто любовник спустя долгие годы после того, как его любовь ушла. — Каково это? — спрашивает Гарри, уставившись на хилую, остро высеченную скамью. — Хм? — Помнить, — он жестикулирует перед собой, в сторону от себя, двигаясь, как всегда. Всегда от себя, никогда во внутрь, — иметь прошлое. Моей жизни сколько? Всего два месяца? У меня должна была быть семья, Ким. Когда-то где-то я был ребёнком. Быть может, мы… — он останавливается, поднимая взгляд наверх, одна рука покоится на обугленном деревянном столбе. — Быть может, мы даже ходили в эту самую церковь, откуда мне блядь знать. — Может и ходили, — соглашается тихо он. — Ваши воспоминания могут ещё возвратиться, дайте им время. Он устремляется через пепел, избегая взгляда напарника. Кем бы ты тогда был? думал он, ругая себя за эти мысли. Какой человек желает забвения другу ради себя самого? Кем бы стал Ким Кицураги, если его самого свели до состояния чистого листа, оставив ему лишь зависимость от адреналина и быстрые глаза? История есть его скелет; весь он на ней держится. Он не мог представить версию себя, которая не засыпала с детскими насмешками глубоко внутри; которая не ходила с закатанными рукавами даже в мороз, просто чтобы выглядеть круто; которая не паниковала при звуке выстрела. В особенно долгие ночи Ким видит глаза мертвеца. У Гарри тоже должно это всё быть. Собственные истории, собственные раны, собственные призраки. Теперь он не может вспомнить имён собственных мертвецов. Ким вздрагивает, виня в этом участок яркого света. Ты был бы другим, думает он. А этот мужчина был бы мёртв. («Я знал тебя всю свою жизнь», — пошутил Гарри однажды; Ким почувствовал, будто из него выбили воздух, и он протрезвел мгновенно. Гарри, казалось, не заметил перемены в настроении, вместо этого переведя тему разговора на сплетни участка. Ким смотрел, как он говорил, пока его напиток остывал.) Как можно восстановиться? Из пустоты? — Ты знаешь, — говорит Гарри, качая головой, — в один день я встретил старую соседку. Она меня вспомнила. Понятия не имела о моей амнезии, просто- она просто начала говорить, — его взгляд проливается мимо плеча Кима, как переполненная водой раковина. — Сколько ещё таких разговоров меня ждёт? Где я должен быть им? Типа, Ким, я — это он, но в то же время не он. Блядь, я не знаю, имеет ли это какой-либо смысл- — Напротив, это всё более чем имеет смысл, детектив. Мужчина, которым Вы были до потери памяти, разделял с Вами много вещей. Он был сформирован своими воспоминаниями. Вы же, как бы Вы не выбрали справляться с этим, — не были. Но Вы будете, думает он, уставившись на стены, разрушенные пожаром. Чистый лист никогда не остаётся пустым. Гарри продолжит свой путь, заполняя себя новыми воспоминаниями и привычками; Ким только не знает, какими именно. Позже, когда Ким будет писать отчёт, он подумает о церкви из своего детства, вспомнив, насколько до клаустрофобии тепло она ощущалась. Он никогда не забудет странное тепло сотен бьющихся сердец и дышащих лёгких, касающихся скамей старой церкви, держащих их псалмы между их бёдер и возносящих благодарности высшему Светочу. Долорес Дей есть Благо! кричали они. Она любит тебя, повторяли они раз за разом, пока слова не начинали бурлить, и Ким не чувствовал, что его тошнит. В Ней, говорили они, ты возрождён.

***

День тянется долго. Перчатки Кима и руки Гарри грязные, почерневшие от сажи. Он прочищает очки носовым платком. Гарри нашёл место для поисков, почти не тронутое огнём. С помощью лома Гарри откручивает каждую плитку, вглядываясь в доски снизу. Ничего не находится, но его тянет, как муху на мёд. — Ну же, — Ким кладёт лёгкую ладонь на плечо Гарри, вырывая его из состояния задумчивости. — Неподалёку есть закусочная. Давайте пойдём поедим, мы можем вернуться завтра. С посвежевшим зрением. — Ещё чуть-чуть, — ворчит Гарри, наваливаясь всем весом на инструмент. — Гарри,— говорит Ким. Он совсем не часто произносит имя детектива. Гарри моргает, отводя взгляд от потемневшего уголка. Он кивает, позволяя Киму вывести себя из церкви, будто потерянную душу из подземного мира. Закусочная находится в двух кварталах, сияющий неоновый знак обещает бургеры и молочные коктейли, картошку фри и кофе. На входе раздаётся звонок. Соль и жир пропитывают воздух, и Ким скользит внутрь, следуя за запахом, как за якорем. Линолеум с хромными краями, склеенное меню, спрятанное между бутылками кетчупа и горчицы, баночка сиропа, немного мёда. Давай же, открой меню. Взгляни. Ярко-красная кожаная обивка. Сочный золотистый картофель. Бледная зелень кислых, мягких огурчиков. Ничего в этой закусочной не напоминает о Серости, и Ким вдыхает его — аромат нормальности, чтобы себя успокоить. — Ты в порядке? — спрашивает Гарри, хмурясь. Он отрывает кусочек от трубочки, скручивая её и разрывая на части. Он так делает, когда нервничает. Ким знает, что если ему позволить, Гарри разорвёт трубочку до состояния конфетти, а затем примется за салфетки. На секунду Ким кладёт собственную руку поверх нервной руки Гарри, чтобы успокоить его. Гарри поднимает взгляд, с любопытством всматриваясь в его глаза. Ким разрывает зрительный контакт, отворачиваясь к меню. Гарри всё ещё смотрит на него. На лице появляются признаки нового мыслительного проекта: нахмуренные брови, сжатый в тонкую линию рот. Его нижняя губа полнее верхней. Ким старается не обращать внимания. — Откуда ты знал об этом месте? Ким моргает, не отводя взгляд от меню. — Здесь закусочные по всему городу, — бормочет он. — Нет, ты знал об именно этой. Ты уже бывал здесь раньше. — Я уже бывал здесь раньше, — уклончиво отвечает Ким, молясь о том, чтобы Гарри оставил эту тему. — Но не недавно. Ким выгибает тёмную бровь, гадая о том, откуда он вообще может об этом знать. — Нет. Не недавно. — Церковь, — он говорит, и Ким чувствует эту ужасную обречённость человека, вынужденного расплачиваться. — Ты подъехал прямо к ней. Ты знал, где она находилась. — Да. Нет смысла лгать,полагает он. Гарри наклоняет голову в сторону. — Ты вырос здесь. Ким вздыхает, переворачивая склеенную, липкую страницу. — Это было очень давно, детектив. — В мире Кима ничего не бывает «слишком давно», — смеётся Гарри, ухмыляясь и будучи явно довольным собой. Ким выхватывает трубочку и кидает её в Гарри. — Не знал, что ты был ребёнком из Джемрока, — добавляет Гарри. В его глазах — странный блеск от осознания, что Джемрок — сердце прошлого Кима. — Я жил с тётей с двух лет. Она проживала в Центральном Джемроке. Как и я,думает он, следующие восемнадцать лет.Первая половина его жизни — выцарапана на почве Ревашоля. Она всё еще в его крови — эта часть Джемрока. Закрой Ким глаза — и он снова здесь, ходит по тем же улицам. Закрой глаза, Ким, почувствуй, как здания замыкаются вокруг тебя, закрывая открытое небо. Услышь курлыканье голубей среди кучи мусора, и белок, взбирающихся по старым пожарным лестницам. Ты знаешь точное расстояние между железным вокзалом и домом твоей тёти, точную высоту и форму ступенек, как ты перепрыгивал через две за один раз, рюкзак перекинут через плечо. Город здесь утопает в серости — и эту серость ты вдыхаешь. — Ты когда-нибудь хотел уйти? — спрашивает Гарри, помешивая свой кофе. Вопрос имеет знакомый вес: он опускается на его плечи так же, как когда Гарри спросил, думал ли он когда-нибудь над тем, чтобы поменять своё имя. — Да, — говорит Ким, — Один раз я ушёл. — О, — моргает Гарри, — Ты вернулся? — Да, чтобы присоединиться к РГМ. — Куда ты ушёл? Ким пожимает плечами, выглядывая в окно. Серый кирпич глядит в ответ. Город пульсирует под его ногой, и он может почувствовать движение машин, текущее, как кровь, вокруг него. Говорят, что Ревашоль жива так, как ни живо больше ни одно место во всём Элизиуме. Говорят, что Ревашоль — место, в которое ты идёшь, чтобы справиться с этим; место, в которое ты идёшь, чтобы почувствовать, как жизнь течёт по венам. Говорят, что Ревашоль — город с раскрытыми объятиями, открытая для потерянных детей со всего света. Если тебе некуда идти, говорят, иди в Ревашоль. Она ждёт. Она всегда ждёт. Странно, думает он. Что человек отправляется в Ревашоль за свободой, когда сама Ревашоль не была свободна так много лет. Над ним, над Гарри, дирижабль Коалиции пересекает небо, загораживая яркое солнце.

***

Он всегда был беспокойным человеком. Ким держит сумку для побега всегда готовой и винит в этом осмотрительность. Застёгнутая чёрная кожаная сумка с его бритвой и четырьмя лезвиями, кремом для бритья и куском карболового капустного мыла. У него всегда есть лишний носовой платок в бардачке и комплект чистой одежды на заднем сидении. Прибыв в «Танцы в тряпье», всего в двадцати минутах от собственной унылой квартиры», достал сумку и арендовал номер без промедления. В своём сознании он всегда бежит. В своём сознании он всегда в детской комнате, уставившись на наклонный деревянный пол и бревенчатый потолок. В ней были странные репродукции знаменитых картин, пыльные и в паутине. Покрывало было ужасным, цветастым и больше подходило женщине семидесяти лет, чем семилетнему мальчику, но оно принадлежало ему и оно было чистым. Это было всем, о чём он только мог просить. Вспомни, Ким, тот скудный холодильник. Вспомни, как закупалась твоя тётя запасами банок по скидке, всегда близкие к истёкшему сроку годности. Вспомни свои слишком-короткие-джинсы и слишком-узкие-ботинки. Вспомни, как она учила тебя готовить вино из одуванчиков. Как она учила тебя собирать чертополох, высасывать мёд из лепестков и стеблей. Вспомни, как твоя тётя одолжила мотокарету, взяв тебя с собой в твою первую поездку. Она смотрела на то, как твои глаза загорались при виде машин, и вы вдвоём проезжали через широкие луговые равнины Ле Каилло, где горизонт простирался для того, чтобы поприветствовать звёзды, а жажда путешествий прокралась в твою кожу, словно лихорадка. Когда в двадцать лет Ким ушёл, взяв с собой только рюкзак и билет на поезд через Ле Каилло, у него были истории, которые он не мог рассказать. Ни у кого не было его носа. Ни у кого не было его глаз. Бедность здесь, под открытым небом, была другой, и он ощущал собственную нищету, будто чернь в своих лёгких, болезненную, и ядовитую, и — как чужое курение — никогда не выдыхаемую около других. (Что ты можешь вспомнить? — думает он теперь, наблюдая за Гарри. Что не могу вспомнить я? Он тяжёл, этот вес. Вес воспоминаний. Порой он желает забыть.) Тающий лёд — всегда первый признак близости весны. Где-то в середине марта, когда дело Повешенного только было закрыто, Ким приблизился к краю причала Мартинеза и облокотился об грубую древесину столба. Он курил, наблюдая за замёрзшей водой. Некоторые считают, что лёд начинает таять в центре, прокладывая путь наружу, однако это не так: оттепель начинается на краях, где земля касается берега и где вода течёт мелко. Вот так: сначала изнутри, затем по направлению к сердцу. Его куртка и волосы пропахли дымом сигарет. Позже его домовладелица скривит губы, брызнув освежителем воздуха на его спину, когда он пройдёт мимо. Ким выбросил окурок на чёрную мертвую почву и плотнее укутался в куртку, спасаясь от враждебного ветра. Вороны заполонили пляж, клюя чей-то труп. Труп, выброшенный на берег. Ветер, словно двигатель, изменил направление, и Ким скривился, вдыхая неприятный запах некроза и гниения. Щурясь на заходящее солнце, он подошёл ближе. Это был тюлень, раздувшийся и разделанный на части. Грудь трупа наполовину осела, оставленная открытой стихией и падальщиками. В месте, где рёберная клетка встречала воздух, кости были очень белыми. Он смотрел, сгорбившись над концом зимы, безголосый и тихий. Смотря глазами камеры, сделал себе воспоминание. Он навсегда запомнит это. Оно напоминает ему, каково быть ребёнком. В первый раз, когда Ким увидел мёртвое существо, ему было два года. Это его первое воспоминание. Он помнил звук — пустой хруст над камнем. Он оглянулся вокруг, стоя на пластмассовом стульчике, пытаясь разглядеть, что там в толпе, но ничего не увидел. Всегда слишком маленький, слишком низкий, слишком хрупкий. Мир прогибался под чужими руками, не его крошечными. Позже, когда толпа разделилась, расчищая путь к лазаретам, он увидел тело, лежащее на тротуаре — красный бассейн, просачивающийся вниз по решётка напоминал железнодорожную карту. — Ким, сейчас, — сказал его отец, потянув за маленькую ладонь. Его родители примчались с рынка. Его отец понёс его на руках. Ким до сих пор помнит запах отцовской фланелевой рубашки, как он вжимался лицом в кожаную куртку отца, вдыхая кедр и моторное масло. Некоторые воспоминания не оставляют шанса на чистый побег, неважно насколько ты собран.

***

Позже, высадив Гарри у дома, Ким возвращается в участок, чтобы найти его пустым и тихим. Уже поздно, рабочий день давно окончен, и он проходит по коридорам с тем же тихим почтением, что он хранил когда-то для тлеющей церкви. Это место, от гаража до стола, так же священно, как и неф; Ким убеждает себя, что внутри него нет места вере или политике, но здесь, проглоченный кафельными этажами и неоновыми знаками выхода, он знает, что это не совсем правда. (Нет, сказал он однажды. Я верю в РГМ. Для меня этого достаточно.) Он вздрагивает от вежливого покашливания. Ким поднимает взгляд со стола на покрытую черными волосками руку, расположившуюся поверх папок и незаполненных документов. — Он Вам нравится, — отмечает Жюдит с тихой убеждённостью человека, который знал об этом долгое время. — Он хороший детектив, да, — говорит Ким, собирая пару своих оставшихся вещей. Под конец дня в участке темно. Флуоресцентный свет заглядывает внутрь из коридоров и освещённых фонарями улиц. Ким видит свой стол только благодаря луне и исходящему от часов цифровому свету. — И хороший друг. — Это не то, что я имела в виду. — Нет, — не то, но он не хочет говорить о другом. Он поднимает взгляд на Жюдит. Видит эмпатию — и нет смысла что-либо отрицать. — Вы ему скажите? Ким защёлкивает сумку. Звук по-странному завершающий. — Нет, — он закидывает сумку на плечо, ждёт возражений. Но Жюдит лишь кивает, всё еще стоя у дверного проёма, руки скрещены на груди. — Он другой рядом с Вами, знаете. Ким закрывает глаза, сжимая челюсть. Возможно, если бы мы не работали вместе, думает он. Если бы он не был на ранней стадии восстановления, если бы он мог вспомнить что-либо до этой весны. Он выдыхает, смотрит вперёд, моргает. Когда он вновь обращает внимание на Жюдит, Ким не удивлён, обнаружив, что она всё ещё наблюдает за ним с чересчур добрым выражением на лице. — Увидимся завтра, офицер, — говорит он. Он знает, что этой ночью не отправится прямо домой. Пока нет. На западе есть открытая дорога, где ограничения скорости отпадают и за километры не видно ни одной машины. Он разгонит спидометр до максимума и повысит звук, пропуская ветер и музыку через себя, будто наждачную бумагу. Возможно, если ему повезёт, этой ночью он будет достаточно выжатым, чтобы уснуть.

***

Адреналин. Он живёт в его крови, его венах, его волосах, его костях, самой его коже. Ким ощущает его в дрожи прямо под поверхностью. Одежда царапает его. Сколько ещё до момента, когда он сможет уединиться? Когда он снимет каждый шов со своего слишком чувствительного тела, оставив пальто и перчатки валяться в куче на плитке в ванной. Ему до боли хочется постоять в тишине в душе, чтобы, приподняв лицо, получить воду, как благословение. Ким стоял перед жильём Гарри, молча протягивая мужчине Астру. Это стало чем-то вроде обычая. Куда теперь, детектив? -хотел он спросить. Скажи мне, думал он, скажи мне, отчего мне так тяжело на сердце. После прощаний, после того, как Гарри обернулся и зашёл внутрь, после разговора с Жюдит в офисе, Ким распахнул дверь своей новой Кинемы и сел внутрь, положив голову на руль. Соберись, Кицураги, прошептал он себе. Соберись. Возьми себя в руки. Включи радио, сделай звук громче, гони, пока перед тобой не останется ничего, кроме горизонта, а за тобой — ничего, кроме асфальта. Опусти стекло, позволь ветру целовать твои волосы, пой во весь голос свои любимые песни. Горло Кима охрипло к тому времени, как он добрался до старых скал Шелл-Бич, недалеко от западного побережья, на дальних окраинах города. Он пришёл к берегу, потому что больше никто не приходил. Эта часть Ревашоля принадлежала только ему. Он положил руку на опущенное стекло, чувствуя тепло металлического шасси под своим прикосновением, тёплым, как голая кожа. Он отключил двигатель, и радио заглохло. Затем — молчание. Десять минут прошло. Может быть, полчаса. Всё ещё, он сидит здесь. Руль всё ещё давит ему на лоб, оставляя красные следы. Его сердце громкое сейчас, в отсутствие отвлечения. Его одежда всё ещё раздражает кожу. Ким издаёт стон, опускаясь затылком на сидение сзади. Он знает, зачем он пришёл. Знал всё это время, хоть он и главный эксперт в лжи самому себе. — Блядь, — бормочет он, рука лежит на внутренней стороне бедра. Здесь, между его ногами, чёртово доказательство: у него стоял наполовину последние несколько часов, пока он смотрел, как движется Гарри, через осколки и дым. Без города и без радио, всё что остаётся — его тело и бушующее море. Он всегда ненавидел молчание. Он сдаётся. Он знал, что это случится. Оглядываясь по сторонам, осматривая скалы и море, находя себя в полном одиночестве, — и только ночь составляет ему компанию — Ким расстёгивает штаны и берёт себя в руку. Здесь и сейчас, с прикушенной губой и мозолистыми ладонями, он отпускает своё сознание. Он думает о Гарри: вспышка ухмылки с щелью между зубов и бицепсов, сразу привлёкших внимание Кима своей невысказанной силой. Снова Гарри, перебегает от одного места преступления к другому. Его разорванное в клочья бедро. Ким хмурится, член в его руке и боль в его сердце. Ты помнишь звук выстрела? Звук, которое издало тело Гарри, ударившись о булыжники? Ничего более. Всё стихло после, страх приглушил мир. Лишь Гарри, разломанное тело на разломанных камнях истекает кровью по швам. Тело, которое так легко уничтожить. (Ты помнишь звуки казни, Ким? Свою мать напротив стены. Своего отца в саду? Свою тётю с волосами чёрными, как сияющие глаза мертвецов, как чернила в ручке, с твоими крохотными ручками в её, тянущими тебя через кухонные шкафы, через дыру в стене, выбираясь через чёрную дверь. Хватит кричать, сказала она, ударив тебя по лицу. Ты захныкал тогда, пытаясь повернуться назад, пытаясь отыскать мамино лицо, но ничего не увидел. Был только звук. Ты не помнишь крови. Твоё последнее воспоминание о ней — треск пули, хруст тела на земле. Ты никогда не узнаешь, что оно принадлежало ей.) Ким замирает, дрожит. Гарри в порядке, напоминает он себе. Вместо этого он фокусируется на слабой ухмылке Гарри и ленивых пальцах-пистолетах во время того, как доктор Готтлиб обрабатывал его рану марлей и антисептиком. Ким тогда покачал головой, прикусив губу, чтобы не улыбнуться. Вместо этого он фокусируется на звуках движений Гарри, проснувшегося на третий день, восхитительно живого. Вместо этого он фокусируется на белом цветке, найденном в одежде Гарри, спрятанном между кирасой и горлом. Sunrise, parabellum, сказал он тогда. Солнце встаёт, готовься к войне. Порой, когда он один, Ким не уверен предназначались ли эти слова для Гарри или, возможно, для него самого.