Часть 5

***

Внутри себя он может отыскать части своего отца. Ростом отец был выше, чем он сейчас, это Ким знает. У него были темные волосы с сединой на висках, и он брился каждое утро: его щетина осыпалась на белую керамическую раковину, подобно черному перцу. Ким сидел на краю и наблюдал за ним, завороженный. Он восхищался этим мужчиной. Все еще восхищается. И всегда будет. Где же сейчас его отец? Быть может, где-то в Серости. Туда ли отправляются все вещи, для нас потерянные? К родине пустоты? (Он тоже отправится к ней, в самом конце? Как и все на свете?) Отец, думает он, где ты? Родители его поженились в последние дни существования Коммуны. Как она ощущалась, эта мешанина из страха и адреналина, надежды и идеализма? Они ведь верили, что смогут изменить мир. Цинизм, сквозь призму которого он смотрит на Общину, ложится тяжестью ему на сердце. Он хочет верить. Что особенно тяжело в дни, когда все статуи изрешечены пулями. Ни один человек не глуп настолько, чтобы продолжать мечтать — не в Ревашоле. Не здесь, больше нет.) Все детство черно-белая фотография свадьбы его родителей висела на стене в рамке. Под ней он игрался с игрушками, швырялся металлическими мотокаретами и франконегрийскими ножами. Он беседовал с фотографией, рассказывал родителям истории. Показывал свою школьную форму, говорил о том, как хорошо сдал устные экзамены. По мере взросления, он все меньше говорил вслух, однако, внутри себя всегда хранил готовую быть рассказанной историю, неважно, сколько ему исполнялось лет. Все тот же ребенок, каждый из нас, в глубине души.

***

— Утречка, Ким, — улыбка Гарри была такой же теплой, как и кофе, который он принес Киму, водрузив на тщательно убранный стол.

— Благодарю, детектив, — голос звучит так тихо, будто внутри него все не вздымается, подобно паруснику в шторм. Ничего нового — привыкнет ли он когда-нибудь к чувству, что всю его жизнь перевернули вверх дном? Наплечная кобура впивается в хлопковую футболку, когда он ерзает на стуле; вес револьвера напоминает о том, кто он и где они находятся. Ким отводит взгляд, но горячий кофе остается в его руках, согревая через перчатки. Это что, огонек в глазах Гарри? Невозможно сказать наверняка. Тем не менее, он запечатлевает вздернутый к верху уголок Гарри, сберегая его в дальнем уголке своей памяти. — Прайс хочет вас видеть, — заявляет Торсон, играющийся с резинкой на другом конце комнаты. Еще слишком рано, и солнце пока не успело заполонить собой все пространство. — Нас? — спрашивает Гарри. — Ага. Вас и парочку других. Когда они заходят в офис капитана, Ким становится позади, прислонившись острыми плечами к деревянной двери. Стену напротив украшает геометрическая фреска, выглядит настолько же уродливой, насколько не подвластной человеческому пониманию. На столе лежат неиссякаемое перо в подставке, забытое растение в углу, зеленая банкирская лампа в сторонке. Два кажущиеся некомфортными стула, к которым не двинулся ни один из них. Ким стоит на месте, сцепив ладони за спиной, весь во внимании. Гарри перехватывает его взгляд и подмигивает, запихнув большие ладони в карманы своих хорошо подходящих ему — к сожалению — по форме джинс; Ким ощущает распускающийся в животе жар так, будто внутри его грудной клетки зажгли свечу. Капитан Птолемей Прайс смотрит на призванных им людей, на ровные, застывшие в ожидании лица Жана Викмара, Жюдит Мино, Мака Торсона, Честера Маклейна, Гарри и Кима, и прочищает горло. Он ненамного старше их всех, лет на десять, возможно. Крупный мужчина, широкоплечий здоровяк, лицо обезображено перенесенной в детстве оспой — он сводит брови, осматривая сформировавшуюся группу, сканируя каждого голубыми глазами за серебристой оправой очков. Холодный флуоресцентный свет отражается на гладкой голове. Чувство уважение переполняет легкие Кима, и он расправляет плечи — как всегда, профессионал своего дела. — Я перейду прямо к сути дела, — говорит Прайс, стоя за своим внушительным столом. — Чтобы не тратить ваше время. Ким хмурится. — Прошлой ночью в Грааде произошла резня. Говорят, это начало революции. О. Его лицо остается неподвижным, храня в тайне бешеный стук сердца. — Вы, ребята, знаете, что это значит. Не сводите глаз с улиц. Нас ожидают погромы, беспокойства и тому подобное. Сохраняйте порядок — вот и все. Викмар складывает на груди худые руки. — Что произошло в Грааде? Целую минуту Прайс молчит, сжав губы в тонкую, задумчивую линию. — Военный переворот. Государство теперь под новым управлением, — он заминается. — Партии граждан Граада. Ким каждой частичкой ощущает тяжесть повисшей тишины, словно ему самому водрузили на плечи груду камней, одно за одним. — Этим утром, под руководством пролетариата, Граад покинул Коалицию наций. Разумеется, именно Гарри задает единственный значимый вопрос: — Что это значит для нас? — Значит, вы выполняете свою работу. Сохраняете спокойствие на улицах, поддерживаете безопасность. Помимо этого, не имею ни малейшего понятия. Они все кивают, плескаясь в своем молчании. Он может видеть, как каждая пара глаз, оглядывающаяся вокруг, заглядывающая внутрь себя, загорается осознанием возможных перемен. Что если Граад предложит поддержку в борьбе за независимость Ревашоль? Она стала бы ценным союзником. Понадобится время для перемен, Ким это знает, но вперые в жизни он размышляет над самой возможностью. В груди тесно от новых шансов и свежего воздуха, словно он вот-вот захлебнется чистым кислородом. Словно, в полной темноте, кто-то сделал выстрел из револьвера, прорезав чистую дыру в ночи.

***

Зимы в Ревашоле холодные и долгие. Когда Ким впервые встретил Гарри, в середине марта, стоял холод. Весна не начинает заигрывать с Ревашоль до середины апреля и отказывается от серьезных отношений до самого мая. Спасаясь от леденящего холода, он зашел в «Танцы в тряпье» и ощутил, как запотевают от перемены температуры толстые стекла очков. Стоя на пороге, стараясь согреть локти и ладони, бормотал себе под нос, считая минуты в ожидании того, когда же появится его неуловимый напарник. Прошло два дня, как он пытался организовать встречу с сотрудником 41-го участка, два дня, потраченных зря. Ким был уже раздражен, проклиная отсутствие у людей учтивости вместе со всем 57-м участком, отправившим его на это задание. Два дня спустя, он сдерживался, чтобы не развернуться на каблуках и не оставить 41-го разбираться со всем этим бардаком одного. И лишь с трудом заработанная репутация смогла его удержать. Когда Гарри, в своем костюме из полиэстра, спустился вниз, воняя мочой и рвотой, перегаром и нечищеными зубами, безмолвная ярость разгорелась в груди. Издевается? Казалось, он вновь стоит у пинбольных машин, его вновь называют Кимболом. И все же, он проглотил гордость и, стоя с прямой спиной, представился этому разрушенному, похмельному существу. Искреннее непонимание Гарри смогло пробиться сквозь его злость. Спустя час, Ким так и не смог понять, что из себя представлял детектив. Он не до конца поверил в историю об амнезии вначале, но время шло, день за днем — с неохотой ему все же пришлось признать, что Гарри действительно страдал от некой формы потери памяти. Тем не менее, его детективные навыки были остры и проницательны, наблюдения попадали в самую точку, а говорил он с теплотой и добротой, подобных которым Ким не встречал уже много лет. Вопреки здравому смыслу, он обнаружил в себе симпатию к Гарри. Удивительным образом, за прошедшую неделю они даже умудрились стать друзьями. И если кровь его жаждала большего, если для него Гарри был воздухом в легких — что ж, это был только его секрет, только его проблема, которую Ким не собирался озвучивать вслух. Некоторым вещам лучше оставаться непроизнесенными.

***

Дело о Погоревшей Церкви зашло в тупик. Ткань перчаток Кима упирается ему в кожу, когда он держит подбородок рукой. — Аргх, — ворчит Гарри. — Мы так ни к чему и не пришли. Ким кивает, соглашаясь про себя. Еще одно дело, которому суждено покрываться пылью. Подростки, думает он. Малолетки. — Согласен, — бормочет он со слипающимися глазами. — Мы ходим по кругу. Они прочесали всю округу — Ким всегда на один шаг позади Гарри — задавая вопросы каждому жильцу. Никто не видел ничего подозрительного. Хотя, опять же, в Джемроке редко когда что-то видят. — Были еще подобные случаи? Такие, как этот? — Хм, не уверен. Мы можем сопоставить его с другими делами из архива. Возможно, что-то и всплывет. Гарри кивает, захлопывает учетную книгу и вскакивает со стула. Киму никогда не понять, откуда он черпает запасы энергии. (Возможно, где-то под грудой этих бедерных мышц, он думает, чувствуя жар.) Он следует за Гарри вниз по коридору через перекрестки и повороты тускло-освещенного архива, пахнущего древним картоном и пылью. Множество люминесцентных ламп освещают книжные ряды неземным сине-зеленым светом; они движутся по отдельности вдоль полок, полных банковских ящиков, проверяя каталог на наличие дел о поджогах, о разрушенных церквях, о подвалах-могилах — необъяснимых дел. Собранный и шустрый, он достает с полок коробки, сортирует файлы и, разочаровавшись, ставит их обратно. В окружении книжных полок, зеленый блейзер Гарри из полиэстра — его константа. Он оглядывается назад раз за разом, отыскивая знакомый оттенок, что заземляет его, словно талисман. Жуткая тишина, чувство опустошения. Будто в церкви, думает он, будто на кладбище. Тысячи свидетельств: имен, мест, историй, вещей, что были потеряны и так и не найдены, пропавшие без вести. Рядом с ним нечто обдает холодом заднюю поверхность его тени, нечто, что кажется самой Долорес Дей, и Ким резко оборачивается. Ничего. Конечно же. Его сердце пускается вскачь, в сомнении. Молча, Ким ставит файл на место, подавляя дрожь. — Ким! — кричит Гарри через ряд. — Как думаешь, это что-то значит? — Что «это»? — Иди сюда. Ким пробирается назад по своим же следам, следуя другому пути в лабиринте, встреча Гарри с открытым файлом и завороженным блеском в глазах. — Посмотри, — говорит Гарри, указывая толстым пальцем. Ким наклоняется вперед, вглядывается. — Что ты видишь? У него не выходит уловить связь. Возможно, это очередное шестое чувство Гарри. Он вчитывается в описание старого военного госпиталя, расположенного глубоко в Чуме, гниющего и покинутого. По коже пробегают мурашки. Госпиталь был оставлен на расправу времени, огороженный электрическим забором с четырех сторон. И все же, он знает: наркоманы пробираются внутрь. В поисках уединения и покоя они собираются в одном месте, которое никто больше не побеспокоит. Технически, Чума — часть района Джемрока, но РГМ закрывает глаза на госпиталь. В конце концов, каждому нужно место, в которое он может прийти. — Вот здесь, — произносит Гарри, издает долгий свист и скользит пальцем вниз вдоль страницы к отчету о пожаре, что разгорелся в больнице около пяти лет назад. Трое погибших, никто не опознан. Хотел бы он, чтобы это оказалось не самой неожиданной частью. Однако основная странность заключалась в описании самих комнат: все чистые, никаких окон, со столами и стульями, что отличалось от остальных палат больницы. Описание, напоминающее убранство подвала, который они обнаружили под церковью. В этот раз он не может удержаться от дрожи. Обернувшись, он обнаруживает Гарри здесь, прямо позади него. Тесный ряд ограничивает их движения, и Ким издает тяжелый вздох в попытке держать свое тело под контролем. Он не хочет смотреть в эти серые глаза, в ужасе от того, что может найти в них. — Сдается мне, что Вы правы, детектив, — говорит он, всматриваясь в лацканы Гарри. — И снова пожар. — Во всяком случае, у нас есть зацепка, — признает Ким, вздыхая. — И ничего кроме. — Думаешь, за этим скрывается что-то большее? Надеюсь, нет, думает Ким, стискивая зубы. — Не знаю. — Я не могу перестать думать о Селине, — бормочет Гарри. Ким нехотя обращает взгляд вперед, обнаруживает, что Гарри наблюдает за ним со странным, уязвимым выражением лица. — И о том, что он знал твоего отца. Я хочу поймать ублюдка, сотворившего это. — Он был солдатом, — говорит Ким. — Мы вряд ли когда-либо узнаем, кто убил его. Таковы реалии послевоенного мира: одни мертвецы никогда не получат свои имена обратно, другие — никогда не узнают имена своих убийц. Самым практичным решением было бы приписать смерть Харбина Селина к обыденным последствиям войны. Тем не менее, по какой-то причине, они этого не сделали, отказавшись завершить данную главу. — Дело не только в этом, — бормочет Гарри. — Ебучее здание. У меня от него очко сжимается. — Кхм, — соглашается Ким, кивая. От него у Кима мурашки, и он нескоро сможет об этом забыть. — Свою работу мы выполнили, детектив. Принесли покой семье. Гарри уставился вперед, его глаза где-то далеко отсюда. — Сколько еще? — Тысячи, — он качает головой. Точное количество узнать невозможно. Его голос, поглощенный ковром и картоном, звучит удивительно хрипло в этом архивном отделе. — Это они и есть, не так ли? — спрашивает Гарри, жестикулируя в направлении древней коробке с бумагами. Тысячи и тысячи документов, дел, закрытых и не только. — Некоторые из них, да. Он гадает, где лежат его мертвецы. Где покоятся трупы его родителей? Его отца, матери? Вернись еще дальше. Где лежат родители его родителей? Пройдя сквозь Серость, вглубь прошлого, он сможет отследить собственную историю до самой Солы и Оранье. Куда ведет его кровь? Сплетенные в четки линии судеб, чужаки, у которых его глаза, его нос, его волосы, плечи — кем были они и — здесь и сейчас — кто он? Кто поведет его тело в Серость, когда он умрет? Кто, гадает он, закроет его глаза и накроет его саваном? Ким осознает, внезапно, насколько одинокую жизнь он ведет. Погрузившись в раздумья, он не замечает, как близко к нему стоит Гарри до тех пор, пока не поднимает взгляд, обнаруживая, что его напарник наблюдает за ним на расстоянии шести дюймов. Ким провел всю свою жизнь будучи наблюдателем: тщательно изучая места нахождения, вслушиваясь в шаги позади, следя за малейшими изменениями в выражении лица или интонации, — что сделало из него отличного детектива — и он не упускает из виду участившееся дыхание Гарри или его завороженный взгляд. Однако он так же достаточно умен, чтобы осознавать, что чаще всего за любопытством не кроется ничего большего. То, что испытывает Гарри — естественное последствие их близости, изолированности Гарри и непоколебимой решимости Кима. Он не спутает любопытство за подлинный интерес, что бы ни произошло. В конце концов, он видел, в кого превращались гетеросексуальные мужчины столкнувшись с реальностью в виде другого мужчины в их кровати. Гарри облизывает губы. Его взгляд скользит по бесконечным коробкам. — Думаешь, мы могли бы сделать что-нибудь еще? Для них? — У нас недостаточно ресурсов, детектив, — тихо отвечает Ким. — Или времени, — но он точно так же исследует старые коридоры манильских папок и пыльных картонок. Здесь ли его мертвецы? Ждущие и безымянные, потерянные в документах участков и забытые. — Я хочу знать, как их зовут, — внезапно говорит Гарри. — В каком смысле? — Ким снова смотрит на него, вскинув бровь. — Их, — произносит он, проводя рукой по двум голографическим символам на лацкане. Ким замирает, осознавая, о чем спрашивает Гарри. Как их звали? Как зовут моих мертвецов? Это не тот вопрос, на который он может ответить.

***

Отец, ты слышишь меня? Киму было два с половиной года, когда умерли его родители. Он совсем мало что запомнил, но то, что запомнил, не забудет уже никогда. Блестящая коробка из дерева, наполненная медалями его отца, на крышке которой мозаикой выложены птицы; ощущение прикосновения колючего подбородка отца к его щеке; звуки падения на пол армейских жетонов. Он помнит черные кожаные ботинки отца, и как он натягивал их, детские ножки тонули в темных ботинках. Со своей кровати вместе с прижимающей его мелкое тельце к собственной бьющейся груди матерью он наблюдал за тем, как с ближайшего аэродрома взлетают аэростаты, устремляясь в небо, как птицы. В своем маленьком сердце он представлял, как становится птицей, отращивает перья и крылья и возносится в небо, пролетает облако за облаком, в точности как они. Коробка с медалями перешла его тете. Ким рос с ней на полке, периодически доставал медали, чтобы ощутить их вес в своих тонких ладонях, кончиками пальцев поглаживая гладкую поверхность тканой ленты. Он просил тетю назвать птиц на коробке, чтобы затем попытаться найти их в небе, отыскать каждую, одну за одной. — Как зовут эту? — спрашивал он, указывая на птицу. — Дикая утка, — отвечала тетя, отвлекаясь от своих шоу. — А эту? — Журавль. — Что насчет этой? Он спросил, указывая на птицу в левом нижнем углу. Царственная птица с широким размахом крыльев и перьями коричневого и серого цвета почти что выглядела как смесь ястреба и совы. — Хмм? — говорила его тетя, туша сигарету об посудину из зеленого стекла. — Сдается мне, это луневый ястреб. Он разузнал о птице позднее в школьной библиотеке. Харьер — охотничья порода собак. Та, что терзает. Хищная птица. Та, что охотится. Тогда же он узнал о том, что луневые ястребы давно как почти что исчезли в Ле Кайю, и, хотя он всегда краем глаза наблюдал за небом, ястреб так и не появился.

***

День тянется, а папок на столе становится все больше. Он издает тяжелый вздох, притягивая к себе очередную манильскую папку. Помимо госпиталя, все возможные зацепки привели в тупик, и все, о чем сейчас может думать Ким — сигарета и горячая ванна. Он вскидывает взгляд, наблюдает за тем, как повисла косматая голова его напарника. Гарри сидит, опустив голову на стол. Что-то странное таится в широком размахе его плеч, скрытом зеленой тканью. Бумаги разбросаны по столу в диком беспорядке. Ким пододвигается, видя знакомый шрифт персонального дела. Персонального дела Гарри. История всей его жизни лежит перед ним на столе, окрашенная в черно-белый. Гарри трет лицо, его морщины в тенях вечера выглядят острее. Мешки под его глазами куда глубже обычного. — Я не помню ни одного из них, — говорит он. — Ни одного. Боль отзывается колоколом. Ни одного. Ни одного из тех, кого он заключил в наручники или кому помог. Гарри находил мертвецов и возвращал их в семьи, убил двух незнакомцев, он влиял на жизни, менял, исправлял и рушил их — и он не помнит. Что-то сжимается у Кима в груди. Он не в состоянии вообразить такую потерю. — Я помню ее, — бормочет Гарри. — Но не слишком хорошо. Дора. Ким краем уха уже слышал это имя. Гарри время от времени проговаривал его во сне. У каждого из нас есть тот, у кого получилось сбежать, думает он, впрочем, он не уверен, кем может быть этот человек в его жизни. Возможно, он пока что его не встретил. (Хуже — если уже да.) — Детектив– — Это похоже на сон. Я думал, что вспомнил ее. Я думал, что вспомню еще с течением времени, но, чем сильнее я пытаюсь дотянуться, тем быстрее она ускользает. Словно я был рожден здесь, в Мартинезе. Все это, — он указывает рукой на бумаги. — Это кто-то другой. Странная ревнивая часть сердца Кима довольна знанием, что навязчивое присутствие Доры теряет власть над Гарри с каждой неделей. — Пойдемте, — тихо говорит он, укладывая ладонь на плечо Гарри. — Прогуляемся. Он выводит Гарри наружу к солнечному свету. Похлопав по внутреннему карману, вытягивает две сигареты, предлагает одну нахмурившемуся детективу. Обычно они курят здесь, прямо перед входом или на крыше, но сейчас Гарри в странном беспокойном состоянии, поэтому вместо курения они бесцельно бродят по улице. Гарри снова молчит, что никогда не предвещает ничего хорошего, и Ким гадает, какие сложные мысли оплели его мозг колючей проволокой. Пока они идут, краем глаза он присматривает за мужчиной рядом, и мрачный страх поднимается в нем волной. Мало за что можно похвалить эти улицы. Стоит ветру повеять в нужном направлении, как он чувствует запах канализации, слышит звуки переправляющего пассажиров на другой конец города метро под ними. По пути им встречается несколько пешеходов, но большую часть времени они выброшенным с судна грузом плывут в пустоте. В ларьках продаются сигареты и энергетики, остальные магазины пусты или закрыты, металлические ворота, покрытые граффити, опущены. Витрина ломбарда открывает вид на товары по скидке и отделанный деревянными панелями телевизор, по которому крутят местные новости. Ким останавливается, вдыхая в легкие дым, пока программа показывает хаос в Грааде: памятники, охваченные веревками, тянутся вниз, разбиваясь на куски. Он качает головой, чтобы прояснить ее, надеется на сигаретный дым. Позади него подъемный кран возвышается над полуразрушенным зданием. Кран поднимается выше, пронзает небо, подобно ножу. Ким наблюдает, провожая взглядом металлическую конструкцию и в то же время восхищаясь ей. Не каждый сочтет это красивым, но для него это и есть красота — видеть сооружения и изобретения человечества. Как и его любовь к городу, она занимает особое место в его сердце. Мы это сделали, думает он. Механика не была дана человечеству в дар Элизиумом, но скорее вылеплена из него человеческими руками. В этом пустом, неизбежном существовании он хочет провести любящей рукой по этой машине. С ней он чувствует себя менее одиноким, менее оставленным во власть капризов вселенной, чувствует себя так, будто может заползти внутрь аэростата и тем самым спастись от конца мира. — Я тут думал последнее время, — говорит Гарри, стоя рядом с ним плечом к плечу, уставившись в направлении конструкции. — Что-то вот-вот случится, не правда ли? — Возможно. Гарри кивает, уставившись на передачу. — Ты никогда не упоминал своего отца, — бормочет Гарри, его серый взгляд устремляется к глазам Кима. Краска бросается в щеки, но, может быть, это из-за вечерней прохлады. Нет, Ким никогда не упоминал своего отца. После обнаружения фотографии прошлым днем, он отложил это дело на потом, чтобы разобраться с ним одному. Но с Гарри он неожиданно начинает говорить. — Я мало что знаю. — Он был пилотом? — Да, — Ким кивает. — Я всегда хотел, но– без очков я официально признан слепым. — А. Точно. Ким сглатывает. — Возможно, я навещу тетушку, наведу справки о местоположении Харбина Селина, о том, служил ли мой отец вместе с ним, знал ли его… — он замолкает, не договаривая. У Гарри пронзительный взгляд; ладонь, которую он кладет Киму на плечо, теплая. Ему хочется потянуться навстречу ласковому прикосновению, вжаться уставшим лицом в чужую ладонь и разгладить напряжение бровей. Во время их прогулки Гарри идет впереди, отвлеченно рассказывая о том, что сказал ему галстук (Ким не вдается в подробности), и, кажется, направляется в определенное место. Ким следует за ним. Он не уверен в том, куда идет Гарри. По правде говоря, слушая беззаботную болтовню Гарри и видя его ленивую походку, Ким не до конца убежден, что сам Гарри знает, куда он идет. Его маршрут, однако, кажется, хорошо знаком ему, и Ким вспоминает, что амнезия часто не оказывает влияния на процедуральную память. Возможно, это — путь, что Гарри проходил ранее сотни раз, въевшаяся в его мозг тропинка? Они пересекают маленький переулок, затем — поляну за двумя жилыми домами. Сзади выстроились в ряд деревья, за ними — больше зданий и больше улочек. Но прямо перед ними, придерживаемые тремя гнутыми стальными прутами, стоят качели из шины. Белые лепестки, подобно морозу, загрязняют землю и цепляются за резиновые дорожки. Ким движется вперед, не задумываясь, оборачивает ладонь вокруг цепи. — О, — произносит Гарри, моргая. Он оглядывается вокруг: серые кирпичи, бесплодные деревья, что в свете голубого часа кажутся сюрреалистичными. — Кажется, я здесь бывал. Что-то поднимается у него в груди, и Ким задерживает дыхание. — Давай! — Гарри забирается на качели с безумной улыбкой. Кудри бороды обрамляют ласковой рукой его улыбку, и Ким отводит взгляд, Гарри хватается за цепи, и качеля движется. На долю секунды, ему хочется откинуть голову, потянуть за цепи, позволить ветру ласкать его волосы. На долю секунды, он снова молод, и его стопы не достают до земли. Когда он открывает глаза, Гарри наблюдает за ним, его серые глаза сияют, и Ким почти видит в них молодого, дьявольски очаровательного мужчину. Что бы он думал о Гарри, встреться они еще в детстве? В подростковые годы? Что, если бы Гарри нашел его? Он вспоминает все фильмы и записи, что он проигрывал, лежа в кровати на спине. Записи всегда были дешевыми нелегальными копиями Оранских фильмов, но это не имело значения. Внутри него — нежная ностальгия по нечеткости пиратского медиа, что напоминает о тех временах. Смотрел бы он их вместе с Гарри? Положил бы Гарри руку на его плечо, согрел бы его? — Эй, Ким, — говорит Гарри. — Что насчет твоего секрета? Ким ухмыляется, трясет головой: — Я так легко не дамся. Тогда Гарри смеется — и это красиво. Наступает неизменная ночь, так же, как и всегда, и качели замедляются до полной остановки, ботинки скользят по грязи. Гарри уставился куда-то мимо него: больше не здесь, возможно, и не в Ревашоль — где-то внутри себя самого, потерянный. Его беспокоит надобность оставить Гарри одного этой ночью, но Гарри — взрослый мужчина, и не ему за него решать. — Давайте возьмем еды, — говорит он, растягивая дальше эту ночь. Они идут в лапшичную молча, ноги сами несут их в нужную точку.

***

Он осторожный мужчина. Так оно работает — возведение стен вокруг себя. Когда-то давным-давно, когда его подбородок был острее, а кожа — более гладкой, опускать эти стены было проще. Теперь он старше и уже вырос в себя — замкнутого и сдержанного. Ким — человек устоявшихся привычек. Он ведет короткие беседы с коллегами — каждый раз об одном и том же — и пьет черный кофе, предпочитая кофе с молоком; всегда использует одну и ту же ручку; покупает одни и те же майки и носки, и убеждает себя в том, что однажды отправится в путешествие на другой остров, несмотря на страх пересекать Серость. Есть и другие вещи, о которых знает очень мало людей: у него есть тату, что простираются по спине и бокам, надежно прикрытые майкой и курткой; его любимое блюдо — вареники с картошкой со сметаной, и он всегда покупает их замороженными в пакетах — легкий ужин в позднюю ночь; он входит в клуб, посвященный ревашольской истории, и раз в месяц встречается с его членами в книжном магазинчике в Гранд Куроне затем, чтобы обсудить франконегрийских рыцарей и выкинуть бумажную волокиту и разложившиеся трупы из головы. Что когда-то у него был лучший друг, который был ему почти братом, который показал ему то, чего он не мог видеть. Потерян теперь, как и большинство вещей в Ревашоле. Этой ночью в его квартире, лишенной яркости Гарри, одиноко. Ему следовало бы включить свет, но порой темнота — одеяло, и он не уверен, что хочет его скинуть. Он думает о трещине в выражении лица Гарри, ране в его памяти, несчастье, свидетелем которому он вновь сегодня стал, несчастье, что молча пролегает свой путь. Гарри никогда не должен быть тихим, Ким знает его достаточно, чтобы понимать это. Он его любит и всегда будет рядом, чтобы подставить ладонь или плечо. Какая-то часть его сегодня — в архиве и на качелях — заставила его задуматься о существовании чего-то — какой-то возможности. Но боль на лице Гарри оказалась отрезвляющим напоминанием: отныне он всегда будет рядом с Гарри; знает: Гарри сделает то же самое для него. Вопрос не в том, будет ли Гарри здесь для него, скорее, обладает ли он достаточной внутренней силой, просто чтобы предложить. Ты не можешь сражаться с собственной бурей и чьей-то еще; Ким слишком хорошо это знает. Так что он сглатывает чувства и заново выстраивает самообладание, шаг за шагом заставляет себя держать лицо. В один такой день его сломает, и он не знает, кто будет это исправлять.

***

Поздней ночью раздается стук в дверь. Его сопровождает странный звук, напоминающий стон раненного зверя. Ким отрывает взгляд от книги в руках. Весь вечер он пребывал в напряжении, краем глаза посматривая на дверь. Он сам не знает, боялся ли он этого звука или надеялся на него. За долю секунды прежде чем открыть дверь, он делает глубокий вдох, чтобы подготовиться. Напротив него с покрасневшими глазами и спутанными волосами опирается на дверной проход Гарри. От него несет запахом виски — кислотой и сожалением. — Я не знал, куда мне идти, — говорит Гарри. Ким закрывает глаза, делает вдох. Открывает их, подхватывает Гарри за руки и заталкивает его внутрь. — Ну же, офицер. — Мне жаль, — говорит он. — Боже, Ким, — мне так — мне так сука жаль, — без лишних жалоб он следует за Кимом, позволяя тому усадить себя на диван. — Знаю, — говорит Ким, наливая стакан воды. В какой-то степени он ощущает облегчение, хочет вырвать его из себя. Всю ночь он ждал этого: Гарри, несчастного и пьяного в очередной раз. По крайней мере, худшее уже произошло, и теперь они могут с ним разобраться. — Я пиздец, — бормочет Гарри, уронив голову в руки. Ким не произносит ни слова, но его рука находит волосы Гарри и нежно ведет по ним. — Ты потрясающий, Ким, — он отклоняется от темы. Ким знает это и принимает решение промолчать. Сейчас не время. Быть может, завтра или послезавтра. — Кхм, и вправду, — бормочет он. — Я всегда могу на тебя положиться. — Да, офицер, — говорит он, опираясь на кухонную стойку, с крепко сжатыми губами хрустит костяшками. — Вы нуждаетесь в поддержке, помимо меня. Я хочу, чтобы вы обратились к кому-то. За помощью. Он уже говорил это раньше, но Гарри с тех пор так и не нашел себе специалиста или группу поддержки. — Да, — бормочет Гарри, отчаяние омрачает каждое его слово. — Да, — он роняет голову в ладони. — Я знаю. Я сделаю это. Обещаю: я стану лучше. Я все исправлю. Ким хочет ему поверить. О, Боже, так сильно хочет. — Мне так, сука, жаль. — Гарри, — говорит Ким, намеренно обращаясь к нему по имени. Гарри поднимает помутневшие глаза. — Я не злюсь. Гарри выдает печальную улыбку, и сердце Кима раскалывается прямо посередине. С этим чувством он хорошо знаком: алкоголь, разлившийся во рту, как напиток на дрянном ковре, кислота, поднимающаяся в груди, животе. Выпивка — это покров, думает он, словно шторы, закрывающие собой мир снаружи. Он захочет выпить, он всегда будет хотеть выпить: восстановление никогда не в прошлом, но всегда в процессе. — Один стакан, одна сигарета, — бормочет Гарри. — Как тебе удается так жить? Держать все под контролем? Я бы так не смог. Ким не объясняет, что ощущает тело кастрюлей с кипящей водой: внешнее спокойствие никогда не выдает внутреннее кипение. Он понимает, потому что сам уже был здесь. Много лет назад, в другой жизни, он опустился на дно бутылки и отказывался подняться, поэтому нет, он не осуждает. Прямо сейчас, это любовь — то, что его тяготит. Было гораздо легче, когда он верил в то, что любовь — просто сказка. Ким и сам любил, разумеется, но от любви, о которой он читал в книгах и которую видел в фильмах, было легко отмахнуться. Инновация, утверждает его логичный разум, подрезающая стебли роз. Он не завидовал этой любви, поскольку ее не существовало. То, что сейчас цветет в его сердце — это не та простая, серая любовь, которую он всегда знал. Она напоминает ему о книгах и поэзии, и Ким захлебывается ею в попытке не утонуть. — Я хочу убраться отсюда на какое-то время, — бормочет Гарри. — Я имею в виду из города. Его лицо прижимается к дивану, что оставляет багровые следы на покрасневшей от виски коже. В глубине души, Ким считает это отличной идеей. Для Гарри может оказаться полезным провести время вдали, отправиться в место, где от него не будут ждать вернувшейся памяти. Мысленно он делает пометку о том, что нужно рассмотреть варианты дорожных поездок, куда он может отвезти Гарри на этом острове или следующем. У них обоих накопилось время для отпуска, и, возможно, сейчас — самое время его использовать. Каждому нужен аварийный выход, пусть даже всего на секунду. Дыхание Гарри дребезжит у него в груди, и Ким берет его руку, переплетая их пальцы. Он вслушивается в звук своих легких, своего дыхание, в звуки того, как он покидает собственное тело и в звук Гарри, вдыхающего его — по-животному, странно.