Часть 4

Участок для него — хорошо знакомое место, неважно, 41-й или 57-й. Ким сидит у стены, его стол напротив стола Гарри, рядом с дальними окнами, где свет проникает внутрь сквозь пластмассовые ставни. Бесконечные коробки из картона выстраиваются в ряд у дальней стены; Ким ни разу не видел, чтобы хоть одна живая душа подошла к этим коробкам, и уж тем более открыла их. Если судить по пыли оседающей на складках, можно сделать вывод: с последнего раза прошло уже много лет. Маленький цветок орхидеи стоит на подоконнике в одиночестве. Ким время от времени его поливает, каждый раз при этом задерживая дыхание в надежде, что он его не потопит. Чья это орхидея? Вероятно, ничья. Он постукивает дешевой шариковой ручкой по костяшкам, уставившись в небо. За окнами участка мир выглядит потускневшим и мерцающим, почти, как если он бы смотрел на старый экран телевизора. Напротив стола Гарри опускает свою лохматую голову над листом, глубокие морщины пролегают между бровями. Ким пытается не пялиться (хотя бы не слишком часто). «Вы собираетесь сказать ему?» — Жюдит спросила его. Ким позволяет себе пофантазировать о том, что произойдет пять лет спустя. Может быть, в этом невообразимом будущем Гарри решит стать пчеловодом или, что еще страннее, Ким воплотит детскую мечту и станет гонщиком Тип-Топ Турне, сжимающим в руке ключи от транспортного оружия. Самое важное — они не оба полицейские, не оба работают на РГМ, а понятия иерархии и службы не больше, чем просто звук. И может быть, думает он, может быть, спустя пять лет мы уже не будем коллегами. Он представляет Гарри с сияющими глазами и кожей, несколько лет как трезвого. И в терапии. Этот Гарри смеется легче, и темных кругов на лице не видно. Может быть, мы снова отыщем друг друга, пересечемся в мелкой лапшичной. Мое дыхание перехватит, ты не сможешь отвести взгляд. Я поведаю тебе о скачках, о том, чем занимался с тех пор, как ушел; ты расскажешь о любимом участке, о том, как хорошо идут у тебя дела. Я увижу радость на твоем лице. Мы простоим там несколько часов с измазанными в соусе руками и бородой. Мне не захочется уходить. Как и тебе. Когда я попрощаюсь, пообещав позвонить на следующий день, ты схватишь меня за запястье. «Постой», — скажешь ты, и я обернусь. Папка для документов падает на стол, заставая его врасплох. — Информация о вашей жертве, — ворчит Викмар — закатанные до локтей рукава, изношенные и потертые подтяжки. Им бы всем не помешали отпуск и повышение зарплаты. Жан разговаривает конкретно с Кимом, но Ким знает, что, на самом деле, он обращается к Гарри. Он проглатывает молчаливый вздох, продолжая надеяться, что двое мужчин смогут разобраться со всем, что произошло между ними. — Спасибо, — бормочет Ким. — Черт возьми, это было быстро, — Гарри роняет ручку на лист, наклоняясь вперед, чтобы просмотреть бумаги. — Со времен революции? Как мы и думали? — Ага. Мужик был мертв около сорока лет. Он раскладывает бумаги на поверхности стола, принимает к сведению имя, возраст, предположительную дату смерти, даже фотографию. — Харбин Селин, — бормочет он. — Тридцать восемь лет, рожден в 72-м году прошлого века. Предположительная дата смерти — 10-й год. — Ага, — говорит Викмар. — Это не самое интересное. Мертвых солдат вокруг предостаточно, слышит Ким непроизнесенное. Гарри нахмуривает брови. — Что же самое интересное? — Прочитай о состоянии черепа вашего парня. Ким переворачивает страницы, доходя до результатов медэкспертизы. Гарри поднялся и подошел сзади к Киму, встав достаточно близко, чтобы суметь прочесть бумаги, стоя за спиной Кима. У него теплое дыхание. — Следы рваных ран на кости. Следы от ударов ножом. И... — он делает паузу, моргает. — Отверстия в черепе. Результаты отчетливо сообщают о двух перфорационных отверстиях в черепе, по одному с каждой стороны коронки. Учитывая посмертный ущерб, Ким не удивлен, что они это пропустили. — Ептить-колотить, — бормочет Гарри. — Пули? — Нет, — качает Ким головой, проводит пальцем по глянцевой фотографии, останавливаясь на следах повреждений, словно он может заткнуть их собственной рукой. Мельком, на мгновение всплывает образ мужчины, склонившегося над трупом, с глубоко засунутыми в череп пальцами, словно роющими землю. — Слишком точно. Кажется, их нанесли намеренно. Будто бы — просверлили, я думаю. Гарри присвистывает. — Что ж, так себе способ откинуться, — его дыхание оседает на волосах Кима; Ким крепкой хваткой держит под контролем собственное тело, отказываясь поддаваться дрожи. — У него была семья, — произносит Викмар. — Жена, дети. Целый участок длиной в девять ярдов. Судя по всему, они все еще в Джемроке. — Нам нужно осведомить их. Хочешь прямо сейчас отправиться? — рвение Гарри уйти занимательно. Ким бросает взгляд на его наполовину заполненные отчеты. — Слишком поздно, детектив, — говорит он, вскидывая бровь. — И сдается мне, что данный отчет следовало сдать три дня назад. Гарри издает стон. — Хорошо, ладно. Завтра. — Я буду ждать Вас у Вашего дома завтра в девять часов, — говорит Ким, позабавленный. На мгновение, хоть он никогда не будет в этом уверен, Киму мерещится призрачная ухмылка на утомленном лице Жана Викмара.

***

Ревашольская Гражданская Милиция взросла из разрушенного фундамента революционной армии. Ким знает: он был рожден с этим в крови. Временами, находясь в одиночестве, Ким размышляет, кем бы он был, не присоединись он к РГМ. Будучи ребенком, он мечтал о бесконечности и скорости. Когда-то он представлял себя, пошедшего по стопам отца и ставшего пилотом, но, как известно каждому, с тех пор, как революцию подавили, воздушных сил не осталось. В Ревашоле нет солдатов, но есть РГМ. Бывают дни, когда Ким засиживается за столом, окруженный бумагами и успокаивающим звуком от печатания, бездумно вслушиваясь в вечный шум вентилятора и торгового автомата в коридоре. Временами, ему не хочется уходить. Временами, ему хочется остаться здесь, прямо здесь, где он точно знает, кто он такой и кем должен быть. Но быть снаружи, быть одной одинокой песчинкой среди миллиона других песчинок — он не всегда знает, как отличить верх от низа, словно это не имеет значения, как при падении в Серость. (Ему всегда холодно, когда он думает о Серости.) — Пойдемте же, — произносит Жюдит, опуская ладонь ему на плечо, вырывая его из собственных мыслей. Инстинктивно, он оглядывается в поиске Гарри, осознавая неожиданно поздно, что у Гарри этим вечером физическая терапия. — Я не могу- — Ну, уж нет, — говорит Жюдит. — Вы так легко не отделайтесь. Вам нужно проветриться. Бар находится недалеко от участка. Он уже здесь был когда-то, пойманный слабым светом, выносящий огни красных дорожных знаков и желтых электрических ламп на своей коже. Дешевое пиво проникает в гипсокартон, а пролитый еще в древности алкоголь украшает полы. Мишень для дартса принимает на себя агрессивные удары. Поверх шума он слышит звон пинбольной машины и видит ее мигающие огни. Ким в нее не играет. Вместо этого он наклоняется над столом, тихо отклеивая этикетку от бутылки пива. — Намного тише в отсутствие обосрыша, — бормочет Жан. По другую сторону стола от Кима он сидит с длинными ногами, распростертыми под ним, с напитком в руках, который он ласкает, как любимого ребенка. — Не верится, что Трезвый Коп протрезвел. Действительно протрезвел. Дикость, — хихикает себе под нос Торсон. — Он теперь другой человек, — с дипломатичной осторожностью произносит Жюдит. Ким кивает, стараясь не выдать свой интерес. Между его ребер вершится странная борьба между желанием вступиться за Гарри и разузнать больше. Кем был Гарри Дюбуа до потери памяти? Возненавидели ли бы мы друг друга? Невозможно узнать. — Гарри — старый Гарри — выбрал бы драку со всем океаном, если бы ему не понравилась одна волна, — бормочет Жан. — Не тот мужик, которого ты притащил из Мартинеза, — кивает Киму, крепко сжимая челюсть. — Чел, звучит так, будто бы ты ревнуешь, — хмыкает Мак Торсон. Ким тихо мычит в согласии, так чтобы никто не услышал. — Я, блять, не ревную, ясно тебе? — Жан оборачивается к столу, избегая их взглядов, его длинный нос наполовину в кружке. Погруженный в себя, он возвращается к прошлому. — К чему тут ревновать? Ревную, — фыркает. — Ревную. Как если бы Гарри не был, сука, приклеен к той женщине долгие годы. Он никогда не принадлежал РГМ, не до того, как она ушла от него. Она его уничтожила. — Если я правильно понимаю всю ситуацию, — говорит Ким, с осторожностью подбирая слова, как песни из списка в караоке. — Не думаю, что кто-либо в праве винить ее за то, что она выбрала уйти. — Да-да. В то время. К тому времени они уже разъебали друг друга в щепки. Нет, я имею в виду то, как она убедила его присоединиться к РГМ изначально. Он был счастлив, как ебучая свинья, обвалявшаяся в говне, работая физруком. Он это дерьмо обожал. Нет, ей хотелось, чтоб он подсобрался, нашел работенку получше. — РГМ. — В точку. Последнее, нахуй, место, где стоит быть Гарри Дюбуа. Плечи Кима напрягаются при мысли о внутренних откровениях Гарри, его гениальности, его странной интуиции. — Он хороший детектив. — Ага, конечно. Охуительный детектив. Дело не в этом, дело в том, что он не тот человек, который может здесь прижиться. Посмотри на него, дерьмо с ним, блять, разговаривает. Он чувства чувствует. К нему в башку такое дерьмо лезет, которое не лезет, нахуй, больше ни к кому, — Жан постукивает по виску. Его широко раскрытые глаза поблескивают. Вусмерть бухой. — Возьми парня вроде него, и что мы получим- Ким молчит. Он знает это все слишком хорошо. — Оно его, черт побери, уничтожило, — бормочет Жан, поднося кружку к губам. Он пялится куда-то поверх бара, оказываясь где-то далеко-далеко, вдали от этого места, от этого стола, от Кима. Ким наблюдает за ним, проводя пальцами по влажному стеклу. — Ну его нахуй, — бормочет Жан, с силой опуская напиток на стол. — Поссать отойду. — Он скорбит, — тихо произносит Жюдит, следя за тем, как он уходит. Ким молча кивает. Разумеется, он ведь потерял Гарри, которого когда-то знал. Каким бы похожим не был нынешний Гарри, он никогда не вспомнит их жизнь вместе. — Для него это… тяжело, — она качает головой, поднося бутылку ко рту. — Как бы он не злился — он осознает, что того человека больше нет. Этот Гарри сильно отличается от того, которого он знал, но того человека больше не существует. — Ему нужно время, — говорит Ким. — Чтобы пережить потерю. — Так и есть. Он справится. Нам просто нужно дать ему времени. Ким кивает. Его собственный напиток давно потеплел. Настолько дешевое пиво на вкус как помои. Несмотря на это, он его выпивает. — Знаете, никто не воспринимает всерьез, — Жюдит все еще смотрит в барное меню, неожиданно донельзя заинтересованная разновидностями джина. Ким вскидывает бровь. — И что же это должно означать, офицер? — Вы знаете, что это значит. Краска приливает к его ушам. То что он не обрывает тему в ту же секунду — следствие количества спиртного у него внутри. — Это не имеет значения, — говорит низким голосом и осушает напиток.

***

Весь остаток ночи он думает о Гарри. Все время — Гарри, до тех пор, пока напиток в его стакане не заканчивается, и Ким не обнаруживает себя дома в одиночестве, уставившегося в потолок, наблюдающего за тем, как уличные огни сменяют друг друга на его белоснежных стенах. Начинает звучать странная, одинокая песня, статический шум исходит из полуночного радио. Ким закрывает глаза, вслушивается в звуки мелодии и города. Ревашоль живет внутри него. Всегда жила, словно его сердце перекачивало кровь к городу и назад, как морская волна. Он помнит все: восемнадцать лет в дерьмовой квартирке, со слишком узкой для него кроватью и тараканами, обитающими в испещренных дырами стенах, на которых висели постеры и открытки. Ким украдкой пробирался на пожарную лестницу покурить и, присаживаясь на металлические рейки, вслушивался в шум улиц, в бесконечное, органичное разрастание городов. До приобретения собственной мотокареты, он мог полагаться лишь на поезда и автобусы — доехать до другого конца города казалось невозможным. Она держала его в себе — тюрьма и чрево. Временами он брал билет на поезд до конечной станции, к району ревашольского залива, где чайки кружили вокруг него, и заржавевшее колесо удовольствия начинало свой ход над побережьем. Сидя на лавочке, опустив ладони между коленями, он наблюдал за приливом, наконец обретая возможность дышать. (Лежа в одиночестве в кровати, он позволяет своему сознанию ускользнуть. Он предается фантазиям. Его нет здесь — в кровати с закрытыми глазами — вместо этого он стоит на краю безымянной многоэтажки, расположенной где-то далеко на западе Ревашоля; без рубашки, весь в поту, задыхается. Прямо под ним, машины несутся по асфальтированным венам города, и он видит, как они описывают круги на перекрестках, словно пластинки на сорока пяти оборотах. Его ладони вжимаются в кладку из тесаного камня — мир, в котором он побывал и которому не стал принадлежать. Почему он без рубашки? Полуголый? Кто-то однажды сказал, что обнажение — это самый первый проступок. Вот почему? Он хотел, чтобы его увидели? Они видят его здесь наверху? Его грудь, что вздымается в страхе и предвкушении? Насколько он высоко? На двадцать этажей? Тридцать? Сорок? Асфальт не прощает. Не поскользнись, Ким. Не споткнись, не упади, не проебись. У тебя один шанс, а улица не будет добра к тебе. Никогда не бывает. Где-то кто-то поет: грубо и жестко. Возможно, даже — это он. Когда он сгибается, бросаясь в воздух, на одну секунду он принадлежит небу.) Он качает головой, возвращаясь в настоящее, один в приглушенном свете. Он не тот мужчина, что привык к нуждам собственного тела. Ким ерзает, трется об хлопковые простыни, напряжение под кожей. Когда он все же сдается, дотрагиваясь до себя под ритм вентилятора на потолке, уличных огней взбирающихся внутрь сквозь тонкие занавески, он пытается обезличить это. Обычно он ни о ком не думает. Бестелесные ладони, горячее дыхание, рот напротив его собственного — никогда не имя. Никогда не лицо. Никогда. Желание Кима редко носит лицо. Бусины пота скатываются по подушке; он вставляет в себя пальцы, когда в его фантазию проникает чья-то тень. Он достигает разрядки внезапно, ослепший и оглохший, убийственное сердцебиение у него в горле, пока образ Гарри вспыхивает у него в сознании. Нахмурившись, Ким вытирает струю с тонких, жестковатых волос на своем животе старой футболкой. Садится на край кровати: поникшие плечи, холодные ступни на деревянном полу. Вентилятор громкий, но недостаточно. Пиздец, думает он. Босой, он проходит через всю комнату сквозь тьму с мыслью об увесистой пачке «Астра» и блокноте в кармане его куртки. Еще нескоро сон придет, постучавшись в его веки. Еще долгое время он простоит, высунувшись из окна, дрожа в одной тонкой футболке, выкуривая вторую сигарету за этот день. (Зачем, в конце концов, нужны правила, если не за тем, чтобы их нарушать?) Он пролистывает блокнот, силясь расшифровать собственные начерканные в спешке каракули. С забытой между губ сигаретой, заполняя легкие дымом, обращается мыслями в прошлое. Всплывает церковь, запах угля и озона. Выжженная земля. Земляные валы, заплесневелый и затхлый склеп. Он вздрагивает, вдыхая, и переворачивает страницу. Он всегда делал множество записей. Всегда боялся что-то упустить. Или забыть. Потемневший взгляд Кима падает на маленький столик, где лежит стопка книг, украшенных закладками. Чеки, конверты, всевозможные клочки бумаги. Пару недель назад он взял их из Общественной Библиотеки Джемрока, тихо запихнув книги в сумку. Каждая посвящена потери памяти и амнезии, и Ким проводит все вечера поглощенный, пытающийся разгадать тайну разума Гарри. Он жует внутреннюю губу при чтении, всегда до тех пор, пока она не покроется укусами и трещинками. Пока его рот не наполнится кровью. Как это произошло? Что послужило триггером? Ким хочет знать. У него много страхов; один из них — потерять свое прошлое. — Я могу ее встретить? — спросил как-то Гарри о тете Кима. Она ему почти что мать. Все так же маленькая и проворная, не выше полутора метров, седые волосы всегда крепко завязаны в пучок. Навещая ее, что он делает почти каждое воскресенье, Ким иногда сгибается, чтобы поцеловать ее в щеку, получая взамен отпечаток красных губ на собственной щеке. Он часто мог определить ее состояние по тому, как собранно она выглядела. В хорошие дни она надевала жемчуг — и бусы, и серьги. Ее штаны сочетались по цвету с цветочным узором сорочки, и глаза ее были ярки. Так, словно все было в порядке. В плохие дни, она могла забыть, где ее жемчуг, или то, что он у нее вообще есть. Она одевалась достаточно хорошо, чтобы никто не заметил, что что-то неладно — никто, кроме Кима, кто знал ее придирчивость в подборе сочетаемой одежды. В плохие дни, она будто бы успевала забыть цвет брюк к тому времени, как надевала верх. Он боится немного, но его пугает деменция, что оставила дыры в разуме его тети, и пугает то, что тоже самое она сделает и с его. Кто мы такие, в конце концов, лишенные каркаса наших жизней?

***

Он держится за воспоминания. В последнее время он возвращается к Мартинезу, как к нерешенному делу. В какой-то момент Ким Кицураги влюбился; это удивительно очевидно, как бы ему не хотелось забыть. Но когда это произошло? Он не может выделить определенный момент. Но он пытается. Возможно, думает он, это случилось утром. В солнечную среду в Мартинезе. Они встретились в кафетерии Танцы-в-тряпье, осматривая наполненные яичницей-болтушкой и вяленым беконом жаровнями. За последние несколько дней между ними установилось странное чувство товарищества, и Ким присел, согнувшись и заморгав на своем месте, молча отпил из кружки черного кофе. Гарри говорил, а Ким слушал, наблюдая за тем, как двигаются его руки, как он пронзает вилкой воздух в попытке доказать свою правоту, как Гарри, если ему казалось, что никто не смотрит, небрежно заправляет серебристые волосы за ухо, затем, очнувшись, тут же убирал их обратно. Как ни странно, ему нравилось слушать болтовню Гарри. Она с жужжанием проходила сквозь него, подобно плотной волне тепла. Между ней и солнечным светом, странное спокойствие овладело Кимом. Редко он проводил столько времени рядом с другим человеком, еще реже ему это нравилось, но Гарри был мелодией иного типа. Той, что подходила. Это был теплый мартовский день. За водоемом через канал, Ким проглотил смешок, наблюдая, как Гарри полезет по покрытому льдом озеру, как будто в надежде найти сокровища. Прикрыв глаза рукой, c закатанными до локтей рукавами, Ким вздрогнул от исходящей от плоской поверхности внезапной вспышки света, ослепляющей и сияющей. Когда его глаза привыкли к свету, он увидел зад мотокареты, разрезанный наполовину кусками льда. Задержав дыхание, он прищурился в попытке разобрать увиденное. Возникла картина — белое на белом свете. Металическое шасси, колеса, трубы- Нет, подумал он. Но Ким бы узнал Купри Кинему где угодно; он не ошибся. Он вгляделся в яркий отблеск искореженного металла. Образ поломанной кареты душил его. Слишком знакомая форма. О, Гарри, подумал он, сглотнув. Он не смотрел на Гарри. Утро проходило так хорошо в приятной компании Гарри, и ему не хотелось разрушать волшебство момента. Гарри приблизился к машине, проведя широкими ладонями по раме. Она не сдвинулась с места, крепко схваченная кусками льда. — Как давно она здесь? — Машина еще не вросла в лед… — он наклоняется, всматриваясь, чтобы оценить повреждение, избегает взгляда Гарри. — Предположу, что она здесь с субботы-воскресенья. — Что нам делать? — вопрос вроде этого подобен пуле; Ким морщится от открытости голоса Гарри, страшась того, что сейчас произойдет. Он колеблется. — Давайте дождемся отлива и посмотрим, что внутри. Явно удовлетворенный Гарри кивнул. — А сколько ждать отлива? — Не знаю. Час, максимум два. Он бросил взгляд на качели прямо за ними и жестами предложил им сесть на место. На качелях мир был до странного тихим. Чайки кричали. Мир обращался. Ким прикрыл глаза, солнце на его холодном лице, моля время позволить им остаться жить в этом часу навечно. Время редко бывает столь милосердным. Именно здесь, сидя на качелях под утренним солнцем, ожидая, когда отлив отдаст своих мертвецов, Гарри начал насвистывать звонкую мелодию охрипшим голосом. Ким взглянул на него в удивлении. Он знал эту песню. Все ревашольцы знали эту песню. Каким образом Гарри, с дырой заместо имени и памяти, запомнил ее? Это у него в крови, подумал он, тут же почувствовав себя сентиментальным глупцом. У нас, ревашольцев, это в крови. Поддавшись дурачеству, лишь на мгновение, Ким вывел мелодию из легких, присоединившись. Пока отлив, отступая, собирал свои вещи, песня закончилась. С наступлением вечера, по его телу прошлась холодца. Гарри рядом с ним слегка качнулся. Одно мгновение — и оно вот-вот подойдет к концу. Как и все на свете, не правда ли, Ким? Как он мог удержать его? Он, с камерой в пиджаке, магнитофоном, ручкой и блокнотом? Не важно, как сильно он будет держаться за него, это будет лишь бледная имитация. Боже, как он хотел его сохранить. Холодный прибрежный ветер подул, вгоняя его уши и щеки в краску, в то время как Гарри досвистывал последние ноты. Ким Кицураги смотрел на него, затаив дыхание. — Как думаешь, я найду свой пистолет? — голос Гарри был очень тихим. Смена темы прошлась по нему мурашками. Ким подобрался, сцепив ладони в замок. Он нагнулся, сидя на качеле, всегда готовый бежать. — Господи, надеюсь на это. — Я тут подумал: если я достаточно времени посвящу правильному питанию и тренировкам, я мог бы превратить себя в живое оружие. Тогда мне даже не понадобится оружие, — размышлял Гарри. Ким хранил молчание, ничего не говоря. В глубине его глаз скрывалась тень, что двигалась подобно Светочу. Тени солдат, тень его матери на полу. Ким знал живые оружия; он не желал разговаривать с ними. Гарри внезапно прищурился, прикрывая глаза от света. — Там что, какой-то номер на боку? Ким сделал вдох, подтянувшись на качели. — Да. 41. Как думаете, что он означает? — скажи же, Гарри. Я не желаю тебе говорить. Лицо Гарри застыло в узнавании. 41. Участок 41. Разрушенная карета принадлежала ему, загнанная в покрытое расколотым льдом море. — Боже, нет… Ким поморщился. — Мне жаль. Мне очень жаль. Что еще он мог сказать?

***

Он предпочитает не зацикливаться на этом. Есть и другие воспоминания; в последнее время все они — о Гарри. Любимое: — Давай, Ким, — со смешком сказал Гарри, потянув за собой неохотного Кима за руки, выстукивая ритм на пыльных, скрипящих половицах Церкви. Музыка была не совсем в его вкусе, но, все же, хороший ритм барабана — это хороший ритм барабана, и он наполняет тело Кима, вымещая сердечный. Как отказать мужчине, что так смеется? Замерев, он смотрел, как на нем отражается свет. Белый — от платья Долорес Дей. Синий — от витражного стекла. Зеленый — от горящих сверху легких. У Кима перехватило дыхание. Ему захотелось рассмеяться. Глаза, как приход весны, бледно-голубые вперились в его собственные, наполняя всего его жаром. — Потанцуй со мной, — сказал Гарри, и Ким подчинился с горящими, словно костер, глазами, потому что как он мог не? Он вытаптывал пол церкви так, как если бы это была Долорей Дей собственной персоной, так, будто собственным диким телом он мог разрушить эти стены.

***

Он паркует Кинему немного ниже по улице, между двумя многоквартирными домами из бетонных блоков. Все осталось точно таким, как он запомнил: от бледного солнца до сетчатого забора, стариков в их креслах-качалках, мальчишек, перебрасывающихся резиновым мячом по середине дороги. Дом, в котором он вырос немного дальше по улице. Тетушка переехала двадцать лет назад; это первым раз, когда Ким сюда вернулся. Оно встает комом в горле — воспоминание о молодости. Об истории всей его жизни, перед ним распростертой. Словно он стоит на распутье, и все дороги мира открыты ему. Сейчас все по-другому: он один на середине пути. — Эй, — говорит Гарри, подталкивая его. — В одном из них ты жил? — Да, — отвечает Ким, указывая на неприметное здание в ожидаемо-плачевном состоянии. — Вот в этом, в конце. Гарри прищуривается, закрываясь от солнца рукой: — Вау. — Да, — морщится Ким. — Знаю. — Нет, — быстро произносит Гарри. — Я имею в виду — мне нравится узнавать о тебе новое. Ким не знает, как отвечать на это. Они начинают идти. Это холодный весенний день; Ким смотрит на бледно-зеленые почки на деревьях и надеется, что холод не убьет их, таких молодых и нежных. — Что это? — спрашивает Гарри, указывая на лист бумаги на двери дома поблизости. На нем едва виднеется черно-белое слабо-напечатанное лицо. — Некролог. Он нужен для того, чтобы почтить память недавно ушедших. Старый обычай родом с Граада, здесь живет много местных оттуда. — А, понял, — Гарри ерзает. Сегодня он выбрал надеть голубую рубашку. Она подчеркивает его глаза. Ким не упоминает ни один из этих фактов. — Знаешь, у меня дома есть пару вещичек с Граада. — Знаю. (Он был внутри, когда они убирались, читал Гарри нотации, чтобы тот отдохнул. — Не напрягайте свою ногу, — сказал он. — Вы можете отплатить мне позже. — Как? — Хм, — Ким помедлил, опустив ладони в перчатках на колени. — Я получаю право вето на любой предмет одежды, что Вы найдете, без каких-либо вопросов. Гарри посмеялся). Да, Ким знает. Граадинский словарь. Тархун. Квас. Узорчатый плед в геометрическом и цветочном дизайне. Он заметил подкову над дверью, но не был уверен, повесил ли ее сам Гарри или же суеверный хозяин. Ким часто думал о том, что было нечто граадское в чертах профиля Гарри, бровях и носовой перегородке, но никогда не спрашивал. В конце концов, вряд ли сам Гарри в курсе. — В офисе есть документ обо мне, — продолжает Гарри. — Экстренный контакт. У меня есть сестра, Ким. Ким смотрит на него, пытаясь разобрать, что значит выражение на лице Гарри. Его завораживает то, как его эмоции сменяют друг друга, подобно течению речной воды. Как Гарри так быстро переключается от с радости на душераздирающую меланхолию. — Я думаю о том, чтобы позвонить ей, — завершает Гарри. — Полагаю, это может помочь ответить на множество Ваших вопросов. — Извини, но, если я, эм, сделаю это, — он ерзает, засовывая руки в карманы. — Ты пойдешь со мной? — Разумеется. Ветер холоден на перегревшейся коже, нежен, как прикосновение. Он и Гарри замерли. Он опускает взгляд на свои черные кожаные ботинки, твердо стоящие на сером асфальте, украшенном ямами и трещинами. Снег уже растаял, оставив лишь засохшую траву, напоминая саван, который сорвали с трупа. Разбитые бутылки блестят, словно бриллианты, а голуби заполоняют все небо. Джемрок — не то место, где стоит влюбиться. Будь я рассказчиком, думает он, будь у этой истории конец, который мне бы хотелось услышать вновь — я бы выбрал место получше. Но город есть город, и он принадлежит ей, так что он влюбляется здесь, в ее объятиях, как того желала сама Ревашоль. — Вам нравится Ревашоль? — немедленно он жалеет о том, что спросил, чувствуя себя обнаженным. Гарри хмурится. — Что ты имеешь в виду? — Лишь то, что вы обладаете свежей перспективой. Одну минуту Гарри молчит, задумавшись. — Я думаю, это было первым, что я полюбил, когда проснулся, — в конце концов бормочет он. — Ты помнишь тот раз, когда я рассказал тебе о происшествии в церкви — когда я говорил с городом? — Да, — Ким не понимает, но теперь он больше не спрашивает. — Она сказала, что любит меня — я имею в виду Ревашоль. Я не… — он замолкает, оглядывается вокруг, черпает силу из неба. — Я не думаю, что могу вспомнить кого-либо еще, кто когда-либо говорил мне это. — Уверен, это были многие люди, — говорит Ким. — Да, но я-то не помню. — Хм, — Ким постукивает ногой из стороны в сторону. — Давайте сфокусируемся на деле, детектив. Многие вещи сами становятся на место, когда даешь им воздуха. — Я все еще вижу ту сгоревшую церковь во сне, — говорит Гарри. Ким тоже это чувствует: ту же зловещесть пустой комнаты, пустой кафедры, пустых скамеек, не наполненных ничем, кроме страха и вызывающего клаустрофобию, поглощающего весь весь мир — дыхания Долорес Дей. — Мы что-то упустили. — Мы опросили кого-только можно. Каждый камень перевернули — в буквальном смысле, благодаря Вашей охоте. Гарри ухмыляется. — Я и тебя когда-нибудь заставлю. Ким вскидывает бровь, старательно держит лицо неподвижным. — Только через мой труп. Гарри смеется: — И все же, нам стоит вернуться. Что-то здесь не дает мне покоя. — Я понимаю, о чем Вы. Гарри кивает, ерзает. Что-то еще у него на уме; Ким терпеливо ждет, когда оно всплывет наружу. — Мне жаль, что оккупировал твой диван. — Не извиняйтесь. Я только рад помочь. — Да, знаю, — Гарри пропускает толстые пальцы сквозь волосы. Они тонкие и кажутся жесткими, и тем не менее, когда они падают на плечи, руки Кима болят от желания прикоснуться. — Просто, — тихо говорит Гарри. — Я как будто ничего не могу с этим поделать. Не знаю, когда — не сегодня, и, скорее всего, не в следующем месяце, но — я вновь потянусь за бутылкой, — Гарри вздыхает. — Я не могу каждую ночь спать на твоем диване. — Нет, — соглашается Ким. — Вероятно, не можете. Но пока это не проблема. Если Вам нужно — он Ваш, — он не упоминает того, что какой-то части его неспокойно, когда рядом нет Гарри, который не вмещается в крохотную квартиру Кима, врезаясь в столы и полки, как пинбольный мячик. Без тебя здесь одиноко, думает он. Они поднимаются верх по ступенькам дома, и он оборачивается лицом к серому морю из пустоты. Город окружает их, похожий на китовый живот. Разбитое стекло, разбитые мечты, разбитые стены, разбитые кирпичи. Кто здесь свободно живет, кроме птиц? Даже здесь, в этой последней канаве, улицы переполнены мусором. Он замечает ливневую канализацию, заткнутую рванными белыми пакетами и загнившей бумагой. — Господи, нам нужно заняться санитарией, — бормочет Ким. Гарри останавливается, оборачивается за его взглядом. Хмурится. — Это мусор? — Выглядит точно так. Гарри, покачивая головой, спускается по ступенькам, засовывает широкую ладонь внутрь кучи жижи. Ким со вздохом тянется во внутренний карман за сложенным платком. — Смотри! — говорит Гарри, сует белую массу промокшего, грязного нечто прямо ему под нос. Первое, что он чувствует — запах. Ким тянет руку, кончики пальцев натыкаются на что-то мягкое. — Лепестки, — выдыхает он. Ландыши. Весенний снег. Гарри смеется, подбрасывает лепестки в воздух. Даже смятыми и сырыми — их подхватывает ветер.

***

Дверь открывает молодая женщина, проводит их внутрь. Ким сдержанно становится позади своего партнера, сцепляя за спиной ладони. — Приносим извинения за неудобство, мадам, — мягко произносит Ким. — Мы от РГМ, — добавляет Гарри, протягивая удостоверение. — Это так, — говорит Ким, спеша разгладить ее взволнованные брови. — У нас есть информация о Харбине Селине, пропавшем около сорока лет назад? У Вас будет свободное время поговорить? — О Господи, — говорит она, глаза широко раскрыты. — Вы нашли его? — Да, мэм. — Сейчас приведу бабулю. Вы будете чай? Я сделаю. — Пожалуйста, не стоит суетиться из-за нас. — Они усаживаются на желтый диванчик, ноги соприкасаются друг с другом. Ким осматривает опрятно убранную комнату. Пыльные фотографии в рамках, свисающий папоротник, ворсистый ковер и низкий столик, очевидно видавший лучшие дни. Он знаком с этой вылизанной бедностью слишком близко. Она странно успокаивает. Когда женщина возвращается, неся поднос с чаем и бисквитом, другая женщина постарше, с убранными назад волосами и в аккуратно выглаженных брюках, следует за ней. Она слегка напоминает Киму его тетушку, возможно, из-за одного возраста. — Никогда не думала, что вы найдете его, — очень тихим голосом говорит она. Крепко обхватывает обеими ладонями чашку чая, словно в попытке успокоиться. — Мне очень жаль, — говорит Гарри. — Нет-нет. Я просто… Я не думала, что когда-либо узнаю правду. Ты всегда гадаешь, не так ли? Что произошло? Я задавала себе этот вопрос каждую ночь. Что же произошло, — говорит, улыбаясь. — Теперь — в этом нет нужды. Ее внучка подливает чая, и Киму нравится ощущение тепла, просачивающееся сквозь перчатки. — Где вы нашли его? — Мы расследуем дело о пожаре в Церкви Имени Ее Светоча поблизости. Полагаем, он погиб в ней, скорее всего, в 10-м году. Боюсь, мы все еще расследуем возможные обстоятельства его смерти. Обе женщины мрачно кивают. Они не спрашивают, было ли это убийством. — Он был хорошим человеком, — говорит бабушка. — Не был готов к войне, большая часть этих мальчишек не была. Они просто сжирали их заново — все эти идеи. Все это, по правде. Гарри тянется вперед, фокусируясь. — Каким он был? — в эту секунду Ким бесконечно благодарен за эмпатию Гарри. Эта часть: задавать личные вопросы, предлагать утешение — вот, что он находит тяжелым. — В основном, тихим. Хранил при себе свои мысли. Хорошо обращался со мной и девочками. Чаще всего он парил в облаках. Преподавал литературу. Хотите увидеть фото? — Да, пожалуйста, — с теплой улыбкой произносит Гарри. — С удовольствием. Вместо одной фотографии им показывают коробку из-под обуви, набитую фотокарточками, все потускневших цветов прошлых десятилетий, чернила застыли на бумаге. Но сам мужчина — четок и ярок. Высокий и худой, с темными волосами и четким профилем, сдержанная улыбка на лице. Гарри достает каждую фотографию, задает вопросы, слушает истории. В скором времени, разморенный горячим чаем и нежным потоком слов вокруг него, Ким перестает вслушиваться, погрузившись в изучение представших перед ним миров. Фотографии кажутся расположенными в определенном порядке, как слои горной породы, и он погружается в прошлое. Харбин Селин переходит от молодого мужчины со свежим лицом, только недавно окончившим университет, к женатому мужчине, к мужчине с детьми, к мужчине, со скрипкой на коленях и торжественно-серьезным выражением лица — затем, со временем, появляются тонкие морщины и седые волосы. Война старит нас слишком быстро, думает Ким, внезапно вспомнив, что в момент своей смерти этот мужчина был ненамного старше самого Кима. Это мгновенно отрезвляет. Он узнает коммунистскую униформу, черную куртку любимую в кругах механиков аэростатики. Поднеся ее так, чтобы было лучше видно, Ким внимательно изучает фотографию. Кладет обратно и берет следующую. На ней двое мужчин облокачиваются об реактивный истребитель, один одет в оранжевое, другой — в черное. Ким подносит ее поближе, внимательно вглядываясь. Харбин Селин, положив руку на металлический каркас устройства, смеется, несмотря на яркий солнечный свет, бьющий ему в лицо. Не это ускоряет биение сердца Кима. Не это — другой мужчина, одетый в оранжевое. Мужчина с темными волосами, ростом пониже, смеющийся над той же шуткой, что и его друг, с сигаретой в руках. Это почти как смотреть на самого себя. Он знает этого мужчину. Мужчину, что красовался на большинстве фотографий в доме его тетушки, сжимая маленькую ладонь его матери. Мужчину, что когда-то нес его на руках, пока Ким вжимался ему в шею и отчаянно хватался крохотными ладошками за ткань его рубашки. Его отец. Ким неподвижно застыл, уставившись на фотографию. Гарри подталкивает его теплым плечом, мягко выталкивая из прошлого. — Эй, — бормочет он. — Ты в порядке? — Да, — моргает Ким в попытке прийти в себя. — Конечно, только… — поднимает взгляд на двух женщин и показывает им фотографию. — Прошу прощения, мадам, не могли бы Вы рассказать мне об этой фотографии? Внучка с осторожностью забирает у него изображение и передает его старшей женщине. — Да, — говорит бабушка. — Это были ранние годы войны, до осады Мартинеза. Это был очень хороший друг Харбина, пилот, с которым он вместе работал. Он жил прямо вверх по улице, если я правильно помню. Они часто играли в шахматы по вечерам, — она переворачивает фотографию, читает бледно-голубую надпись, выведенную аккуратным почерком на задней стороне. — Даниэль Кицураги — так его звали, — она вновь поднимает голову — та же картина. — Детектив, прошу прощения, но как, говорите, ваше имя? Гарри с усилием прижимает ногу к ноге Кима, будто бы предлагая якорь, чтобы устоять против движения мира. Словно балласт, думает Ким. — Кицураги, — бормочет он. — Ким Кицураги, — он сглатывает, со сведенными бровями смотрит на осколки своего прошлого в ее руке.