IV

      В середине следующего дня Акутагава стоял у дверей студии Накахары на площади Гросвенор. Одной рукой он держался за медный дверной молоток, во второй держал карточку с приглашением от маркиза. Два коротких стука и три шага назад.       Дверь открылась почти сразу, перед герцогом стоял слуга — худой юноша небольшого роста. Мельком взглянув на бумагу в руках гостя, он кивнул и почтительно произнес:       — Прошу за мной, Ваша светлость.       Каждый раз, когда неожиданно проникшийся интересом к деятельности маркиза ценитель искусства спрашивал, нельзя ли зайти в его мастерскую, чтобы подробнее ознакомиться с работами, Чуя всегда чувствовал искренний восторг. И об этой черте характера своего друга Акутагава знал прекрасно. Он понимал, как маркиз любил свои творения и место, где рождалось искусство.       В последний раз, когда Роюноскэ был здесь, маркиз мог похвастаться небольшим количеством произведений живописи. Теперь под мастерскую была переоборудована одна из самых больших комнат с огромным панорамным окном с видом на сад. Остальные же помещения служили для хранения готовых картин. Маркиз рассказывал, что в юношестве, несмотря на роскошность семейной резиденции под Лондоном, ему всегда не хватало места для его изощренной творческой натуры и посему тщательно спланировал свой переезд в столицу.       Не в силах сопротивляться стойким клише артистического быта, Чуя иногда возвращался к мысли о собственном — отдельном — творческом пространстве, где скопившиеся с годами напластования работ, небрежно разбросанные тюбики с краской, кисточки с обгрызанными черенками и не успевшие еще воплотиться идеи создавали бы ту неповторимую атмосферу, в которой только и можно было бы ощутить себя вполне собой. Что ж, его мастерская стала храмом наития и душевной страсти.       Накахара был творцом, он был созидателем совершенного и недосягаемого в нашем грешном мире, он был настоящим живописцем.       И, признаться честно, радом со своим другом Акутагава час от часу чувствовал себя блекло и подавлено. Не подумайте, герцог ни разу не стыдился компании такого уважаемого во всем светском обществе человека. Просто он часто думал о том, что не достоин даже стоять рядом и любоваться непостижимыми лучами его изящества.       — Чертовски рад твоему визиту, Рюноскэ! — который раз повторил маркиз. Одним махом он опрокидывает все свои наброски с софы из красного дерева, приглашая жестом присаживаться чем можно скорее.       — Вижу, что с моего последнего визита Его светлость порадовал своих поклонников новыми полотнами, — произнес он, осматривая совсем новые натюрморты, пейзажи и даже эротику. Оголенные тела в красиво задрапированных тканях привлекали особое внимание.       — Дух захватывает, — пробормотал герцог вполголоса, осматривая изгибы женских бедер.       — Ох! Не преувеличивай. — с непонятной для Рюноскэ горячностью ответил тот, пока открывал огромную флягу, которую он привез с собой, кажется, из Греции.       — Я бы не стал лобызать тебя лживыми словами. Более красочных полотен мои глаза от рождения не видели.       И это было чистой правдой.       Как и для всех академистов, обнаженное женское тело для Накахары воплощало высшее проявление красоты. Будучи выпускником Королевской академии художеств маркиз умел писать разные жанры и стили. Чуя был выдающимся портретистом, но также прославился и как превосходный мастер пейзажного жанра, в котором отображал природу во всём её удивительном многообразии. Акутагава хоть и был скуден на комплименты, но точные и положительные слова для оценки работ живописца он находил всегда.       — Что ж, ты знатно обласкал мое самолюбие, дружище.       Он победоносно вручил бокал герцогу подобно священному кубку и устроился в кресле напротив, закидывая ноги в высоких черных сапогах на небольшой измазанный красками табурет рядом.       Его яркие рыжие локоны были небрежно собраны в высокий хвост-пучок и перевязаны темно-синей атласной лентой, белоснежная рубашка с широкими рукавами, слегка испачканная маслом и чернилами, была наполовину расстегнута, открывая вид на рельефное тело. Его светлая кожа была усыпана кое-где веснушками. Герцог предполагал, что тело спереди и сзади скорее всего так же было усыпано ими.       Он был слишком красивым мужчиной, слишком благородным и талантливым в сравнении с другими пэрами. И если у богини Афродиты существовал смертный сын, безусловно им был лорд Чуя.       — Итак, исходя из слов в твоих письмах, я понял. Ты намерен избежать соблазнов света, — Чуя выглядел довольным, даже слишком, — Что ж, твое право. Но знай, мой друг, одинокие барышни все равно тебя настигнут, где бы ты ни находился.       — Думаю, весь свой пыл матушки и их чада могут поубавить. Я не намерен жениться, как и в прошлом году.       — Какая простодушность.       Слово «простодушность» Чуя выкрикнул так, что Акутагава чуть не поперхнулся своим вином.       — Неужели ты думаешь, что так просто устранишь настырных девиц? А ещё хуже матери юных невест! И не забывай про вдов! Не женщины, а дьяволицы! От них нигде не укроешься. И должен тебе сказать честно: моя сестра – одна из самых опасных.       — Бог мой, а я‑то полагал, что опаснее со стороны твоей семьи мне не грозит, — он улыбнулся в свой стакан.       Чуя бросил на него неодобрительный взгляд.       Они были с сестрой похожи пылкостью мысли и харизмой. Да и внешне можно было увидеть родственные черты. Только у маркизы глаза вишнево-красного оттенка, а глаза Чуи поражали холодной кристаллической голубизной, что придавало взгляду суровую пронзительность и одновременно свежесть с блеском, подобно теплым тропическим водам. Именно это завоевало ему репутацию человека, с которым нельзя не считаться и вступать в необдуманные споры. От его пристального взгляда иным мужчинам становилось не по себе, а женщины… те просто трепетали.       — Мне будет не до шуток, когда Кое отыщет дряхлого старика и выйдет за него замуж. Ей-богу, Акутагава! Почему она не может наслаждаться вдовством в роскошных салонах с мундштуком в руке? — спросил мужчина с ноткой отчаяния в голосе.       Герцог пожал плечами.       — Почем мне знать.       — Выйти второй раз замуж вдове задача намного сложнее, чем выдать замуж старую деву. Молодым незамужним барышням я могу лишь посочувствовать.       Акутагава усмехнулся:       — Должен ли я заключить из твоих слов, что найти партию моей сестре будет непосильным трудом?       — Брось, Рюноскэ, — сказал он, наклоняясь к другу, — Твоя сестра намного превосходит всех известных мне дебютанток и не только их. Она умна, красива и чрезвычайно обворожительна. Стоит ли мне говорить, о желающих просить у тебя её руки?       Герцог подтвердил его слова кивком, удовлетворенно улыбнулся, словно услышал самый сладкий комплимент из всех возможных.       — У нее уже было хотя бы с дюжину предложений?       — Почти. – Рюноскэ, допив вино, откинулся на мягкую спинку, — Я позволил ей отказать всем.       — Как великодушно с твоей стороны.       Акутагава не принял иронии и продолжил:       — Я считаю, – сказал он, – что она достойна лучшего. Однако не с человеком, который недостаточно образован или недостаточно красив. Бедного или скупого. Упаси Бог! Тупоголового гуляку или ещё хуже.       — Посему подходящих претендентов на сегодняшний день нет, – заключил маркиз и сделал последний глоток, — Какая жалость.       Рюноскэ кивнул и добавил:       — Ты можешь подумать, что я очень жесток и придирчив. Однако я всем сердцем желаю ей счастья, потому так поступаю.       — А у тебя есть сердце? — с легким высмеиванием в голосе проговорил маркиз, на что герцог одарил его привычным сухим взглядом. — Мне казалось вместо него уже давно паровой двигатель, а в голове вместо возвышенных мыслей о любви бухгалтерские книги о счетах поместья.       Рюноскэ негромко засмеялся. Серьезно, неужели такое мнение о нем сложилось у единственного близкого друга? Впрочем, это не удивительно. Герцог и вправду не судил о мире так романтично, как это делал художник.       — Не могу осуждать тебя, друг. Все же у меня тоже есть сестра. Пускай даже старшая и далеко не настолько смиренная, как твоя.       — Она воистину хорошая сестра, – серьезно сказал Акутагава. – И я готов сделать для нее многое.       — Даже водить в свой дом каждые выходные кавалеров, выслушивать их любовные поэмы о красоте очей Гин, а после свадьбы принять нового родственника?       — Даже это.       Он чуть помолчал и добавил:       — Я приму новую фамилию сестры и ее мужа, если нужно, но не стану признавать его своим зятем.       — Если нужно? – с удивлением повторил маркиз, — Боюсь, у тебя нет выбора, мой друг. Кем бы не был будущий супруг твоей сестры, ты должен принять его без колебаний и протестов.       — Звучит так же плохо, как бы Наполеон начинал свой бой с поднятия белого флага.       — Каждый брат через это проходит, — продолжал его друг. — Когда Кое выходила замуж, я так же негодовал, как и ты. По-моему нескромному мнению почивший маркиз был недостоин даже ее пальца. Однако, ее решение было непоколебимо. Я лишь радовался тому, что она не влюбилась в какого-нибудь клерка и не сбежала с ним под покровом ночи на первом же судне, идущим в открытые воды.       — Собственно, как и поступил твой брат.       Чуя невольно поперхнулся и состроил кривую гримасу, вспоминая побег старшего брата из дома. Никому бы на ум не взбрело, что старший сын маркиза в год своего совершеннолетия спланирует, как он называл сам "не длительное путешествие", дабы избежать своего долга перед семьей и не жениться. То, что их всех обвели вокруг пальца поняли не сразу. Подтверждением опасений было письмо, в котором Поль четко дал понять, что неплохо обосновался в Америке и возвращаться в ближайшем будущем не намерен.       — К слову о нем: Как его дела в Америке? Все еще копается в рубиновых шахтах?       — К огромному моему сожалению да.       Чуя по-прежнему злился на старшего. Ведь брат был ему очень близким и данный поступок он расценивал как самое настоящее предательство. Не говоря уже о том, что долг продолжение рода и передача титула теперь легли на плечи младшего сына.       — Уж лучше бы на этого тупоголового авантюриста обрушились горные камни, как и пришедшие из ниоткуда богатства. По правде сказать, я прекратил читать его письма. Они бессвязны. Словно вместо мозгов теперь у брата в голове одни изумруды и сапфиры.       После столь гнусного поступка почивший отец Чуи без колебаний отказался бы от старшего сына. Однако, весомый аргумент в виде несусветный богатств в корне решил их семейный скандал. Британскому обществу была выдвинута теория о том, что Поль инвестировал все средства в американские шахты и отец об этом, разумеется, знал. Оставалось лишь вопросом времени, когда отец вспомнит о существовании еще двух своих детей. Кое приняла на себя главный удар, Чую затронуло лишь слегка. В скором времени их скупой отец скончался и все вздохнули с облегчением. Богаты и свободны. Что может быть лучше?       — Если он когда-нибудь сунется со своего американского континента обратно в Англию, обещаю отплатить ему парочкой ударов под дых.       — Да-а уж. — протянул тот задумчиво, — Теперь не нужно ломать голову над поиском выгодной партии для себя. Не так ли?       — Отнюдь. — не согласился с ним маркиз, — Как видишь, Кое не устраивает текущее положение вещей, в чем я ее абсолютно не понимаю.       — Похоже, она все же хочет мужа и ребенка, — невозмутимо ответил Акутагава.       — А ты разве нет? — снисходительно заметил Чуя, — Как я вижу, вопрос продолжения рода беспокоит тебя так же сильно, как и всех зрелых уважаемых себя пэров, когда вопрос женитьбы их детей становиться особенно взрызоватым.       — Наше семейное древо одно из самых старинных и благородных в Англии. Думаю, будет весьма досадно, если на нас с сестрой все и закончиться, — глубокомысленно изрек молодой мужчина и заострить свое внимание на пустом бокале.       — Странно такое слышать, если ты говоришь серьезно.       Маркиз потянулся за флягой и налил себе еще.       — Коль ты так обеспокоен вопросом продолжения рода, тогда советую броситься в долгое плавание по волнам похоти и порока. Оставишь парочку отпрысков по всей Англии, а потом выберешь самого пригодного со всего урожая бастардов. Воспитаешь достойного герцога и жизнь удалась. Правда о благородности и чистоте крови можешь забыть, если матерью окажется портовая куртизанка.       О боги, нет! Он вовсе не этого хотел!       Акутагава нервно провел рукой по темным волосам и не сразу заговорил.       Да, он знал, что должен – таковы давние традиции – сохранить родовое имя, родовые владения и тем самым подтвердить и упрочить место семьи в истории, но что если он просто не видел себя в окружении своей собственной родни? С беременной герцогиней и дюжиной детишек, бегающими по всему поместью. Картина идиллическая для высшего английского общества, для самого же Рюноскэ — утопически ужасающая.       — Все это чертово ярмо не для меня, – пробормотал он наконец.       — Тогда придется привыкнуть к холостяцкой жизни, взвесив всю ношу на свою сестру, — заключил Чуя и наполнил их бокалы до краев, — В конце концов, она будет окружена мужем и детьми, исполнив свой долг перед обществом и титулом.       Герцог вздохнул.       Он понимал, что приятель прав, что его единственная и любимая сестра будет вынуждена носить эти семейные тяготы за двоих. Однако, он пытался утешать себя двумя вещами: во-первых, Гин никогда не говорила, что не желает выходить замуж; во-вторых, порядочный и богатый пэр сможет осчастливить его сестру и завоевать ее расположение. Да, именно так он и думал. Ведь что нужно ещё для счастья женщины, как не полная уверенность в достатке партии и огромное количество детей?       — Ладно, — продолжал Чуя, — не будем больше об этом. Хорошо, что ты снова здесь и прибыл, надо сказать, вовремя, чтобы быть рядом со мной в период моих трудных и нудных хлопот связанных с предстоящей выставкой. Так что, — он торжественно поднял бокал, — Выпьем за успех!       — За успех.       Бокалы звонко стукнулись друг о друга.