Вернутся к фанфику
Часть 15. Граница.
27 октября 2026, 20:01Весть пришла на рассвете.
Танджиро как раз менял воду в тазу для омовения — Кёджуро ещё спал, и в покоях стояла та особенная, хрупкая тишина, какая бывает только в предутренние часы, — когда дверь распахнулась без стука, и на пороге возник гонец. Мужчина был запыхавшийся, с дорожной пылью на сандалиях и таким выражением лица, что у Камадо внутри всё напряглось.
— Мой фараон! — выдохнул он. — Донесение с границы!
Ренгоку поднялся мгновенно. Не было ни сонной медлительности, ни вопроса «что случилось», только резкий подъём, будто он и не спал вовсе. Мужчина взял свиток из рук стражника, развернул, пробежался глазами, и его лицо, которое Танджиро за эти недели выучил почти так же хорошо, как собственное, окаменело.
— Хетты перешли границу у Рассветных холмов. Они сожгли сторожевую башню и убили дозорных. Наместник Абу-Симбела отправил людей, но их слишком мало. Он просит подкрепления. И... — Гонец запнулся, подняв глаза. — Он говорит, что это не разбойники, а регулярные войска. У них знамёна.
Юноша замер с тазом в руках.
— Мой фараон...
— Собирай меня, — перебил Кёджуро. — Немедленно. И позови Тенгена и Санеми.
— Вы... вы едете туда? — вырвалось у юноши.
— Да.
— Но это же опасно! Это граница, там...
— Я знаю, что там. — Ренгоку обернулся к нему и в его красных глазах, на удивление, не было ни гнева, ни раздражения, а лишь тяжёлая решимость. — Я фараон. Если я пошлю туда других, а сам останусь во дворце, что обо мне подумают? Что я боюсь? Что я слаб? — Он покачал головой. — Нет, это вздор. Я поеду сам.
Камадо хотел сказать что-то ещё, возразить, попросить, умолять, но слова застряли в горле. Он видел это лицо и хорошо знал этот взгляд. Спорить было бесполезно.
Сборы заняли меньше часа.
Дворец, ещё сонный и тихий, вдруг ожил, наполнился топотом, криками и лязгом металла. Шинадзугава носился по двору, выкрикивая приказы, и его грубый, хриплый, полный ярости голос распространялся уже и над крышами дворца, эхом уходя высоко в небо. Тенген, наоборот, был более собран, отдавал распоряжения спокойно, но так, что каждое слово исполнялось мгновенно. Кёджуро надел боевые доспехи, они были изготовлены из кожи и бронзы. Пламенные волосы были перехвачены ремешком, а поверх кольчуги наброшен белый плащ.
Танджиро, которого никто ни о чём не спрашивал, просто последовал за ним. Он не знал зачем, и уже тем более не знал, что будет делать. Он не воин, не лекарь, не советник, а просто слуга. Но когда Ренгоку направился к выходу, юноша молча и упрямо пошёл следом, не позволяя себе думать о том, что это может быть последний раз, когда он видит эти стены.
У ворот их ждал отряд — около пятидесяти всадников, лучшие из царской гвардии. Кёджуро вскочил на коня, окинул взглядом своих людей и коротко бросил:
— Вперёд.
***
Дорога до границы заняла почти два дня. Они ехали быстро, почти без остановок, меняя лошадей на постоялых дворах и в небольших крепостях, разбросанных вдоль восточной границы. Танджиро держался в середине отряда, рядом с другими слугами, и все эти два дня его не покидало странное, двоящееся чувство. С одной стороны — страх. Настоящий, животный страх человека, который знает, что едет туда, где убивают. С другой — что-то похожее на азарт, на предвкушение. То самое чувство, которое он испытывал в детстве, когда перелистывал страницы книг о битвах и походах, не понимая ещё, что за красивыми словами стоят кровь и боль. Теперь он понимал, но всё равно ехал. К вечеру второго дня они увидели дым. Он поднимался на горизонте — тонкая серая струя, растворяющаяся в закатном небе. И чем ближе они подъезжали, тем яснее становилось: это не просто дым, это то, что осталось от сторожевой башни. Лагерь у Рассветных холмов был разбит наспех. Палатки, костры, раненые на циновках, усталые лица — всё смешалось. Наместник Абу-Симбела встретил фараона у входа в лагерь и, опустившись на одно колено, коротко доложил обстановку. Танджиро стоял позади, среди слуг, и слушал, параллельно чувствуя, как внутри него всё сжимается. — Их около двух сотен, мой фараон. Может, больше. Они не идут вглубь, а жгут всё, что находят на границе, после чего отходят. — Наместник поднял глаза. — Мы отбили две атаки, но потеряли двенадцать человек. Ещё четверо тяжело ранены. Если они ударят снова... — Сколько у тебя людей? — Сто двадцать, с учётом тех, кто может держать оружие. Кёджуро кивнул и посмотрел на горизонт, где уже темнели холмы. — Мы не будем ждать, — сказал он. — Если они отходят и возвращаются, значит, у них есть база где-то за холмами. Мы ударим первыми на рассвете. — Мой фараон, — Тенген шагнул вперёд, и в его голосе впервые за всё время появилось явное беспокойство. — Это риск. Мы не знаем их численности, не знаем расположения. Если мы ошибаемся... — Мы не ошибаемся, — Ренгоку повернулся к нему. — Или ты предлагаешь сидеть и ждать, пока они сожгут ещё десять башен? Узуй помолчал, а потом медленно кивнул. — Как скажете. Ночью Танджиро почти не спал. Он лежал на циновке в палатке для слуг, слушал, как храпят и ворочаются другие, и смотрел в темноту. В голове было пусто и гулко, как бывает перед чем-то очень важным, чего нельзя ни отменить, ни отложить. Утром всё началось. Он не должен был идти в бой. Слуги не сражались, они оставались в лагере, готовили припасы, ухаживали за ранеными, но когда отряд выдвинулся к холмам, Танджиро пошёл вместе со всеми. Никто его не остановил. Может, потому, что не заметили, а может, потому, что было не до него. Холмы встретили их тишиной. Это была плохая тишина. Такая, от которой волосы встают дыбом. Отряд Кёджуро — около сотни человек, включая стражу, воинов наместника и самого фараона — растянулся по склону, и каждый шаг отдавался в ушах Камадо гулким стуком сердца. А потом тишина взорвалась. Хетты вышли из-за гребня холма одновременно — сразу, всей массой, с рёвом, от которого закладывало уши. Их было много. Больше, чем двести, гораздо больше. Они шли как армия, стройными рядами, со щитами, с копьями, с теми самыми знамёнами, о которых говорил гонец. Кёджуро не дрогнул. Он поднял руку и его сильный, ясный голос, перекрыл шум: — Вперёд! И всё смешалось. Юноша никогда не видел войны. Он читал о ней, изучал её — сражения, тактики, построения, но читать и видеть — разные вещи. Теперь он видел, и то, что он видел, не имело ничего общего с красивыми картинками из книг: крики, звон металла, топот, чьи-то руки, хватающие за плечо, чьё-то лицо, перекошенное яростью, пыль, поднимающаяся столбом, и в этой пыли — силуэты, силуэты, силуэты. Он не понимал, где свои, а где чужие. Камадо просто бежал, куда-то бежал, а рядом кто-то падал, окрашивая золотой песок алой кровью. Танджиро не помнил, как оказался в гуще, не помнил, как увернулся от копья, не помнил, как чьи-то руки оттащили его в сторону — кажется, это был Санеми, потому что он кричал что-то злое, и его лицо было перепачкано чужой кровью. — Какого Сета ты здесь делаешь, остолоп?! — орал он. — Тебя убьют в первые несколько секунд! Танджиро не ответил, он смотрел мимо мужчины. Кёджуро был впереди и сражался как опытный воин. Меч в его руке двигался так быстро, что казался размытым пятном, и вокруг него уже лежали тела. Он был великолепен. И Танджиро, глядя на него, чувствовал, как внутри поднимается что-то, от чего перехватывает дыхание. А потом он увидел: хеттский воин — не тот, что сражался, а другой, вынырнувший из-за спин, — медленно поднял лук, наложил стрелу и прицелился прямо в Ренгоку. Юноша даже не успел подумать или испугаться. Он просто закричал так громко, как только мог и ринулся вперёд. Ренгоку обернулся на крик. Это спасло ему жизнь — стрела, летевшая в сердце, вошла в плечо. Мужчина пошатнулся, но не упал. Меч выпал из его руки, и в следующее мгновение Санеми уже был рядом, одним ударом снёс хеттскому лучнику голову, а вторым отбросил назад тех, кто бросился к раненому фараону. Танджиро добежал до Кёджуро, когда тот уже опускался на колено, зажимая плечо рукой. Густая и тёмная кровь потекла между пальцами, и его лицо начало очень быстро бледнеть. — Мой фараон! — Камадо упал рядом, не думая о том, как это выглядит со стороны. — Мой фараон, вы... — Ничего, — выдохнул Кёджуро сквозь зубы. — Не смертельно. — Он попытался улыбнуться. — Ты... вовремя ты закричал. — Надо уходить, — Камадо обернулся. — Господин Шинадзугава! Нам нужно отступить, фараон не может... — Вижу! — рявкнул генерал. Он уже отдавал короткие приказы. — Отходим к лагерю! Прикрывайте фараона! Отступление было быстрым и кровавым. Хетты не преследовали — их отбросили, но сколько людей осталось на склоне холма, Танджиро не знал. Он не оглядывался, ведь держал Кёджуро. Танджиро не помнил, как они добрались до лагеря. Помнил только тяжесть чужого тела на своём плече, запах крови и пота, хриплое дыхание у самого уха. Ренгоку шёл сам, вернее, пытался идти, но с каждым шагом всё сильнее опирался на него, и к концу пути юноша почти волок его на себе. В лагере их окружили сразу. Лекари, слуги, стражники — все кричали, все что-то делали, и в этом хаосе Танджиро не отпускал Кёджуро, пальцы словно приросли к его плечу. — Дайте мне пройти! — он сам не узнал свой голос, такой он был злой и хриплый. — Господину нужно лечь, а вы тут толпитесь! Его послушались. Удивительно, но послушались. Лекарь быстро осмотрел рану и что-то сказал своим помощникам. Кёджуро уложили на циновку в царской палатке, и Танджиро опустился рядом на колени, не отходя ни на шаг. — Ты можешь идти, — сказал лекарь. — Мы справимся. — Я останусь. — Это не обязательно... — Я останусь. Лекарь посмотрел на него, потом на фараона, потом снова на него, и, видимо, решил не спорить. Танджиро остался. Он держал мужчину за руку, пока лекарь промывал рану, накладывал повязку и вливал в него какие-то травы. Он не смог смотреть на кровь и поэтому смотрел на лицо Ренгоку, на его побелевшие губы, на то, как он сжимает челюсти, чтобы не застонать. И всё это время внутри него вилась одна и та же упрямая мысль: он не может умереть. Не сейчас. Он не может умереть так рано, оставив государство без правителя. Он говорил себе, что дело только в этом, что его волнение — это волнение за Египет, за будущее страны, за то, что случится, если фараон погибнет. Камадо повторял это про себя снова и снова и старался не думать о том, что где-то под этим слоем есть что-то другое. Что-то, что сжималось в груди каждый раз, когда он смотрел на это лицо. Что-то, чего он не решался назвать даже в мыслях. Кёджуро открыл глаза. — Ты всё ещё здесь, — сказал он тихо. Голос был слабым, но в нём уже не было той серой пелены боли. — Я никуда не уходил, — ответил Танджиро. — Я вижу. — Фараон попытался улыбнуться. — Ты выглядишь хуже, чем я. — Неправда. — Правда. У тебя уставшие глаза. Танджиро промолчал, не зная, что сказать. — Иди, — сказал Кёджуро. — Отдохни. Ты не спал. — Я останусь. — Танджиро. — Я останусь. Фараон долго смотрел. В его красных глазах было что-то, чему Камадо не мог подобрать названия. Потом он медленно, с трудом, поднял здоровую руку и коснулся его лица — легко, почти невесомо, будто проверял, настоящий ли он. — Упрямый, — прошептал он. — Вы тоже, — ответил Камадо, и его голос дрогнул. Кёджуро слабо, но искренне улыбнулся и закрыл глаза. Через несколько секунд его дыхание стало ровным. Он уснул. Танджиро так и остался сидеть рядом, держа его за руку, и смотрел на его безмятежное лицо, и думал о том, что если бы он не закричал, если бы опоздал хоть на секунду, то этого лица сейчас не было бы. От этой мысли внутри всё сжималось так, что становилось трудно дышать. Санеми вошёл в палатку к вечеру. Он был как всегда мрачен, на его лице все еще виднелась чужая засохшая кровь. Мужчина остановился у входа, окинул взглядом фараона, спящего на циновке, потом Танджиро, сидящего рядом с ним, и его брови сошлись на переносице. — Ты всё ещё здесь, — сказал он. — Да. — Идиот. — Шинадзугава шагнул вперёд. — Ты хоть понимаешь, что тебя могли убить? Ты попёрся в самую гущу, без оружия и без доспехов, как баран на бойню! — Понимаю. — Понимает он! — генерал фыркнул. — Если бы я не оттащил тебя тогда, то от тебя бы и мокрого места не осталось! Ты вообще думаешь головой или она у тебя только для того, чтобы носить украшения? Танджиро поднял на него глаза. Он ждал, что Санеми продолжит — обычно тот не останавливался на одном оскорблении, но генерал замолчал. Мужчина помолчал, посмотрел на него и потом сказал, но уже тише, почти без злости: — Хотя... ты вовремя закричал. — Он отвёл взгляд. — Если бы не ты, фараон был бы уже мёртв. Камадо молчал. — Не думай, что это что-то меняет, — быстро добавил Санеми, и его голос снова стал резким. — Ты всё ещё тощий мальчишка без мозгов и без подготовки, и я всё ещё не понимаю, зачем тебя вообще взяли. Но... — Он запнулся, словно эти слова давались ему с трудом. — Ты сделал то, что должен был сделать. Это... достойно. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа, но у самого выхода остановился и бросил через плечо: — И перестань уже здесь сидеть, поешь. Если ты свалишься в голодный обморок, кому от этого будет лучше? И ушёл. Танджиро смотрел ему вслед и чувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх. Это было... не тепло и не дружелюбно, но это было что-то определённо другое, чем раньше. Юноша вернулся к Кёджуро и снова взял его за руку. Ночью фараон проснулся. Танджиро задремал, сидя на полу, привалившись спиной к столбу, но сквозь сон почувствовал движение. Открыв глаза, юноша встретил взгляд красных глаз. — Ты всё ещё здесь, — сказал Ренгоку. — Я же сказал, что останусь. Мужчина помолчал, а потом медленно, с трудом, попытался приподняться на здоровом локте. Камадо тут же вскочил, помогая ему сесть. — Сколько я спал? — Несколько часов. Лекарь сказал, что рана не смертельная, но вы потеряли много крови. Вам нужно отдыхать. — Мне нужно знать, что происходит. — Ренгоку посмотрел на него. — Что с отрядом? Сколько мы потеряли? — Двадцать три человека убиты и ещё около тридцати ранены. Хетты отступили, но недалеко, они за холмами. Кёджуро закрыл глаза. На его лице появилась усталость. — Двадцать три, — повторил он тихо. — Двадцать три человека погибли из-за меня. — Не из-за вас. — Из-за меня, — фараон открыл глаза. — Я повёл их туда, я решил ударить первыми. Я не знал, сколько их, это моя ошибка. Юноша смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал это чувство. Знал, каково это — брать на себя ответственность за чужие жизни. — Мой фараон, — сказал он тихо. — Вы не могли знать, что их больше. Если бы вы не ударили первыми, они бы ударили сами и тогда было бы хуже. Кёджуро посмотрел на него. В его глазах было что-то, от чего Танджиро становилось не по себе — что-то глубокое, тёплое, слишком сильное для этого места и этого времени. — Ты всегда знаешь, что сказать, — произнёс он наконец. — Это... странно и приятно. Танджиро опустил взгляд, щёки горели. — Я просто говорю то, что думаю. — Я знаю. — Мужчина чуть улыбнулся. — Именно поэтому это и приятно. Он вновь медленно поднял здоровую руку и аккуратно коснулся плеча Танджиро. — Спасибо, — сказал он. — За то, что закричал, за то, что остался и за то, что... — Он запнулся. — За то, что ты здесь. Камадо не смог ответить. Горло сжалось, и слова не шли. Он просто сидел, глядя на Ренгоку, и чувствовал, как внутри него что-то опять сдвигается. — Я никуда не уйду, — сказал он наконец. — Пока вы не поправитесь. Кёджуро мягко улыбнулся и прикрыл глаза. — Хорошо, — прошептал он. — Тогда оставайся.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!