Вернутся к фанфику
Часть 14. Напряжение.
18 октября 2026, 15:50Охота закончилась, не успев толком начаться.
Ещё утром долина оглашалась звуками рогов, лаем собак и криками загонщиков, ещё в воздухе стоял азарт, ещё правители и их свиты носились по степи, набирая очки, а уже к полудню египетский лагерь сворачивался с лихорадочной, отточенной быстротой. Шатры падали один за другим, слуги связывали тюки, стража седлала коней. Никто не объяснял причин, но все и без слов понимали: что-то случилось. Что-то, из-за чего фараон счёл нужным извиниться перед остальными правителями и уехать, сославшись на неотложные дела государства.
Танджиро стоял у края лагеря, прижимая к груди связку свёрнутых пологов, и смотрел, как Кёджуро прощается с Хакуджи.
Это было странное зрелище. Двое спокойных, вежливых и безупречно учтивых мужчин стояли друг напротив друга. Ренгоку улыбался. Хакуджи отвечал тем же. Они обменялись рукопожатием, несколькими фразами о том, как жаль, что охота прервалась, и о надежде на новую встречу при более счастливых обстоятельствах. Ни один мускул на их лицах в этот момент не дрогнул.
И всё же Камадо, стоявший в двадцати шагах, чувствовал, как между ними сгущается воздух. Как что-то невидимое, но тяжёлое висит над их головами, прямо как предгрозовое небо, готовое вот-вот разверзнуться.
Хакуджи ушёл первым. Он развернулся и зашагал к своей свите, и его люди сомкнулись вокруг него, как вода смыкается над брошенным на дно камнем.
Дорога домой прошла в молчании. Кёджуро ехал впереди, его спина была прямой и даже напряженной, что выдавало настроение мужчины. Никто не решался к нему обращаться. Даже Санеми, обычно не стеснявшийся в выражениях, молчал, стиснув челюсти.
***
Первые два дня после возвращения Танджиро просто наблюдал. Он не мог иначе. Это было сильнее его — привычка человека, а точнее историка, который годами учился читать людей по жестам, по паузам, по тому, как они держат плечи и куда смотрят. И теперь он смотрел на Кёджуро. Фараон изменился. Не внешне — лицо оставалось тем же, и осанка была той же, и голос звучал так же ровно. Но что-то в нём сдвинулось. Он стал... тише. Собраннее. Будто внутри него туго натянули невидимую струну, и теперь она звенела от каждого прикосновения. Он почти не выходил из кабинета. Сидел над папирусами, картами, донесениями, договорами, и его пальцы, обычно спокойные, теперь то и дело сжимались в кулак. Он забывал есть. Танджиро приносил ему подносы, уносил обратно нетронутыми, приносил снова — и снова уносил. Иногда Кёджуро брал хлеб, отламывал кусок, подносил ко рту — и замирал, глядя в одну точку, а потом откладывал, будто вспомнил о чём-то важном и моментально возвращался к работе. Он уходил на долгие, закрытые совещания с Тенгеном и Санеми, с военачальниками и советниками. Возвращался оттуда ещё более мрачным, ещё более сосредоточенным, и сразу садился за стол, и работал до глубокой ночи, пока лампа не начинала гаснуть. Танджиро видел всё это и не знал, что делать. Он был слугой. Просто слугой. Его не спрашивали, что он думает, его не приглашали на советы, ему не полагалось иметь мнения о государственных делах. Он подавал воду, разжигал лампы, приносил папирусы и молча уходил. Но каждый раз, когда он видел, как правитель сидит за столом, сгорбившись над картой, и как его пальцы, обычно уверенные, теперь слегка дрожат, — что-то внутри него сжималось. Юноша уходил из покоев, но оставался стоять за дверью, совершенно не зная, куда себя деть. На третий день он не выдержал. Был поздний вечер. Танджиро принёс фараону ужин — лёгкий, из того, что тот обычно ел, — и поставил поднос на стол. Кёджуро не поднял головы. Он смотрел на разложенную перед ним большую, потрёпанную карту с пометками, сделанными красной и чёрной красками. — Мой фараон, — тихо сказал Камадо. — Вы не ели с утра. — Оставь, — ответил Ренгоку, не отрывая взгляда от карты. — Я оставлю. Но вы всё равно не едите. На этот раз фараон поднял голову. В его красных глазах промелькнуло что-то — раздражение? усталость? — но потом погасло, сменившись чем-то более мягким. — Ты всегда такой настойчивый? — спросил он. — Только когда дело касается вас, мой фараон. Танджиро сказал это прежде, чем успел подумать. И тут же почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он опустил взгляд, ожидая окрика или холодного замечания. Но Кёджуро вдруг тихо усмехнулся. Не зло, а скорее устало. — Садись, — сказал он, кивнув на подушки у стола. Юноша замер. — Мой фараон? — Садись, — повторил мужчина. — Ты стоишь здесь целыми днями, как изваяние. Хоть раз сядь. Танджиро медленно и осторожно опустился на подушки, будто они были хрупкими. Он не знал, куда деть руки, не знал, куда смотреть. Фараон, однако, не обращал на него внимания — он снова смотрел на карту. — Ты знаешь, что это? — спросил он, проведя пальцем по линии на карте. Камадо присмотрелся. Карта была грубой и схематичной, но он узнал очертания: Египет, пустыни, Нил, а за ними — земли, обозначенные другими знаками. Хеттские земли. — Границы, — сказал он. — Ваши и хеттов. — Да. — Кёджуро помолчал. — Хетты пододвигаются медленно, почти незаметно. Они не переходят границу, но стоят на ней. Уже несколько месяцев. С тех пор, как... — Он замолчал. Потом откинулся на подушки и посмотрел на Танджиро. — Стрела, которая прилетела на охоте, была хеттской. Ты это знаешь? — Я видел наконечник, — ответил юноша. — И слышал, как об этом говорили другие. — А ещё раньше были другие вещи, не такие явные. Пропавшие караваны, сожжённые амбары на границе, люди, которые исчезали и не возвращались. Мы думали, что это разбойники. Но теперь... — Он снова замолчал. Танджиро смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то острое, почти болезненное. Он видел этого человека сильным, спокойным и уверенным каждый день. А теперь видел его другим: уставшим, сомневающимся, несущим на плечах груз, который был слишком тяжёл даже для него. И тогда он вспомнил. Тот день. Самое его начало. Они только приехали на место сбора, осмотрелись, и правители начали приветствовать друг друга. Танджиро стоял позади, среди слуг, и смотрел. Хакуджи вышел вперёд, и его свита сомкнулась за ним. А потом, пока все были заняты приветствием, пока Кёджуро и Хакуджи обменивались сдержанными улыбками и рукопожатиями, несколько стрелков из хеттской свиты — он точно помнил, что их было трое, — тихо отошли в сторону и исчезли. Просто растворились среди толпы, и больше он их не видел. Тогда юноша не придал этому значения. Людей было слишком много, все двигались, суетились, и уследить за кем-то было невозможно. Но теперь... — Мой фараон, — сказал он медленно. — Я должен вам кое-что рассказать. Кёджуро поднял глаза. — Когда мы приехали на охоту, — продолжил Танджиро. — В самом начале. Пока вы приветствовали господина Хакуджи, я стоял позади, среди слуг. И я видел... — Он запнулся. — Несколько стрелков из свиты господина ушли, пока все были заняты приветствием. Я не знаю куда. Они просто... исчезли. Я не придал этому значения тогда, но сейчас думаю, что это могло быть связано. Он замолчал. Ренгоку пристально смотрел на него. В его глазах не было ни гнева, ни подозрения, а только глубокое, сосредоточенное внимание. — Ты уверен? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Камадо. — Людей было много, все двигались, но... я запомнил. Я всегда запоминаю такие вещи. Фараон долго молчал. Потом медленно кивнул. — Спасибо, — сказал он. Танджиро почувствовал, как что-то в груди сжимается. — Мой фараон, — тихо сказал он. — Вы... вы боитесь? Вопрос был прямым. Слишком прямым для слуги. Юноша понял это сразу, как только слова слетели с его губ, и уже готовился извиниться, отступить и сделать вид, что ничего не было. Но Кёджуро не рассердился. Он посмотрел на карту, потом на огонь лампы, а потом снова на Танджиро. — Нет, — сказал он. — Я не боюсь смерти. Я знал, что стану фараоном, что буду вести войны, что могу погибнуть. Это... это часть пути. — Он помолчал. — Я боюсь другого. Я боюсь подвести свой народ. Эти люди... — Он обвёл рукой комнату, имея ввиду весь Египет. — Они верят в меня, ведь я сын Ра. Они верят, что я знаю, что делаю. А если я ошибусь? Если я приму неверное решение, и из-за этого погибнут люди? Из-за моей ошибки? — Он покачал головой. — Вот чего я боюсь. Не за себя. За них. Камадо смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он знал этот страх. Он сам испытывал его — не так, но похоже. Когда ты отвечаешь не только за себя, но и за других, и каждое твоё решение имеет вес. И тогда юноша заговорил. Не думая, не подбирая слова, а просто так, как чувствовал. — Вы не подведёте их, — сказал он. — Я знаю. Мужчина поднял на него глаза. — Откуда такая уверенность? — Потому что я видел вас. — Танджиро говорил тихо, но его голос не дрожал. — Не как фараона, а как человека. Вы стреляете без промаха, потому что учились этому с детства. Вы заботитесь о своём коне сами, хотя у вас сотни слуг. Вы позволили младшему брату оставить кошку с рынка, хотя она порвала ваши документы. Вы учили меня стрелять, хотя я раб. — Он сделал паузу. — Я знаю, каково это - нести ответственность. Я... я сам старший брат. У меня есть сестра. И я знаю, что значит бояться за кого-то больше, чем за себя. Ренгоку молчал. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то изменилось. — Я восхищаюсь вами, — продолжал Танджиро, и слова теперь шли сами, без остановки. — Правда. Когда я был ребёнком, я слышал о вашей династии, о вашем роде. И я всегда думал, что фараоны - это... что-то далёкое, величественное, но не живое. А потом я увидел вас. — Он сглотнул. — Вы сильный. Не только телом, но и духом. Я видел, как вы стояли перед Хакуджи на охоте, и он смотрел на вас так, будто хотел раздавить, а вы спокойно и уверенно улыбались. Я... я не знаю, как вы это делаете. Я бы так не смог. И... — Он запнулся, чувствуя, как краска заливает щёки. — И я восхищался вами с самого начала. Слова быстро вылетели и повисли в воздухе. Кёджуро медленно поднял бровь. — С самого начала? — переспросил он. Камадо похолодел. «С самого начала». Он сказал это, потому что думал о себе двенадцатилетнем — о мальчике, который стоял в храме Ренгоку и смотрел на статую, на каменные руки, тянущиеся к солнцу. Он думал о том восхищении, которое вспыхнуло в нём тогда, годы назад, в другой жизни, в другом времени. Но здесь, сейчас, в этом мире, он не мог этого объяснить. Он не мог сказать: «Я знаю вас из книг и хроник, которые написали через тысячи лет после вашей смерти». Он не мог сказать правду. — Я... — начал он, и голос сорвался. — Я имел в виду... вашу династию. Ваш род. Он... он очень известен. Даже на моей родине о вас слышали. О вашем отце, о вашем деде. Я... я слышал рассказы от купцов. И... — Он запнулся, чувствуя, как лицо горит всё сильнее. — И я всегда восхищался вами, вашей семьёй, вашим родом. Он замолчал, не в силах продолжать. Его щёки пылали от страха, от смущения, и от того, как пристально смотрел на него Кёджуро. Фараон не отвёл взгляда. Он смотрел на Танджиро долго, внимательно, и в его глазах было что-то новое. Не гнев, не подозрение, а скорее некое... любопытство. Заинтересованность. Он смотрел так, будто видел юношу впервые и находил это зрелище приятным. — Понятно, — сказал он наконец и в его голосе, что странно, не было ни насмешки, ни недоверия. Но улыбка, тронувшая его губы, была другой. Мягче. Теплее. — Ты странный, — добавил он. — Говоришь одно, а глаза выдают другое. Ты не умеешь лгать, Танджиро Камадо. Совсем не умеешь. Юноша опустил голову, не зная, что ответить. Ренгоку помолчал, а потом спросил: — Расскажи мне о своей родине. Камадо вздрогнул. — О... о моей родине? — Да. Ты так и не рассказал. Где ты вырос? Какие там земли? Какие люди? Танджиро чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не мог рассказать правду, не мог сказать: «Я из Токио, из двадцать первого века, где есть машины, самолёты, интернет, и где ваша цивилизация давно превратилась в руины и музейные экспонаты». — Это... далеко, — сказал он. — Очень далеко. За морями, за пустынями. Там... другие обычаи, другая одежда, другие дома. — Он запнулся. — Там холоднее и... больше зелени. И люди... они другие, не похожи на здешних. — Ты скучаешь по дому? — спросил мужчина. Юноша поднял на него глаза. И вдруг понял, что не может ответить просто «да». — Я скучаю не по дому, — сказал он медленно. — Я скучаю по сестре. Кёджуро чуть наклонил голову. — Разве это не одно и то же? — Нет, — Камадо покачал головой. — Дом - это не место. Дом - это... — Он задумался на секунду, подбирая слова. — Это то место, где тебя любят и где тебя ждут. Где есть человек, по которому ты скучаешь больше, чем по стенам и крыше. Он помолчал. — Когда я думаю о доме, я думаю не о зданиях и не о землях. Я думаю о сестре. О её голосе, о её смехе, о том, как она ворчит, когда я забываю поесть. Вот что такое дом для меня. Ренгоку слушал, его лицо не выражало никаких эмоций, но во взгляде вновь что-то менялось. — А если бы её не было? — спросил он тихо. — Если бы она была далеко, а ты - в месте, которое ты мог бы назвать домом... что тогда? — Тогда это было бы просто место, — ответил Танджиро. — Стены. Крыша. Не дом. Он посмотрел на фараона и вдруг, сам не зная почему, добавил: — Вот вы, мой фараон. Когда вы женитесь, когда полюбите кого-то... дом для вас будет там, где будет этот человек. Не дворец, не Мемфис, не Египет, а тот, кого вы выберете. Вот что я имею в виду. Он сказал это просто, без задней мысли, и только потом заметил, как изменился взгляд правителя. Он стал другим — более глубоким, более пристальным, будто фараон увидел в его словах что-то, чего Танджиро не вкладывал. Или вкладывал, но не решался признать. Камадо поспешил отвести взгляд. — Но это неважно, — сказал он быстро. — Я скучаю по сестре, волнуюсь за неё, но сейчас... сейчас мои мысли и заботы здесь. Во дворце. С вами. Я буду прислуживать столько, сколько понадобится. Это... это тоже своего рода дом. Ренгоку молчал. Он смотрел на Танджиро долго, и в его красных глазах было что-то, чему юноша не мог подобрать названия. Потом фараон медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я рад, что ты здесь. И это было всё. Но в его голосе прозвучало столько, что Танджиро почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Мужчина отвёл взгляд и вернулся к карте, будто ничего не произошло. Но Танджиро ещё несколько секунд сидел, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. — Иди, — сказал наконец Кёджуро, не поднимая головы. — Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть. Камадо поднялся, поклонился, пошёл к двери и уже у самого выхода обернулся. — Мой фараон. — Да? — Спасибо. За то, что послушали и... за то, что не рассердились. Кёджуро чуть улыбнулся. — Иди уже, — повторил он. — Иначе я могу передумать и найти для тебя дополнительную работу. Юноша вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось, щёки горели и где-то глубоко внутри, под слоем смущения, разрасталось что-то тёплое, чего он не мог и не хотел назвать.***
Каир. Тремя днями позже. Незуко сидела в маленькой комнате, которую профессор Хабиба выделил им в лаборатории, и смотрела на разложенные перед ней папирусы. Их было много — старых, пожелтевших, с обтрёпанными краями. Профессор нашёл их в том же хранилище, где обнаружился ритуальный текст, и отдал ей и Канао, сказав: «Разбирайтесь. Мне уже не хватает ни глаз, ни времени». Они разбирались. День за днём, с утра до ночи, сверяя иероглифы со справочниками, переводя строку за строкой. И постепенно перед ними начала вырисовываться картина — странная, пугающая, но от того не менее важная. — Вот, — сказала Цуюри, поднимая голову от очередного свитка. — Слушай. Незуко оторвалась от своих записей. — «...И призвал Хакуджи духов подземных, и принёс им жертву, и получил силу, которой не должен был получить. Ибо сказано: тот, кто ищет помощи у тьмы, сам станет тьмой. И прокляла его Маат, богиня истины, и нарекла его Аказой, что значит лжец, отвергнутый богами». Канао подняла глаза. — Это не просто легенда, — сказала она. — Это описание. Ритуал. Тёмная магия, которая дала Хакуджи силу, но и прокляла его. Незуко подалась вперёд. — И что это значит? Как это поможет Танджиро? Канао отложила свиток и взяла другой. — Здесь продолжение. Слушай внимательно. «...И проклятие Маат не снимется, пока ложь не будет раскрыта. Ибо тьма сильна только в тени, но перед лицом правды отступает. Тот, кто несёт свет, рассеет тьму. И солнце взойдёт, и лжец будет посрамлён». Она положила свиток на стол. — «Тот, кто несёт свет», — медленно повторила Незуко. — Это Танджиро. — Да, — кивнула Цуюри. — И тут говорится, что тьма отступает перед правдой. Перед лицом правды. Понимаешь? — Она наклонилась ближе. — Хакуджи использует тёмную магию, но эта магия сильна только в тени. Если Танджиро сможет раскрыть ложь - показать всем, что Хакуджи обманул, что он использовал запретные силы, - то магия потеряет силу. Проклятие Маат сработает. — Но как он это сделает? — спросила девушка. — Он же не может просто встать и сказать: «Эй, Хакуджи использует тёмную магию»? — Не может, — согласилась Цуюри. — Но он может найти доказательства. Или... — Она помолчала. — Или правда сама выйдет наружу. В нужный момент. Когда он будет готов. Незуко смотрела на неё, и в её голове медленно складывалась картина. — Значит, Танджиро не должен сражаться, — сказала она. — Он должен быть... светом. Правдой. Тем, что рассеет тьму. — Да, — кивнула Канао. — Но для этого ему нужно быть рядом с Кёджуро. Быть тем, кому фараон доверяет, тем, кто может помочь ему увидеть правду. Незуко закрыла глаза на секунду. Потом открыла. — Тогда мы должны помочь ему, — сказала она. — Найти способ передать ему информацию. Что-то, что он сможет использовать. — Как? — спросил Генья от двери. Он стоял там, прислонившись к косяку, и слушал всё это время. — Мы не можем просто позвонить ему. — Через мост, — сказала Незуко. — Через гробницу. Когда он получит серьги, когда связь станет сильнее, я смогу... — Она запнулась. — Я не знаю, но я попробую. Девушка посмотрела на папирусы, на разложенные перед ней тексты, и в её глазах зажёгся тот самый огонёк решительности. — Я не брошу его, — сказала она тихо. — Что бы ни случилось.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!