Часть 24

Агнозия

В водовороте вечного поглощения себя, переваривание постоянного безумия, отталкивающего от реальности, пребывание в комнате, не имеющей потолка, пола и стен, слишком большой для непрекращающегося потока мыслей и слишком маленький для отличия реальности от сна, давящей и сжимающей кости громоздким гнётом, тело перестаёт ощущаться телом, а точнее перестаёт ощущаться твоим. Боль перестаёт ощущаться болью, а точнее, перестаёт ощущаться твоей. Как и движения. Как и потребности. Любой участок кожи, изнывающий от болезненного зуда, сначала отдаляется слоем грязной плёнки, затем превращается во что-то слишком далёкое и недосягаемое, а под конец окончательно выпадает из принадлежности, переставая быть частью тебя.

/ Ну вот, допустим, начну я переживать о себе. Прямо сейчас. Что получится? Спрячусь, как крыса, в угол, буду бояться сказать лишнего слова, а для меня, между прочим, это равняется смертному приговору. Сброшу все цели, которые хоть немного держат на плаву, позволю себе окончательно уплыть. И что останется? Пятно на бетоне, размазанные мозги, давай, поспорь, что у меня их нет, но поверь, когда они окажутся там, ты сам сможешь их пощупать. А я буду рядом — холодный, бездыханный, зато молчаливый. Нравится такой расклад? Как по мне, херня полная. Если все мы сдохнем, какого чёрта я сам себе должен затыкать рот? /

Что? На дне желудка давно поселились черви. Они оказались там либо по истечении какого-то очередного безумного эксперимента, о котором мозг отказывается вспоминать, либо забрались сами, пока сознание находилось в отключке, учуяв запах гнили. Он был повсюду. Он стекал вниз, смешиваясь с сальным смрадом неделями не мытых волос, полз по мутным глазам, застилая зрение плотной пеленой, спускался по глотке, перебивая металлический привкус крови. Настолько густой, что горло дёргалось само по себе, не понимая, пытаться ли это проглотить или вытошнить вместе с кусками себя. Но внутри были черви. Они питались гнилью и её запахом, набивали вздутые животы, откладывали личинки, прогрызали в мягких тканях скользкие, кровоточащие ходы к другим органам. В лёгких они забивали трахею влажным копошением, не давая нормально дышать, превращая каждый вдох в унизительный акт выживания. В желудке грызли во все стороны, вызывая изжогу, тошноту, резкие колики и тупую, распирающую тяжесть. В кишках спаривались, скручиваясь в плотные узлы, от которых темнело в глазах и боль заливала сознание чёрным. В мозгу шуршали, ползали по виткам полушарий, цеплялись за них, дёргали онемевшие конечности в разные стороны, превращая мигрень в постоянный, фоновый шум, похожий на треск раздавленных насекомых под черепной коробкой. Они медленными, скользкими путями, обходя все злачные места, пробирались к пульсирующему сердцу — и когда доберутся, прогрызут в нём дыру, выпустят кровь, и тогда кошмар закончится. Закончится? Рыжий, избитый и измученный до состояния тухлого мяса парень по ту сторону комнаты, в рваной, пропитанной грязью одежде, с почерневшими язвами, расползающимися по коже, и бесчисленными шрамами, похожими на плохо зашитые разрывы, скалится, обнажая кровавые зубы. Дёсны воспалённые, тёмные, изнутри подгнивают. Слюна, густая и тягучая, смешивается с кровью и капает на ткань, оставляя липкие пятна и вызывая почти физическое омерзение. Он омерзителен. На стекле цифры, которые в переводе означают «ложь». Значение известно, выжжено в сознании, но объяснения этому нет, как нет инструкции к собственной голове. Что именно является ложью? Тот парень за стеклом — перекошенный и разлагающийся? Вся эта бесконечная комната, растянутая до предела восприятия? Или само существование внутри неё, натянутое гнилой плёнкой? Ложь. Скулы сводит болезненным спазмом, под ними кто-то копается тупыми инструментами. Значит ли это, что черви добрались и туда? Под глазницами ощущается движение — мелкая, мерзкая дрожь под кожей, как если бы нервы дёргали за нитки, а плоть откликалась с задержкой. Определённо значит. Не чувствовать руки, когда они вечность прикованы к стене, — это нормально. Не чувствовать времени, когда свет не гаснет и сутки не делятся на день и ночь, — это тоже нормально. Хотеть, чтобы черви быстрее добрались до сердца, прогрызли его и всё наконец остановилось, — в этом тоже нет ничего странного. Не иметь способности понять, жив ты или уже давно мёртв, — вот это проблема. Если смерть ощущается как отделение души от тела, как разрыв между всем физическим и всем духовным, а духовное при этом позволяет разделять боль, даже если она тебе не принадлежит, значит, смерть уже случилась. Если же жизнь ощущается как рвота кровью и червями, как постоянный страх перед звуком шагов, как непрекращающаяся мигрень, треск в костях, болезненно обострённое обоняние и бесконечное прокручивание собственных воспоминаний через ржавую мясорубку, перемалывающую их в фарш, — то это не жизнь. Это кошмар. Парень по ту сторону с этим не согласен. Мотает головой из стороны в сторону, резко и судорожно, отчего снова накатывает тошнота и картинка перед глазами размазывается. Рыжие волосы колышутся, спутанные и липкие, по кончикам свисает кровь и капает вниз. Прямо на полу, валяются белые черви. Десятки, сотни, извиваются и переплетаются, шурша живым ковром из плоти, медленно расползающийся во все стороны. Омерзительно. Если попытаться напрячь зрение, вцепиться в пространство гнилой верёвкой, можно с погрешностью в несколько процентов снова пересчитать все предметы в пространстве: углы, тени, пятна, щели. Но доверять этим цифрам нет никакого смысла. Они либо совпадают при каждом новом счёте, закрепляясь, как правильные, либо отличаются — и тогда начинают сверлить подкорку.

/ Через два месяца. Да, на Рождество. В Германию? /

Сколько прошло времени? Эндрю уже праздновал Рождество? Загадывал ли он желание или просто открестился от тупой традиции, бурча, что никто просто так никому с неба ничего не подаст, что чудеса — это удобная ложь для тех, кто не умеет выживать? И если бы он всё-таки загадал — каким могло быть это желание? Пальцы прибило ржавыми гвоздями. В груди глухо и влажно отбивали черви. Внутри ежедневно устраивали пир на костях. К этому уже привыкли. Эндрю не хотел, чтобы его родственники попали в Гнездо и превратились в бездушные сосуды, набитые страхом и болью. Эндрю делал всё необходимое — и даже невозможное, — чтобы система работала правильно, чтобы кровь текла по нужным каналам. Эндрю изначально не хотел вплетаться в кровеносную систему Гнезда и питаться падалью, как остальные. Эндрю… Хотел свободы. Для себя. И для всех, кто ему дорог. И он сделал достаточно, чтобы эту свободу получить. А остальное доделал… Раздражающий стук резонирует по комнате, расходится волнами и отдаёт прямо в челюсть. Сосед по комнате отбивает ритм зубами, с остервенением раздирая и без того изорванные дёсны, и крови на его одежде становится больше. Под рёбрами, в левом боку, зудит, кто-то шевелится изнутри. Но достать до этого места прикованными руками невозможно. И это именно та синхронность чужих ощущений, о которой думаешь без остановки, пока она не начинает казаться своей. Мысли больше не выстраивались в очередь — они лезли одновременно, толкаясь, скользя друг по другу, оставляя после себя не смысл, а липкий след крови. Каждая новая мысль рождалась где-то глубже — в животе, в груди, в тех местах, где боль уже давно перестала иметь форму и превратилась в фон. Боль не приходила — она просто была. Иногда казалось, что если бы её можно было вытащить наружу, она выглядела бы как мокрый сгусток — тёмный, пульсирующий, с неровными краями, продолжает дёргаться даже после того, как его вырвали. И этот сгусток сейчас лежал бы где-то рядом, бился о бетон и скулил, а внутри стало бы… пусто? Легче? Или просто образовалась бы новая дыра, куда тут же полезли бы черви? Каждая мысль о будущем отзывалась в теле спазмом. Сознание трескается костью под нагрузкой. В такие моменты мысли начинали звучать чужими голосами, слова путались, смыслы утекали, и оставались только ощущения — холод, жжение, давление, тошнота, липкость собственной крови на коже. Хааа… Смог бы Эндрю вытащить с того света? Рыжий снова скалится одной стороной рта, лицо перекосило судорогой, нервы не договорились между собой и тянут в разные стороны. Ты — самое жалкое, ничтожное, бесполезное отребье, не способное отдать миру ничего, кроме собственной жизни, да и ту — в таком виде, что за неё стыдно. Мясо, которое портится быстрее, чем его успевают использовать. Ошибка, затянувшаяся слишком надолго. И, может быть, так даже лучше. Подальше от всего, что можно испачкать кровью. Подальше от всего, что можно сломать, просто оставаясь рядом. Мысль о том, что лучше исчезнуть, раствориться, сгнить где-нибудь между вдохом и выдохом, сначала кажется грязью, в которую можно лечь и больше не шевелиться. Но затем она трескается под давлением, и изнутри проступает что-то стыдное, упрямое, цепляющееся за жизнь из животного страха быть выброшенным окончательно. Потому что если уж он ошибка, то хотя бы ошибка, которую кто-то заметил. Если он падаль, то та, над которой кто-то всё ещё наклоняется, морщась, но не отводя взгляда. Мысли снова сворачивают к нему кровью к открытому разрезу. Это происходит всегда, даже когда кажется, что уже нечем думать. Даже когда череп звенит наполненный ржавыми болтами. Даже когда собственное тело ощущается мешком с мясом, забытым в тёплом подвале. Эндрю. Если кто и умеет смотреть на гниль и видеть в ней не конец, а задачу, то это он. Хочется, чтобы он посмотрел. По-настоящему. Не сквозь стекло, не через цифры и схемы, не как на очередной клинический случай, а чуть глубже — туда, где под слоями боли, страха и разложения всё ещё дёргается что-то живое. Пусть маленькое, уродливое, искорёженное, но живое. Пусть он увидит не только кровь, не только укусы, не только следы чужих рук и зубов, а то, что всё это всё ещё не смогло добить. Хочется, чтобы он выбрал. Желание накатывает резкой рвотой, подступая к горлу вместе с кислым вкусом крови и желчи. Становится стыдно за это отчаянное, унизительное «умоляю», которое даже не произносится вслух, но уже разъедает изнутри кислотой. Пусть он будет. Пусть он придёт — злой, равнодушный, пусть ненавидит за сам факт существования. Это неважно. Важно только одно: чтобы он посмотрел и не отвернулся. Чтобы решил, что это можно удержать от окончательного распада. Потому что если даже Эндрю не увидит здесь ничего, кроме трупа с отложенной датой смерти, значит, внутри действительно уже пусто. А если увидит — значит, ещё не совсем мёртв. — Я знаю, что я тебе не нужен, — слова больше похожи на мешанину звуков, чем на речь. Горло, сдавленное тисками, всё равно выдавливает их наружу. Лучше бы так давило червей. — Я знаю, что я лишний, что от меня больше проблем, чем смысла. Я знаю, что я сломан и опасен даже для самого себя… Рот не двигается, но звуки продолжают разноситься по комнате. Сосед за стеклом подхватывает их, как эстафету, с шумом втягивая воздух и срываясь в каждом слове, падая с обрыва. — Я знаю, что ты ничего мне не должен. Я знаю, что я уже мёртв. Но если бы ты мог. Если бы ты посмотрел на меня и решил, что я стою того, чтобы остаться… Шея горит от приложенного к ней раскалённого металла. Слова отскакивают от стен, звучат одновременно слишком близко и слишком далеко. Дышать становится всё тяжелее, грудь не успевает за лёгкими, но уши продолжают слушать речь со стороны. — Выбери меня… — отчаянно хрипит изнутри, и горло окончательно сдавливает. — Умоляю, Эндрю. Выбери меня. Даже если выбирать уже некого. — Abominable. Звуки приобретают болезненный оттенок, когда начинают звучать изнутри, но самыми дикими становятся слова. Они ползут и шевелятся в голове, как будто черви нашли словарь и с удовольствием практикуют все возможные языки, перетирая буквы слизистой пастью, оставляя после себя вкус гниющей бумаги и корки ржавой крови. Голова повернулась на звук со скрипом мышц. Существо в углу — с кудрявой, спутанной, сальной копной волос, конечностями слишком длинными, худыми, — смотрело. Лица у него не было: пустота, гладкая и влажная, снятая кожа с еще теплого трупа, но оно улыбалось, и в этой улыбке тлела вся мерзость мира. Холод прошёл по коже, вызывая табуны мурашек, которые бегали вниз по позвоночнику, язык прилип к нёбу, во рту стоял вкус ржавчины и старой крови, а образ перед глазами плыл, распадаясь. Но голос звучал прямо в голове, минуя уши, сверля разум дрелью на полной мощности. — Les âmes non emballées cherchent toujours la porte là où les murs sont. Голова существа плавно двигалась, комната сжималась вокруг, или оно ползло ближе, скользя по полу, издавая скрипы, которые тянули за собой мясо и кости, а тело пятилось назад, ощущая, как черви, живыми нити, тянут наружу, прогрызая тропы сквозь плоть. — Et ils sont tous morts. Seulement grâce à toi. Кто? — Вспоминай, — протянул голос, насквозь пропитанной издевкой и обидой.

/ Всё было зря… всё это зря… Я пережил это зря… /

Я пережил это зря.? От пульсирующей боли в затылке хотелось ударить по нему посильнее, вдавить воспоминание в череп, вытряхнуть его полностью, ощупать каждую щель памяти и попытаться понять, что из этого было настоящим, а что иллюзией. Глотку забивало чем-то плотным и вязким, перемешанные с кровью и гноем куски ткани, раздражавшие мягкие стенки и давящие в носоглотку с тем же неумолимым давлением, с каким железные тиски сдавливают кости. Сожаление.? Сожаление того, что всё было зря, или сожаление того, что невозможно понять, чьи это слова шепчут прямо в мозг, если не твои собственные? Целью было спасти Эндрю, дать ему шанс выбраться из этого ада, но если всё это было зря… — Это неважно, — худощавая рука лежала совсем рядом. От тела слева веяло холодом. — Ты уже мёртв и мало чем сможешь помочь. — Рука медленно сместилась и исчезла из поля зрения, а голос продолжил, не скрывая издевки, пронзая разум, — Будто ты вообще мог хоть кого-то спасти. Я не мёртв. С Эндрю всё в порядке. Я знаю. Он врёт. Он врёя врет.Он вретроня врувронатрн… Дверь открылась, и холод вполз в помещение справа. В проёме возник высокий силуэт, и от одного его присутствия желудок скрутило ржавой проволокой и дёрнули на себя. Память не выдавала чётких образов, но под этой пустотой лежала уверенность: они знакомы. — Ну что, певчая пташка, будешь драться на этот раз? Ремни. Электрический стул. Провода, липкие от пота и крови.

/ Сегодня я выжму из тебя всё, до последней капли. К вечеру будешь молить не о пощаде — о том, чтобы тебя добили /

Кляп. Щелчок. Запах палёной кожи.

/ А вот и вторая пташка. Эндрю, пристегни его /

Нет. Эндрю не пристегнёт. Эндрю вытолкнет наружу, захлопнув за спиной дверь. Эндрю не пристегнул. Эндрю ослушался. И воспоминания об этом прорвались кровью из вскрытой артерии. Лицо Эндрю разбитое до неузнаваемости, кожа на скулах треснувшая пересушенной землей, шея в багровых пятнах. Его оставили без еды и воды. Его держали на холоде, пока мышцы не начинали сводить судорогами, подвешивали так, что суставы вытягивались, пропускали ток короткими импульсами. — Это я виноват. Я заставил его. Я… — Вырвался булькающий звук, будто слова утонули в собственной крови, не дойдя до выхода. Существо тихо хихикнуло слева и этот звук разошёлся по черепу, ударяясь о кости изнутри. — Ууу… — Альфа сложил руки на груди, чуть склонив голову, разглядывая как вскрытый образец, — а ты совсем поехал. Но ты прав, — голос становится плотнее, тяжелее, — ты во всём виноват, гнида ебаная. Запах гари заполняет лёгкие, въедается в слизистую, и вдруг становится невыносимо — настолько, что хочется вцепиться себе в горло, перекрыть дыхание, лишь бы не чувствовать. Он молчит ещё секунду, щурится, рассматривая внимательнее. — И что он в тебе нашёл… — тянет с глухим, неверящим смешком, — скажи-ка, блядь, что в тебе вообще есть? Чем ты его зацепил, а? Слова оседают в голове тяжёлыми, липкими сгустками крови, и не распадаются — только давят, давят, давят, пока внутри не остаётся ничего, кроме этой вины, разросшейся опухолью, пожирающая всё живое. Медленно проводит языком по внутренней стороне зубов, под губой. Это движение было ленивым, но в нём сквозила привычка хищника пробовать добычу ради проверки — съедобна ли она вообще. Где-то сбоку, у самого уха, костлявый силуэт шевельнулся, и голос, не принадлежащий ни воздуху, ни телу, прошёлся по внутренней стороне черепа: — Die, die Schatten werfen, fürchten sich oft am meisten vor der Dunkelheit in den Augen anderer. Рыжий по другую сторону камеры дёрнулся. Тот же самый голос, тот же шорох, пробежал по его нервам, зацепив оголённые окончания. Он неловко попытался прикрыть ухо плечом, как животное, прячущееся от звука, который не должен существовать, но жгучая боль вспорола плечо. Прокатилась волной, оседая в грудной клетке тяжёлым комком, мешающим дышать. Альфа тем временем опустился на корточки. Тень вытянулась, накрывая собой тело. — Точно, — протянул с кривой ухмылкой, — ему ж всегда нравилась экзотика… и эти игры в «не хочу, не буду». Усмешка вышла тихой, но звук врезался в голову пощёчиной.

/ Нравится смотреть на ужас в глазах. /

Память всё ещё рвалась гнилой тканью, но смысл… смысл всплыл сам. Его не нужно было додумывать. Он. Дрейк. Тело отреагировало раньше, чем разум успел оформить мысль. В груди рванула чистая, оголённая ярость, густая и тёмная. Она поднялась изнутри, прорываясь сквозь усталость, боль, безумие. Внутри проснулось что-то ещё живое — и это «живое» хотело только одного: разорвать, выдрать, уничтожить. Суставы заныли, мышцы дёрнулись, и на секунду показалось, что если дать этому импульсу выход, он вцепится в горло, в лицо, в глаза — будет рвать до тех пор, пока от этого человека не останется ничего, кроме мокрого пятна. Дрейк, почувствовав этот сдвиг, усмехнулся снова — но теперь уже иначе, с откровенной злобой. — Ещё его ебаная привычка раздувать из мухи слона… Он протянул руку и положил её на плечо — точно в то место, где укус уже разошёлся воспалённой, рваной раной. Пальцы надавили. Сильнее. Нервы вспыхнули, будто их окунули в кислоту, и всё тело на секунду выгнулось от этого давления. — Ты нихуя не стоил Грейсона. Ни. Ху. Я. Слова вбивались в голову с тем же ритмом, с каким пальцы давили на рану. Зашипел сквозь зубы. Во рту быстро стало тесно от крови наполнившей его густо, тёпло, с металлическим привкусом, который обжигал язык. Собрав остатки сил, сжав зубы до скрипа, резко подался вперёд и выплюнул. Кровь брызнула Дрейку в лицо. Удар в скулу прилетает с такой скоростью и силой, что на короткое мгновение кажется — голова действительно сорвётся с плеч и отлетит куда-то в сторону, покатившись по полу, оставляя за собой жирный, тёмный след. А затем приходит боль. Глухая, расползающаяся по лицу, забирающаяся под кожу, в кости, в зубы, где она пульсирует личинками в разложившейся плоти, перебивая, на секунду, тот хаос, что уже давно творится внутри. Сосед по камере сплёвывает на пол, и смесь крови, желчи и чего-то ещё лениво расползается по мягкой обивке. Резкая хватка за волосы и ещё один удар, на этот раз об стену. Череп отзывается тупым звоном. Звук вибрацией проходит через всё тело, заставляя внутренности на мгновение сжаться. — Du verlierst. Сознание трескается по краям. Где-то на грани, слышится, как Дрейк выпрямляется. Скрип ткани, тяжёлый вдох, шаг назад. — Будешь жалеть об этом всю жизнь, — его голос доносится сквозь воду, но каждое слово всё равно находит цель, врезаясь осколком стекла под кожу. Лязг молнии режет слух. — А жить тебе осталось немного, сука. Дверь снова открылась, и этот звук тоже тонет. Дрейк, похоже, гостей не ждал. Это было видно сразу. Его тело на долю секунды закаменело, напряглись плечи, будто под кожу резко вбили гвозди, удерживающие на месте. В помещение зашло много людей. Слишком много. Их фигуры расплывались, наслаивались друг на друга плохо сведёнными кадрами, и ни одного лица не удавалось вычленить. — Какого хуя?.. — Альфа выдыхает это с раздражением, уже вытаскивая пистолет. Выстрел обрывает его на полуслове. Сухой хлопок, и пуля входит в лоб, а потом тело оседает, ломаясь в суставах, и тёмная кровь медленно начинает стекать по лицу, заливая глаза, рот, подбородок. Рыжий по ту сторону камеры смеётся. Смеётся тихо, с хрипом, но так, что от этой кривой, перекошенной ухмылки начинает сводить собственные скулы. Из толпы выходит один. Невысокий. В нём было больше уверенности, чем во всех остальных вместе взятых, больше веса, чем в самой комнате, больше холода, чем в бетонных стенах, пропитанных страхом и потом. И от одного его присутствия внутри сжимается — не от страха даже, а от узнавания. Голова начинает болеть сильнее. Пульсация усиливается, расползается под черепом гнилью, разъедающей кость, и вместе с ней поднимается тошнота. Желудок решил вывернуть себя наружу, лишь бы избавиться от того, что там копошится. Слишком много людей. Тот, что ниже всех, подходит ближе. Шаги почти не слышны и каждый из них отзывается внутри. — Натаниэль, — от холодного голоса по коже бегут мурашки. Бросает взгляд в сторону, и один из людей сразу срывается с места, подходит к телу Дрейка, обшаривает карманы, находит ключи. Замки щёлкают, один за другим, и чужие пальцы начинают расстёгивать наручники. — Ты мне расскажешь, что здесь произошло. В этот момент в голове всплывает воспоминание. Гнилое, вытащенное со дна, облепленное слизью и страхом, но всё ещё живое. И лицо наконец обретает имя. Ичиро Морияма.