Часть 23

Кататония

Один миллиграмм кардифекса, разбавленный в двух миллиграммах разведённого порошка седатрина. Этот рецепт Мэтт выписал себе сам, поначалу мешая разные блокаторы, перебирая формулы, пока не вывел нечто достаточно действенное и при этом не превращающее мозг в сонную кашу. Проблема всех изобретённых на этот момент блокаторов для альф-доминантов заключалась в их принципе действия: они работали по типу тяжёлых седативов, замедляя передачу импульсов в префронтальной коре и подавляя активность дофаминовых и норадреналиновых путей, из-за чего резкие реакции переставали опережать мыслительный процесс. По сути, они не гасили агрессию — они глушили всё. Мысль начинала идти с задержкой, густой кровью выдавливаемой через узкий сосуд. Доминанты, по статистике, куда чаще подвергались состояниям деструктивного психоза: вспышкам неконтролируемой ярости, маниакальным эпизодам, разрыву между стимулом и осознанием. Поэтому их блокаторы били напрямую по лимбической системе и лобным долям, подавляя центры оценки последствий и рационального выбора, буквально фиксируя мозг в положении «спокойствие любой ценой». Тогда как блокаторы для обычных альф в основном воздействовали на сенсорные рецепторы и периферию восприятия внешнего мира, притупляя раздражители, но оставляя мышление относительно живым. Доминантов боялись. Их старались засунуть в клетку медлительности и управляемой разумности, как бешеных псов, которым выбили клыки, но оставили тело. Мэтту такое действие не подходило. Не в условиях его работы, где мыслить нужно было резко, а решения принимать быстро. Даже эта сфера его жизнь давно и почти полностью зависела от Нила. Всем было плевать, если сутки просидеть в лаборатории, мешая энфир до тошноты в запястьях и мутного звона в голове. Но никому не было плевать, если бы Нил сдох во время пытки, пока Мэтт сонливо зевал, теряя драгоценные минуты и пытаясь вспомнить, чем вообще останавливают артериальное кровотечение — пальцем, жгутом или молитвой. Поэтому начались эксперименты. Подбор дозировок, комбинаций препаратов, способов введения. Цена была соответствующая: головные боли, бессонница, сбитый цикл гона, вспышки агрессии или, наоборот, вязкая апатия. Но в итоге получилось то, что было нужно. Мэтт вывел два препарата под разные ситуации. Самым лёгким вариантом были таблетки, повышающие концентрацию и позволяющие заостряться на практической части без лишнего мусора. Они почти не давали побочек и подходили для постоянного применения. Вторым вариантом стала сыворотка, вводимая инъекционно, действующая мгновенно, заглушающая вообще всё, что могло мешать: страх, злость, сомнение, сочувствие. За последние несколько дней альфа быстро отказался от таблеток и с каждым разом повышал дозировку сыворотки. С каждой выходкой Рико время её действия сокращалось. А Мэтту была нужна рассудительность. Холодная голова. Отстранённость. Ёбаная выдержка. Психоза он не хотел. Хотя поддаться ему сейчас было легче лёгкого. И не из-за того, что бедного Нила рвут на куски. Эту участь тот выбрал сам, пусть и без особого выбора, и Мэтт это понимал. А потому что ёбанный Рико со всей своей сворой повесил на него задачу сохранения Нилу жизни, и с каждым днём делал её всё более невыполнимой, специально подкручивал гайки, проверяя, когда сорвёт резьбу. Ладно. Чего лукавить? Рико ещё в первый день сказал, что на жизнь гаммы ему плевать, и прикрываться этим, объясняя собственные переживания, было глупо. Да, Нил выбрал эту участь, даже если выбора у него почти не было. Да, он трезво оценивал возможные исходы. Но это же Нил. Человек — существо социальное и одновременно обречённое на одиночество. Физическое, ментальное. Даже в любви он остаётся в вечном поиске поддержки и почти никогда её не получает. И этого одиночества он панически боится, поэтому готов терпеть боль ради крох чужого внимания. Но Нил другой. Он готов терпеть боль, полностью осознавая её смертность, и не получить в итоге вообще ничего. Человека от животного отличает альтруизм, и Нил подтверждает это с пугающей плотностью, жертвуя собой ради Эндрю, даже понимая, что никаких гарантий на спасение нет. Выбирает путь, который кажется единственно верным, пусть и стоящий слишком дорого. Мэтту этого не понять. Возможно, когда-нибудь он сам окажется перед таким же выбором. Но сейчас Нил кажется ему тупорылым безумцем, а попытка спасти его — задачей абсурдной, выматывающей, выжигающей нервы до оголённых концов. Но по-другому никак. И как бы ни было очевидно в сотый раз это признать, Эндрю — единственный, кто может спасти Нила здесь. Первая нота. Опасность. От восьмой камеры тянуло опасностью на всё левое крыло гнилью из вскрытого брюха. Это невозможно было объяснить логикой. Не запах, не звук, не движение. Что-то глубже. На уровне древнего животного чутья. Восьмая камера источала желчную концентрированную угрозу. Опасность была громкой, хотя за дверью стояла абсолютная тишина. Никто не бился о металл, не выл, не скреб ногтями, не топал. Тишина была плотной запёкшейся кровью на ране. Мэтт чувствовал, что подошёл к клетке тигра, которого забыли покормить. Вторая нота. Ярость. Просачивалась из-под металлической двери тихими вибрациями. Текла по полу, расползалась по стенам, липла к коже. Мэтт ощущал её физически. В ступни вбили гвозди и медленно, с наслаждением, проталкивали сквозь подошву, плоть и кость, пригвождая к месту. Как будто само Гнездо шептало: не подходи. Но Мэтту нужно было. Даже если каждый следующий шаг ощущался так, словно он идёт по битому стеклу, перемешанному с костной крошкой и ржавыми осколками. Даже если инстинкты орали громче разума. Даже если ярость за дверью уже выбрала себе цель. Третья нота. Голод. Костяной, сухой, выедающий изнутри, медленно разъедающий эмаль и оставляющий оголённые нервы. Голод был направленным. Он не метался и не требовал немедленного насыщения. Он ждал. Альфа чувствовал это так же отчётливо, как чувствуют присутствие хищника, даже когда тот не двигается. Как чувствуют нож у горла, ещё не коснувшийся кожи, но уже обещающий разрез. Голод исходил от осознания бессилия. От знания, что в другом крыле кого-то ломают, жгут, режут, рвут, а ты заперт здесь, как собака на короткой цепи, вынужденный слушать, чувствовать, вдыхать чужую боль, не имея возможности вонзить зубы в того, кто это делает. Это был голод по убийству. Крик в голове всплыл внезапно. Не звук даже, а разрыв. Тот самый момент, когда раскалённый металл лёг на железы внутренней секреции, и Нил закричал так, будто из него выдёргивали не голос, а саму суть, вырывали с корнем, как гнилой зуб без анестезии. Этот крик не закончился. Он просто застрял у Мэтта в голове, свернувшись червём в ране, и начал шевелиться. Именно он отрезвил. Гвозди в ступнях никуда не делись. Они по-прежнему проходили насквозь. Каждый шаг отзывался влажным хрустом, как если бы он шёл по собственным пяткам, размолотым в кашу. Шёл, потому что знал, что другого варианта нет. Был всего один человек, достаточно квалифицированный, чтобы вытащить Нила с той стороны бездны. Нил… Боль перестала быть сигналом и стала средой обитания. Сознание рвалось на куски. Часть всё ещё понимала, где он и кто перед ним, другая захлёбывалась галлюцинациями, смешивая прошлое и настоящее, лица и тени, прикосновения и ожоги. Тело жило отдельно. Оно дёргалось, выгибалось, сокращалось судорогами мясом на крюке под током. Гормоны били в кровь хаотично, ломая химию мозга, стирая границы между страхом, яростью и пустотой. Память крошилась, превращаясь в кровавую жижу из обрывков образов, где Рико, боль, стекло и смерть сливались в одно. Если это продолжится, гамма либо окончательно оторвётся от реальности, оставшись живой оболочкой с пульсом, либо сорвётся в противоположную крайность, где каждая эмоция будет выкручиваться до максимума, где любой звук станет пыткой, любой взгляд угрозой, любое прикосновение поводом рвать. И тогда спасать будет уже некого. Ещё один запах въедается в мозг прямо перед дверью, но голова забита, чтобы и это анализировать. Стоит Мэтту только приоткрыть отсек для кормёжки, как сильные руки мгновенно хватают его за воротник и с силой дёргают на себя. Голова со звонким, металлическим лязгом бьётся о поверхность двери, и мир на секунду рассыпается. В следующую секунду в носу появляется тупая заложенность, в лобной доле вспыхивает. В носоглотке расползается густой привкус крови, и она стекает вниз, солёная, пачкая язык и зубы. Перелом, конечно, событие неприятное. Но, если быть честным, Эндрю можно понять. — Никак не привыкну разочаровываться, — доносится голос, и Мэтт, морщась, с силой стягивает чужие руки со своей кофты, чувствуя, как ткань трещит, а в груди отдаётся тупым эхом. — Чувак, давай потом это обсудим, — альфа говорит в нос, хлюпая кровью, запрокидывая голову, чтобы она не капала на пол, и стараясь говорить тише, — Нилу сейчас очень хуёво. — Я, блядь, знаю, — рычит Эндрю, и в этом рыке слышится сдавленная, ядовитая ярость, — открывай. Да запросто! Вот только ключи Рико теперь доверяет исключительно Дрейку, и Мэтт до сих пор удивлён, как ему вообще оставили доступ к камере Нила. Да и если говорить начистоту, даже будь у Мэтта сейчас нужный ключ, он бы хрен им воспользовался. Потому что от Эндрю в данный момент слишком слабо веет рациональностью и слишком сильно желанием рвать. А если ещё вспомнить голову Грейсона, катящуюся по полу, с вывернутой шеей и застывшим взглядом, картина складывается совсем уж удручающая. — Ключа нет. — Единственное, что тебя останавливает. В голосе слышится язвительность. Мэтт отмечает это машинально и так же машинально решает, что Эндрю, в общем-то, имеет и полное право язвить в сложившейся ситуации, даже если сейчас это звучит неуместно и раздражающе. Впрочем, Мэтт честно не знает, что бы сам говорил или делал, окажись он заперт по ту сторону двери, с осознанием, что единственного человека, ради которого ещё есть смысл дышать, медленно и методично ломают в другом крыле. Эй. Эндрю убил Грейсона. Убил, блядь. Есть почти стопроцентная уверенность, что голову Рико отрезал уже от трупа для драматичности. Но факт остаётся фактом: если бы не чуткие уши Гнезда и не случайно подвернувшаяся возможность, следующим в этой маленькой судной ночи вполне мог оказаться сам Мэтт. Теперь же их с Эндрю разделяет металл, решётка и несколько сантиметров пространства, в котором слишком много ярости и слишком мало выхода. И всё же, о чём бы сейчас ни думал Эндрю, как бы он ни проклинал Мэтта, персонал, Рико и саму структуру Гнезда, это никак не помогает Нилу выжить. Полночи ушло на то, чтобы попытаться привести его в чувство. Гамма кричал до сорванного надрыва, потом захлёбывался собственным дыханием, потом истерично смеялся пузырьками воздуха в кипящей крови. Тело выгибалось дугой, мышцы сводило судорогами, пальцами рвал себе волосы. То бился о стену, то внезапно замирал, стекленея взглядом, не узнавая ни голос, ни прикосновения, ни сам факт собственного существования. Мэтт не видел такого даже в ужастиках. Откинув рвущие нутро эмоции и опираясь только на беспощадную аналитику, он давал Нилу максимум ещё несколько часов. Рико постарался на славу. Даже превзошёл худшие ожидания. После удара ногой в грудь, когда Нил, обезумевший от боли, всё-таки нашёл в себе силы отбросить его, Рико хватило одного взгляда, перекошенной гримасы боли и животного ужаса на лице Нила. Этого оказалось достаточно. Он насытился и свалил. Посмотрел удачный спектакль и решил, что продолжение можно оставить на потом. Когда шок немного отпустил, Мэтт заметил ещё одну деталь. Колба энфира на шее была пуста. Пуста несмотря на то, что устроенные пытки, превосходили всю рутину последних шести лет. Организм Нила просто не смог выработать энфир. Гормональная система пошла к чертям: гипоталамо-гипофизарная ось сорвалась, эндокринная регуляция развалилась гниющей плотью. Вместо ожидаемой цепочки «боль — выброс — накопление» тело выдавало хаотичный коктейль из адреналина, кортизола и нейромедиаторов стресса, полностью блокируя синтез энфира как второстепенной функции. И именно поэтому Нил сейчас сходил с ума. Прижигание затронуло не только поверхностные кожные слои: пострадали протоки апокринных желёз, прилегающие нервные окончания и часть лимфатической ткани. Высокая температура вызвала коагуляционный некроз. Белки свернулись, ткани буквально сварились изнутри. В норме подобное вмешательство должно было вызвать локальную боль и временную потерю функции. В реальности это стало триггером каскадной реакции: воспаление, системный болевой шок, гормональный коллапс. — Я ни разу не видел его в таком состоянии. И с каждым часом становится только хуже. Что мне, блядь, сделать? — Температура? — Вопрос Эндрю звучит без эмоций, как пункт в чек-листе, и Мэтт благодарен ему за это больше, чем за что угодно. — Горит. Нила набили изнутри раскалёнными углями и забыли закрыть заслонку. Кожа горячая, липкая, покрытая плёнкой из прогорклого масла, дыхание рваное, обжигающее. — Судороги? — Всё тело дёргается. Ритмично. Альфа вспоминает, как мышцы Нила сводило волнами, от пальцев ног до челюсти, как сухожилия натягивались до хруста, будто их вот-вот порвёт старыми резинками. — Рвота? — Желчь. Она сжигала горло гаммы, оставляла кровавые прожилки на губах, и каждый спазм был похож на попытку организма вывернуться наизнанку, избавиться от себя самого. — Атразил, 6 миллиграмм, внутримышечно, немедленно. Второй стеллаж у двери, мутный пузырёк. Кортиксолин, 10 миллиграмм, туда же, чтобы сбить отёк мозга, пока его не раздавило изнутри. Первый ящик стола, подписан. Если начнёт захлёбываться рвотой, поверни на бок, пальцами вычисти рот. И холод. Лёд на лоб и на шею. Не прямо на кожу, оберни. — Но кортиксолин нельзя омегам. Кортиксолин — высокоактивный осмотический диуретик центрального действия, синтезированный на основе пептидных фрагментов, структурно схожих с кортикотропин-релизинг-фактором. Его ключевая особенность — способность одновременно вмешиваться в водно-электролитный баланс и гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковую ось, что и делает препарат крайне опасным для большинства организмов. У альф имеется врождённая особенность нейроэндокринной регуляции: их надпочечники гипертрофированы и функционируют в режиме постоянной компенсации стрессовых гормонов. Рецепторы минералокортикоидов и глюкокортикоидов у альф частично десенсибилизированы, а гематоэнцефалический барьер содержит дополнительный белковый фильтр, предотвращающий резкий гормональный выброс в ЦНС. У омег это приводит к каскадной катастрофе: резкому падению артериального давления, электролитному коллапсу, судорогам, отёку мозга вследствие парадоксального перераспределения жидкости и, в большинстве случаев, летальному исходу в течение нескольких часов. — Кому, блядь? — В этом «кому» столько ярости, что она ощущается физически. — Но вы же… Мэтт не договаривает. Мешает застрявшее в горле сомнение, но не озвучить это было нельзя. Если Нил, как и предполагается по всем убеждениям, сорвался в омежью фазу, что тело выбрало Эндрю и подстроилось под него, то от этого препарата он очень быстро подохнет. — Нил — гамма. И останется ей до конца жизни. Будешь лечить его по омежьим методикам, и я, блядь, достану тебя даже отсюда. Угрозы Эндрю пугали слабо. Рационально он сидит за решёткой и физически мало что может сделать. Хотя где-то на фоне, в глубине черепа, всё равно глухо отзывается удар, когда голова Грейсона с стеклянным звоном встретилась с перегородкой. Возможно, Мэтт сейчас просто не способен концентрироваться ни на чём, кроме состояния полуживого Нила. А может, ему действительно плевать, потому что даже если Эндрю когда-нибудь получит возможность привести свою казнь в исполнение, это не станет чем-то по-настоящему значимым. Скорее, чем-то похожим на освобождение. Мэтт заебался за эти дни жить на иголках, ощущая их под кожей постоянно, но упорно делать вид, что не замечает, как входят всё глубже. Его вообще мало что волновало в жизни, кроме работы, что действительно интересна и редко даёт заскучать, потому что форсмажоры здесь не исключение. Но и они, по большому счёту, Мэтта не цепляли. Это была не его зона ответственности. Всегда делал ровно то, что требовалось. Всё остальное шум. И Нил тоже не был его зоной ответственности. Не был. Не был. Тогда какого хуя он полночи дёргался от каждого лишнего движения гаммы, вслушивался в его рваное дыхание и всерьёз считал секунды между вдохами, реально ожидая, что следующий может стать последним?! Такую же херню чувствовал Эндрю? Отгораживаясь от всего внешнего мира, срывая горло на Рене, пока Нил лежал в коме. Хуевое ощущение. Проще было принять факт: если Нил умрёт, это будет ебать Мэтта до конца дней, даже если он так и не сможет внятно сформулировать, почему именно. Возможно, если бы он умер тихо, задохнувшись в своей камере, без свидетелей, и Мэтт не видел этого собственными глазами, смириться было бы проще. Но сейчас буквально тащила за горло собственная совесть, которую он считал давно задушенной профессионализмом. И эта совесть требовала хотя бы попытки что-то исправить, пусть даже бессмысленной. Да ебись оно всё… Голос Эндрю снова вклинился в поток мыслей: — Пусть считает. Предметы вокруг, если они есть. Если нет, показывай пальцы. Отвлекай на элементарные действия. Придумывай задачи, которые легко выполнять по шагам. Заставляй правильно дышать. Умеешь? — Мэтт кивнул, скорее машинально, чем осознанно. — Говори с ним. Задавай вопросы, пусть отвечает. Не дави, если ответы будут неправильными. Лучше вообще что-то нейтральное. И не акцентируй внимание на боли. Не спрашивай, что он чувствует, и прочую хуйню. Вытаскивай его, если проваливается. Не выключай свет. Если начнутся галлюцинации… — альфа замолчал так резко, будто ему в горло насыпали сухого песка. Ха, «если». — Повторяй, что ему кажется и что этого нет. Не давай на них смотреть. Переключай на что-то реальное. Дай ему руку — пусть схватится, поймёт, что реальное можно почувствовать. Мэтт плохо разбирался в психологии и всём, что касалось искалеченного сознания. Советы Эндрю казались слишком простыми на фоне того ада, который происходил в реальности. Разговаривать с Нилом было почти невозможно. Он либо не слышал, либо слышал и резко оборачивался, дергаясь, будто помимо Мэтта с ним говорил кто-то ещё, стоящий за спиной. И всё же альфа цеплялся за мысль, что, возможно, смесь медикаментов в крови притушит этот кошмар, соберёт разваливающееся сознание хотя бы в подобие формы и даст им всем ещё немного времени. Звонкий удар по металлической двери выдрал Мэтта из собственных размышлений. Эндрю наклонился к окошку и посмотрел прямо на него. Этот взгляд пулей прошёл через черепную коробку навылет и, потеряв скорость, осел где-то на дне желудка ледяным сгустком. — Если он… — «умрёт». Эндрю не договорил, вероятнее всего, опасаясь озвучить мысль, которая после произнесения станет физической, осязаемой. Но Мэтту и не нужно было слышать и так на повторе, прокручивая в голове такой исход событий. — Я разберу тебя на части. Вскрою грудную клетку и оставлю дышать с торчащими рёбрами, пока лёгкие не захлебнутся собственной кровью. Мэтт даже не попытался ответить. Он не мог ничего пообещать, ни себе, ни ему. Он вообще нихера не мог обещать. Ни жизнь, ни исход, ни то, что ближайшие часы не станут последними. И продолжая стоять здесь, лишь терял время. Только сделав пять торопливых, сбитых шагов, альфа вдруг вспомнил, чей именно запах ворвался в ноздри ещё у двери камеры. Из-за плохой вентиляции, узких коридоров, огромного количества тел, запертых на слишком малом пространстве, и постоянных эмоциональных всплесков, стены Гнезда давно пропитались феромонной гнилью. Эти феромоны стояли в носу постоянно, фантомно, даже когда их не было. Они перетекали друг в друга, сталкивались, давили, но никогда по-настоящему не смешивались. Гуляли слоями, как бетонные стены, через которые приходилось буквально продираться, каждый раз чувствуя, как сдирают слизистую. Но… Мэтт бы не узнал этот феномен, если бы не чувствовал его совсем недавно. Дрейк. Альфа наведывался к восьмой камере. Наведывался с бурей внутри, в этом Мэтт был уверен. Такие эмоции не выветриваются быстро, они въедаются, разъедая всё вокруг. Концентрация, скопившаяся у камеры, говорила о том, что они с Мэттом разминулись буквально на несколько минут, как два поезда, прошедшие по одному тоннелю в разные стороны. Дрейк накапал Эндрю на мозг так основательно, что атмосфера вокруг восьмой камеры пожирала всё живое. Удивительно было бы, если бы он не воспользовался этой возможностью. Мэтт работал с Дрейком недостаточно тесно, но слишком давно, чтобы не сделать определённых выводов. Например, о том, что для Дрейка не существовало людей, достойных уважения. Он перешагнул голову Грейсона так легко, будто это был не тот самый человек, который годами бегал за ним прибитой к ноге шавкой. Но при этом Дрейк был достаточно верным. Верным системе. Он прислуживал хозяину, которого был поставлен защищать, с той же холодной педантичностью, с какой собаке приказывают охранять будку. Многие в Гнезде шептались, что Дрейк и Рико связаны чем-то большим, чем обычная работа. Мэтт мог поверить в то, что Дрейк без колебаний отдаст за Рико жизнь, если ситуация того потребует, но не из каких-то тёплых чувств, не из преданности или привязанности. Просто потому, что так будет выгодно системе. Это было тупо. Подстать громиле, дорвавшемуся до власти и не умеющему думать дальше следующего удара. Но это работало. Дрейк умрёт, а Рико потеряет очередную пешку, без сожалений заменив её новой. Кроме всего прочего, у Дрейка имелась личная склонность к садизму. Не такая, как у большинства работников Гнезда, где каждый первый преследовал цель унизить, исключительно ради возвышения собственного «я», компенсации внутренней пустоты и иллюзии контроля. У Дрейка всё было проще. Он делал это просто потому, что мог. Потому что чужая жизнь, как и его собственная, не имела никакой ценности. И между словом и насилием Дрейк всегда выбирал второе, даже не пробуя первое, будто речь была всего лишь лишним органом, который можно удалить без последствий. Это был язык, с помощью которого брал всё, что хотел, не оправдываясь и не объясняясь. Нет нужды доказывать себе, что ты «можешь», если ты просто это «делаешь». И нельзя сказать, что Дрейк не получал от этого удовольствие, по крайней мере, не так, как остальные. Скорее он испытывал сухое удовлетворение от того, что система работает исправной мясорубкой, перемалывающей кости без сбоев и лишнего шума. Ставки на Эндрю были высоки. Хоть альфа с первых дней всем своим поведением внушал Гнезду недоверие, громкое имя Дрейка отрывало злые языки. Если за недели до этого Дрейк уже успел пропитаться сомнительными ситуациями и тревожными звоночками, то в самом начале он действительно возлагал на Эндрю большие надежды. И сейчас эти надежды окончательно рухнули. Если Дрейк всерьёз пришёл к восьмой камере, чтобы «поделиться» с Эндрю своим видением происходящего — разложить всё по полкам, объяснить, какую сторону тот выбрал, и подкрепить это наглядными фактами того, что именно сейчас происходит с этой стороной, — становится понятно, откуда взялась эта смертоносная атмосфера, расползающаяся по всему крылу трупным газом. Но, достаточно хорошо зная Дрейка, Мэтт мог с лёгкостью отбросить всю первую часть и оставить только самое сладкое. Поймав слабое место, альфа давил до тех пор, пока не начинало кровить. Тяга к насилию далеко не всегда ограничивается физическим. Выбить у Эндрю землю из-под ног, лишить его ощущения контроля, дать понять, что он ничего не может сделать и именно этим сломать. Вот чем решил отплатить Дрейк за предательство. И это далеко не единственный визит. С возвращением Дрейка прибавились не только работники, но и заключённые. В шестую и вторую камеры подселили новых омег. Живой груз, о котором Мэтт знал ровно столько, сколько позволяла захлёбывающаяся чужой болью голова. И время, и внимание, и остатки мыслительных ресурсов безостановочно пожирал Нил. Из примечательного, во вторую камеру закинули дылду-брюнета со слишком скверным характером. Один из тех, кто перекрывает страх злостью. Типаж до боли знакомый, подстать Сету. С такими даже возиться нет смысла. Через пару дней запал выгорит, плечи опустятся, а горло забьёт отчаянием. Вот тогда уже можно работать. В шестую подселили девицу. И вот тут Мэтт пока сомневался. Слишком хищное ощущение от присутствия. Были серьёзные подозрения, что омега оказалась доминантной, но разбираться ещё и с этим сейчас он не собирался. Потом. Всё потом. Когда-нибудь в следующей жизни, где лёгкие будут наполнены чем-то кроме пережёванного, горького страха за чужую жизнь, а грудь не будет сводить при каждом вдохе, как при ударе тупым предметом. На удивление, всё необходимое Мэтт нашёл в медицинском кабинете ровно по указаниям Эндрю. И теория о том, что тот — психопат с патологической потребностью в отсутствие порядка и пугающе точной памятью, заиграла новыми красками. Да невозможно нормальному человеку в этом свинарнике запомнить, где, блядь, что лежит, с точностью до пузырька! Сгрузив всё в ящик, быстро вышел из медкабинета и направился в ненавистное третье крыло. Уборкой отрубленной головы никто так и не занялся. Сейчас она всё так же украшала пол, лежа на том же месте, как элемент интерьера. Волосы слиплись в тёмные сосульки, кожа потемнела, а разорванное мясо на срезе шеи напоминало переваренный фарш. Оставалась только надежда, что Рико устроит передышку. Что позволит Нилу хоть немного восстановиться, прежде чем снова начнёт рвать его на части. Ключ нырнул в замочную скважину, и Мэтт вошёл в камеру, сразу почувствовав, как холод облизал шершавым языком. Нил не двигался. Это было первое, что насторожило. Особенно если вспомнить, как всего несколько часов назад его колбасило из стороны в сторону — от судорог, истерии и боли, выворачивающей тело наизнанку. И сейчас Мэтт был почти благодарен смеси блокаторов в собственной крови за то, что она не позволяла мыслям мгновенно скатиться к самому худшему. Подошёл ближе, опустился на корточки, поставив рядом ящик, и, не давая себе времени на сомнения, поднял рыжую голову за подбородок. Кожа под пальцами была горячей и влажной. Нил жмурился, то ли от боли, то ли от нежелания видеть что-либо, кроме темноты, то ли от всего сразу. Ресницы дрожали, дыхание сбивалось, а губы были искусаны до мяса. Он жив. Достав из ящика пузырьки, Мэтт быстро приготовил смеси, выверяя пропорции до капли. Ввёл иглу в вену, и гамма зажмурился ещё сильнее, инстинктивно пятясь от укола. Сейчас должно подействовать. Сейчас станет лучше. Эндрю всё это назвал — значит, должно. Он же, блядь, врач. Не будет хуйню пороть. Да ведь? Нил вжимает голову в плечи ещё сильнее и начинает медленно мотать ею из стороны в сторону. Тем самым движением, которое в последнее время стало почти постоянным, словно подсознание отчаянно отказывалось признавать реальность, а рот при этом упрямо молчал. Да, ведь?! Постепенно напряжение сползает с тела, дыхание становится глубже, грудная клетка поднимается с усилием, но ритмично. И альфа вдруг ловит себя на том, что начинает дышать вместе с ним. И всё-таки Эндрю профессионал. Немногие способны дать настолько точный план действий, даже не видя пациента, особенно если учитывать степень истощения и тот ад, через который пациент уже прошёл. Теперь к очевидным повреждениям добавился ещё и ожог на шее. Кожа в этом месте вздулась, лопнула и сползла клочьями, обнажая мясо, серо-жёлтое, как варёный жир, с пузырями свернувшегося белка. Края раны были обуглены, с чёрным, крошащимся налётом, а в центре блестела сочащаяся поверхность. С этим Мэтт хотя бы понимал, как работать. Аккуратное удаление отслоившихся лоскутов кожи, которые уже мертвы и только станут рассадником инфекции. Антисептик жёг даже на вид, пахнущий спиртом и железом, впитывался в рану, заставляя Нила слабо вздрагивать. Потом, регенерирующая мазь, плотная, вязкая, цвета старого гноя, и стерильная повязка, наложенная так, чтобы не перекрывать кровоток. В Гнезде существовало несколько негласных правил, и одно из них гласило: омегам ни при каких условиях нельзя повреждать железы внутренней секреции. Если отбросить вопрос морали — того, насколько это невыносимо больно и как далеко не каждый способен эту боль пережить, — оставался сухой, практичный аспект выработки энфира. Железы внутренней секреции напрямую связаны с центральной нервной системой через гипоталамо-гипофизарную ось и опосредованно — через кровеносную систему — с сердцем. Гипоталамус анализирует внешние и внутренние раздражители, гипофиз регулирует гормональный отклик, а сами железы выполняют роль выхлопных отсеков, выбрасывая энфир в кровоток в зависимости от потребностей организма. Любое повреждение этих структур нарушает обратную связь. Это можно сравнить с двигателем, у которого перерезали часть топливопровода: обороты скачут, датчики сходят с ума, а на выходе — либо недостаток мощности, либо полный отказ. В клинической практике такие повреждения приводят к гипоэнфирии, полной остановке синтеза или к хаотическим выбросам, опасным для самого носителя. Последствия непредсказуемы. В любом случае повреждение желёз напрямую вставляло палки в колёса основному делу Гнезда. И Рико это правило нарушил, окончательно доказав, что Нил находится здесь не как ресурс и не как инструмент, а исключительно как живая груша для битья. До тех пор, пока не умрёт. Гамма тяжело выдохнул, плечи чуть опустились, а тело позволило себе редкую роскошь расслабиться хотя бы на несколько секунд. Мэтт, пользуясь этим, аккуратно закончил обработку ожога, сменил повязку, закрепил её, стараясь не причинять лишнего вреда. Настала очередь укуса.Что именно с ним делать, Эндрю не сказал, а значит, схема стандартная. Дать ране зажить самостоятельно. Зато Эндрю настойчиво велел приложить холод. Хотя от Нила и без того тянуло гробовым холодом, будто он уже начал остывать изнутри, даже учитывая его повышенную температуру. Мэтт бы скорее притащил сюда пару одеял, попытался бы согреть гамму, вернуть телу хоть иллюзию жизни. Но если Эндрю сказал — значит, так правильно. Если нужен холод, значит, тепло сейчас только навредит, даже если это кажется противоестественным. Альфа поднял руку и поднёс её к прикованной кисти Нила, одновременно второй рукой прижимая бинт, пропитанный раствором, к месту укуса. Пришло время проверить методику Эндрю на практике. — Нил, — гамма вздрогнул от чужого голоса, не открывая глаз, — возьми мою руку. — Je ne sens pas mes doigts… — голос был разжёванным и хриплым, слова продирались через гравий. — Что? — Если Нил реально начал забывать английский, это будет пиздец какая проблема. — Чувак, я не понимаю французский или какой это… Гамма прикусывает нижнюю губу и та моментально начинает кровить, поэтому Мэтт сам берёт его за руку, переплетая пальцы, сжимая их крепко. Так, наверное, тоже сойдёт. Ему ведь просто нужна точка опоры. С одной рукой работать с раной сложнее, но возможно. Просто уходит больше времени, больше лишнего шума. Мэтт надеется, что терапия «подержаться за ручки» действительно имеет вес. Ворот кофты начинает мерзко чесаться, под кожей ползает что-то живое. Крутит шеей, пытаясь почесаться без рук. Чешется только сильнее. — Чья там голова? Мэтт поворачивает голову на голос и сразу цепляется взглядом за лопнувшие капилляры в голубых глазах. Нил смотрит сквозь стекло, и хотя Мэтт прекрасно знает, чья это голова, всё равно на секунду позволяет себе проверить реальность. Вдруг это не Нил стремительно забывает всех своих знакомых, а Рико решил устроить ещё одну партию в гольф. Но нет. Голова всё та же. Блядь. Вариант с Рико сейчас казался лучше. — Грейсона. — Это сделал Эндрю? — Гамма слегка поворачивает голову в сторону Мэтта, хотя глаза всё ещё прикованы к отрубленной части тела. Вау. Теперь мы называем его по имени. Вопрос только в том, прогресс это или окончательная деградация. — Ну… — Мэтт мнётся, прикидывая, насколько эта информация может быть разрушительной. Стабильность Нила сейчас шаткая. Осознание того, что теория о том, что Эндрю на него плевать, неверна, может просто взорвать мозг изнутри. Но в итоге Мэтт решает, что правда всё-таки лучше. У Нила и так слишком много лживых воспоминаний, расползающихся гнилью. — Я хуй знает как, но да. — Зачем? И правда, зачем? Вообще, именно этот вопрос в таком контексте можно было услышать от гаммы и неделю назад. Особенно, если учитывать его детское упрямство. Но именно сейчас Мэтт был уверен, что за этим «зачем» стоит не сопротивление, а провал. — Ты помнишь, кто тебя пометил? Память Нила работала так, как и положено мозгу, загнанному за грань выносимого. При острой психотравме активировались защитные механизмы: гиппокамп начинал выборочно гасить эпизодические воспоминания, связанные с чрезмерной стимуляцией миндалевидного тела, отвечающего за страх и боль. Сознание, не в силах переработать перегрузку, просто выжигало куски информации, как заражённые файлы, чтобы система не рухнула целиком. Это была не потеря памяти в прямом смысле — скорее, экстренная изоляция данных, насильственное вытеснение, сродни тому, как в офисе перед внезапной проверкой начинают лихорадочно жечь чёрную бухгалтерию, пока дым не заполняет всё здание. Организм выбирал выживание. Даже если ценой становилась правда. В этом стоило лишь убедиться. Нил опускает взгляд, хмурит брови, физически пытаясь ухватить мысль, вытащить её из кроваво-липкой жижи в голове. Лицо напрягается, как при попытке вспомнить давно забытое имя, и альфа почти уверен, что правильного ответа он не услышит. Но надежда упрямая тварь, всё равно шевелится где-то внутри. Проходит секунд десять. И вдруг Нил резко вскидывает голову, поворачивается к Мэтту и срывается на крик: — Эндрю этого не делал! Я знаю, что он этого не делал! — Да я знаю! — Мэтт тоже повышает голос, рефлекторно сжимая его пальцы сильнее, пытаясь удержать здесь и сейчас. Нил провёл в голове абсолютно неправильную параллель, но в этом была и хорошая новость. Эндрю он помнит. Помнит достаточно чётко. Значит, не всё ещё рассыпалось в труху. Значит, где-то там, под слоями боли и бреда, остаются и ключевые моменты, и причина, по которой он вообще оказался здесь. Заземление работало плохо. Гамма резко отворачивается, снова начинает жмуриться, будто свет стал ножом, дышит рвано, захлёбываясь собственным воздухом. Пора переходить ко второму приёму. — Дыши со мной. Сам медленно втягивает воздух, считая в голове — раз, два, три, четыре — и на каждом вдохе сжимает пальцы Нила, давая телу чёткий, ощутимый сигнал. Реальность здесь. Контакт есть. На выдохе, так же медленно, разжимает ладонь, позволяя напряжению вытекать гноем из вскрытого абсцесса. Снова вдох. Снова счёт. Снова сжатие. Сначала Нил сопротивляется. Дыхание сбивается, застревает в горле. Но постепенно ритм выравнивается. Начинает подстраиваться, сначала неосознанно, потом всё увереннее. Грудь поднимается и опускается уже не так судорожно. Когда дыхание окончательно выровнялось, а гамма перестал напоминать бомбу с мигающим таймером на последних секундах перед взрывом, Мэтт решил не тянуть и сразу перейти к третьему варианту терапии, который озвучил Эндрю. — Сколько пальцев я показываю? — на свободной руке альфа выставил три пальца, держа их ровно, чтобы не давать повода для лишних искажений. Нил медленно поднял голову, будто в какой-то момент ему резко стало смертельно хотеться спать. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Смесь антибиотиков и стабилизаторов, впервые за последние сутки, приглушила тот непрерывный поток боли, который терзал его изнутри крысой, застрявшей в грудной клетке. Теперь можно было давить простыми вопросами, склоняя сознание к покою и отключению. — Три. — Хорошо. Сколько человек сейчас в камере? Обернулся, медленно осматривая помещение. Взгляд задерживался на углах слишком долго, будто ожидал, что оттуда сейчас полезет какая-нибудь нечесть, которую забудет посчитать и за это поплатится. Мэтт даже не заметил, как сжал челюсть, ожидая неправильного ответа, пока дёсны не начали гудеть ноющей болью. — Только мы. Два. Фух. Воздух вырвался из лёгких с таким облегчением, что альфа сам удивился собственной реакции. — Хорошо, — потянулся к ящику, начиная рыться в пузырьках, выискивая блокаторы, которые тоже стоило вколоть. — Считай всё, что видишь, и говори мне. Важно было ввести как можно меньше. Любая лишняя доза могла окончательно добить и без того искалеченную эндокринную систему, работающую сейчас замкнувшей проводкой. Альфа прикидывал в голове, сколько миллиграммов от стандартной повседневной дозировки будет достаточно для стабилизации и недостаточно для провала, когда Нил вдруг почти выкрикнул: — Тридцать один блок центральной стены! — Потише. Хорошо, — ответил Мэтт наугад, слишком занятый расчётами, чтобы пересчитывать их в реальности. — Одно огромное окно из стекла. — Хорошо. — Два гаечных ключа за стеклом на стене. Обернулся и, как и ожидал, увидел всего один ключ. Решил пересчитать и блоки. Их оказалось ровно тридцать один. — Плохо. Присмотрись. Брови Нила сдвинулись к переносице, слишком явно выдавая усилие, с которым пытался сфокусироваться. Лицо выглядело так, будто сознание приходилось буквально выдавливать через слой ваты. — Один? — неуверенно произнёс, втягивая голову в плечи, словно за неправильный ответ Мэтт сейчас оторвёт ему руку. И это было плохо. Можно было предположить, что и зрение, и слух начали сдавать позиции. Хотя отрубленную голову за стеклом Нил увидел. Значит, объекты помельче и на определённом расстоянии начинали плыть. Слух, судя по всему, тоже скакал, от слишком тихих голосов до низкого гула. Об этом Эндрю стоило рассказать отдельно. Возможно, он выпишет ещё какое-нибудь чудо-средство или исцеляющие объятия, которые помогут Нилу не превратиться в дряхлого старика раньше времени. — Да, один. Считай то, что ближе. Гамма выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал казни, и снова поднял голову. Он продолжил считать предметы поблизости. Их оказалось катастрофически мало, поэтому Мэтту пришлось перейти к логическим вопросам: «Сколько у тебя глаз?», «Зубов?», «Пальцев на руке?» и тд. Сознательно избегал всего компрометирующего. Реакция могла быть слишком непредсказуемой, а Нил уже практически проваливался в сон, зависая между реальностью и чем-то вязким. Когда укол был сделан, все раны обработаны, а язык проверен на наличие новых повреждений — опухший, в трещинах, с засохшими следами крови, — Нил снова застыл, уставившись в стекло. И Мэтт понял, что ещё где-то нужно раздобыть капли для глаз, которых в Гнезде никогда не существовало. — Мэтт. Гамма позвал ровно в тот момент, когда альфа уже собирал ящик. Уходить он не собирался, по крайней мере до тех пор, пока Нил окончательно не отключится. Было стойкое, навязчивое ощущение, что ему сейчас нужна компания, и лишнее присутствие не только не повредит, но и удержит его здесь. — М? — Мэтт закрыл ящик и наконец сел полностью на холодный, чуть пружинящий пол, не отпуская его руки. — Чья голова там лежит?