Вернутся к фанфику

два

15 августа 2024, 22:03
Нове тяжело даются слова, хоть она уже и рассказала все Веспер — не только про роль, которую до сих пор продолжает играть в большой игре кардинала, но и про свое детство, и про одиночество в стенах огромного дома, и про выбор, которого у нее никогда не было, и про то, чему ее учили годы и годы — молитвам и ненависти; хотя слова, что рвались и рвались изнутри стоило только начать, не шли из головы и тогда, когда Веспер, бросив еще один долгий, немигающий, нечитаемый взгляд, оставила Нову одну, тихо закрыв дверь, — словно Веспер не забрала горечь ее слов с собой, нет, словно непрошенная исповедь тяжестью плаща опустилась Нове на плечи и тянет ее к земле. Нове тяжело даются слова, хоть она и не смогла удержать их в себе — среди ночи рассказала все Ониксу и Таллису, потому что они должны были узнать от нее, не от кого-то еще, не от Веспер, от нее самой, от Новы, предательницы, ватиканской шпионки, потому что хотя бы эту правду она им задолжала; утром повторила все для Люсьена, Шена и Хорхе, потому что должна была сказать хоть что-нибудь. Правда, часто повторял отец, легче чем ложь, — но легче не становится ни на секунду, что бы она ни сказала, сколько бы раз ни повторила, как ей жаль, как сильно она хочет все исправить, что если она не может исправить все, то хотя бы постарается не причинить Другим еще больше вреда. Но правда в том, что эхо того, что она уже сделала, — далекое и оглушительное, и остановить его невозможно, и в том — что именно лгать ее и учили с самого детства, лгать во имя Церкви, во имя прощения, во имя искупления еще большего греха. И правда сделает тебя свободной, думается Нове, и она усмехается невесело; собственные слова до сих пор горчат на языке и ощущаются пеплом, устилающим землю. Нове тяжело даются слова — и правда, режущая острее ножа, совсем не кажется легче идеально скроенной кардиналом истории, щедро сдобренной чувством вины и чем-то неясным настолько, что она отказывается давать этому название; говорить больше не хочется совсем. Нова прячется у себя — щелкает замком на двери, как только оказывается в Гнезде, закрывает шторы поплотнее и съезжает прямо на пол рядом с кроватью. Мысли разбегаются; Нова пытается дышать поглубже и разложить все по полочкам — у нее есть дела и нет времени разбираться с собственными чувствами. Она глаза на секунду прикрывает ладонями, по лицу проводит с громким выдохом; у нее есть дела. Она давит в себе нервный смешок — подумать только, они собираются обокрасть Ватикан! А она не просто их все еще не отговорила, она станет их руками, она самолично вынесет Проводник, обманет Церковь, обманет отца… Часть нее в ужасе до мелко подрагивающих пальцев, в ужасе настолько, что замечает ухваченную нить времени, лишь когда перед глазами начинают плыть картинки — последние несколько ночей, безлунные и бессонные, полные липкой тревоги и мыслей, от которых не сбежать (а она пыталась). Нова качает головой, выходя из фата-морганы, пока прошлое не догнало ее; качает головой и цепляется за ворс ковра, лишь бы чем-то занять руки, пропускает его сквозь пальцы. И все равно предстоящее ограбление Ватикана ощущается реальнее, чем то, что она все еще здесь, в месте, которое так глупо хочется назвать своим, в месте, в котором ей позволили остаться, несмотря на ее ложь и на ее правду. Пока, поправляет себя мысленно, пока позволили. В конце концов, у нее есть дела. Стук в дверь раздается едва слышно и так внезапно, что пальцы Новы замирают посреди движения, и она оборачивается ко входу, прислушивается и почти убеждается, что ей показалось, как стук повторяется. Нова хмурится — Веспер уверила, что она не понадобится до утра, и вряд ли бы кто-то в Гнезде сейчас решил зайти поболтать; Нова хмурится, понимая, что где-то в груди слабо начинает разгораться надежда, бессмысленная и беспощадная. Нове нужна секунда-другая, — на вдох и на выдох, — прежде чем подняться, и еще — на вдох, — прежде чем отпереть дверь. Таллис поднимает голову, встречаясь светлыми глазами с ее. Нова выдыхает. Отступает на шаг, впуская его внутрь; знает, что должна сказать хоть что-то, но слов не находится, и она возвращается на свое прежнее место на ковре, — опирается спиной на кровать, пальцами впивается в длинный ворс, — и молчит, потому что что еще ей сказать? Таллис садится рядом, вытягивая ноги. Время вокруг них вьется змеей, ловящей собственный хвост, Нова не понимает, минуты проходят или часы, время разливается волной, обрушивающейся на берег. Таллис задевает ее пальцы — едва, Нова скорее видит, чем по-настоящему чувствует, время замирает на самых их кончиках. Таллис говорит: — Тебе больно. Она вскидывает взгляд; нет нужды спрашивать, нет нужды объяснять. Нова не хотела касаться нити их с Ониксом связи, но он все еще ее фамильяр, а она никогда не могла это контролировать, как бы ни старалась. Она отводит глаза, прежде чем разбирает чужой взгляд, прежде чем набирается храбрости спросить: — Как он? Таллис, кажется, действительно задумывается. Нова даже не понимает, хочет ли вообще услышать ответ и сможет ли она когда-нибудь его вынести, — и кто вообще тянул ее за язык? — и она почти просит Таллиса не отвечать, когда тот все же тихо произносит: — Если ты думаешь, что он ненавидит тебя, — это не так. Никто в Гнезде не ненавидит тебя. — А стоило бы, — горько хмыкает Нова. Она кожей чувствует пристальный взгляд Таллиса, но не может заставить себя взглянуть в ответ. Только за плечи себя обнимает. — Правда думаешь, что так было бы легче? — Я… — начинает она и замолкает сразу же; было бы легче ей? было бы легче хоть кому-то из них? было бы, не появись она в Гнезде да в жизнях его обитателей, но даже магии, кипящей у нее внутри, никогда не будет достаточно, чтобы переписать историю; качает головой, прикрывая глаза: — я не знаю. Ее слова растворяются в тишине; мысли разбегаются снова — и Нова не пытается их ловить, под закрытыми веками наконец-то пустота, приятная, затягивающая, Нове так хочется задержать этот момент мнимого спокойствия посреди творящегося безумия. Они молчат почти слишком долго, — почти, — но в какой-то момент происходит то, чего Нова не ждала, не хотела надеяться, не после всего, что она сделала, — у нее опускаются руки, ладони скользят по собственным предплечьям и Таллис вдруг перехватывает ее пальцы своими, сжимает их не сильно, но ощутимо. Нова замирает, не открывая глаз. Таллис говорит: — Ты хороший человек, Нова, — она едва не смеется, но руки из чужой не убирает; его ладонь поверх ее большая и холодная; Нова совсем этого не заслуживает. Таллис повторяет, будто пытаясь убедить и ее: — Ты хороший человек. Ты разгадала загадку. Нашла шкатулку. Спасла меня. Ты помогла Союзу, даже если изначально не это было твоей целью. — Мне… Таллис прерывает ее, касаясь запястья другой руки: — У тебя были на это причины. И ты уже все объяснила, не нужно… Она не говорит, что врала ему, врала Ониксу, врала каждому, кто ей доверял, врала неделями и месяцами; не говорит, что из-за нее они все рисковали жизнями не раз и не два; не говорит, что привязала к себе Оникса, что позволила привязаться самой и к нему, и к Таллису, прекрасно зная, чем все закончится, — не говорит, потому что это уже ничего не изменит, потому что слова, глупые, ничего не значащие, застревают в горле. Непролитые слезы жгут глаза. Нове так сильно этого не хватало — она даже не успевает подумать, не успевает себя остановить, и, если честно, совсем не хочет себя останавливать, когда двигается чуть ближе, когда опускает голову Таллису на плечо. Когда крепче переплетает их пальцы. В груди разливается что-то теплое, что-то пока неясное, пока неназванное; Нова так не хочет позволять себе надежду, — таким, как она, надежда не полагается, такие, как она, не заслуживают ни надежды, ни жалости, ни чужой доброты, — но она, призрачная, едва ощутимая, совсем нежданная, приходит, не спрашивая, не получая разрешения, оседает на опущенных ресницах.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!