Вернутся к фанфику

На колени (1905 г. | омегаверс)

1 июля 2024, 21:29
      — На колени, Москва, — чеканит Александр, смеряя его презрительным взглядом, вскинув голову гордо и руки сложив на груди — демонстративно.       От него по комнате разносится запах моря — но Миша отчего-то уверен, что это Финский залив — и пороха. От него всегда пахло так, будто Гангут в нем увековечился — и Миша-то против никогда не был, просто когда того вот так кроет, становится невозможно не просто дышать — рядом находиться: начинается маленький шторм, пробирающий своим холодом до самых костей.       Ну, оно и понятно — альфа.       Мишу просто злость берет — он терпеть не может, когда на него таким образом пытаются влиять. Романов это делает, может, даже неосознанно, но инстинкты все равно к полу тянут — подчиниться, приластиться, угодить.       Миша на горло внутреннему естеству наступает и спину, наоборот, еще сильнее выпрямляет, бровь вскидывает и возмущается:       — Прошу прощения?       Ему не впервой альфам дерзить: что там, он их побеждал не раз, сам на колени ставил и их земли к своим присоединял. Не наловчись он так делать, не было бы и вовсе, быть может, Москвы на карте. Но все же горько — оттого, что он с Сашей об этом говорил, обо всем говорил. И тот поклялся, что будет обращаться с ним как с равным себе, отбросив все предрассудки и звания. А теперь…       «А теперь об этом вспоминать не стоит», — мысленно качает головой. Саша после смерти Александра Николаевича сам не свой — ему год от года хуже, он себя все реже контролирует — все больше кричит, унижает и оскорбляет. Миша даже не может сказать, что это ему власть голову кружит — скорее, паранойя императора и общее беспокойство в стране.       Романов морщится, глаза закатывает и цедит:       — Продолжишь пререкаться, Москва, я прикажу выслать тебя куда-нибудь подальше… Скажем, Верхоянск тебя устроит? — и улыбается так сладко-сладко, и от этого Мише хочется сжать кулаки — и треснуть его по физиономии, возможно.       — У меня есть имя, Александр Петрович, — в тон отвечает он.       — Пока ведешь себя хуже дворовой шавки, Москва, ты его не заслужил, — заглядывает в глаза, делая шаг вперед, и Миша в его, подернутых белесой дымкой, видит огонек. Веселья? Безумия? Ярости? Черт сейчас разберет. — Так что будь хорошим омегой: стой молча и не мешай.       «Тц», — шипит Миша. Этот аргумент он ненавидит всем сердцем — для него ничего унизительнее нет, чем слышать о своей природе.       И Саша, по идее, об этом прекрасно осведомлен.       — Как я могу оставить бывшего воспитанника без совета? — снисходительно улыбается, покачивая головой.       — Я не нуждаюсь в твоих советах! — буквально рычит Романов, и от этого звука у Миши по спине бегут мурашки — не от предвкушения, а от страха. Голос в голове больше не шепчет упасть ниц — кричит, и он надеется, что у него на лице ничего не отразилось — с запахом поделать ничего все равно не получилось бы.       На плече чувствуется тяжесть — Саша положил на него руку и крепко сжал, сминая камзол и толкая к стене. Московский не успел жеста против сделать — уже стоит вплотную перед Александром без путей отступления.       — Я здесь столица, — продолжает тот свирепо, — и ты будешь меня слушаться!       Краем сознания Миша думает, что на руке у него останется синяк, а у самого ноги подгибаются и в голове плывет: слишком сильный запах, слишком много, слишком близко… В глазах слезы застыли, и краска вся с лица ушла — он это как-то чувствует, незаметно хватаясь пальцами за стену за собой, чтобы совсем уж позорно не сползти на пол. Но сам для себя уже понял: эту битву он проиграл.       Саша носом ведет и довольно скалится — Миша не может себя слышать, но знает, что от него разит страхом и подчиненностью. Предугадать, что Саша будет делать дальше, он не может: отпустит и уйдет, удовлетворенный произведенным впечатлением, или решит самоутверждаться до конца, переведя их беседу в несколько иное русло? Московский не был уверен, что в таком состоянии смог бы дать понять, что он категорически против второго варианта — и ощущает, как его начинает ощутимо подташнивать.       На счастье, в дверь раздается стук, и тихий голос сообщает:       — Ваша Светлость, Александр Петрович, вас у себя видеть желает Алексей Александрович.       Романов бросает взгляд на дверь, после возвращается к замершему Московскому и треплет его по щеке:       — Подумай над своим поведением, дорогой.       Отпускает, идет к выходу и перед тем, как окончаетльно уйти бросает насмешливо:       — Приду — проверю.       И захлопывает за собой дверь.       А Миша оживает и без сил валится на пол, делая ртом тяжелые вдохи — комнату все еще стоит проветрить, но источника запаха здесь больше нет, так что с плеч натурально падает гора, — хватается за онемевшее плечо и заходится в тихом плаче.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!