Вернутся к фанфику

Лепестки (XVIII в. | ханахаки)

30 июня 2024, 17:51
      Саша не мог сказать точно, когда это началось. Не в самую первую встречу, нет — тогда он был слишком мал для таких сложных чувств. Взгляд лазуревых глаз его впечатлил до глубины души — пронзил даже, но то было лишь детское восхищение.       И не во время бала по случаю становления империей, тоже нет — тогда он был слишком рад за страну (и за себя, немножко), чтобы думать о чем-то таком.       Наверное, после победы в войне с Турцией в 1774.       Да, точно, тогда.       Михаил Юрьевич посмотрел на него не как на наивного дурака — не то чтобы он смотрел так всегда, конечно, просто хотелось бы еще реже. Похвалил даже — в конце концов, Саша участвовал в разработках планов, пусть и с ним в качестве поддержки (да и основные обязанности взял на себя все же Московский, но это сути не меняет). По голове потрепал — мимолетно, взъерошивая идеально уложенные кудри. И улыбнулся — мягко, и лицо его тогда наконец разгладилось, будто пропал с его души тот камень, что тяготил без малого шестьдесят лет (минимум).       А потом отошел в сторону — к императрице, ее фавориту и генералам.       А Саша остался — с широко распахнутыми глазами, прижатыми к сердцу руками и, кажется, с аритмией. Саша остался — и смотрел наставнику вслед — на его широкую спину, золотые волосы и то, с какой грацией он подавал государыне руку.       Так что, вспоминая этот момент позже, он не удивился, что именно в тот день, уединившись после приема в своих покоях, он откашлял в белоснежный платок такие же белоснежные лепестки — и только годы спустя, изучая культуру Азии, он понял, что это была сирень.       Он, конечно, читал об этом в книжках. О том, как прекрасные дамы кашляли алыми розами, и как их легкие были изрезаны их шипами — и как они умирали на руках мужчин, слишком поздно осознавших ответные чувства. Были истории и менее трагичные: о том, как робкие барышни кашляли гардениями, и как джентльмены, сраженные их скромностью и элегантностью, предлагали им руку и сердце — излечивали и проводили в светлую семейную жизнь.       Да даже сама Екатерина Алексеевна несколько лет по приезде в Россию кашляла орхидеями. В тайне ото всех, случайно открывшись лишь Саше — когда тот резко распахнул дверь в одну из комнат, где великую княгиню свалил приступ.       В общем, о цветочной чахотке Александру было, где и когда разузнать.       Единственная проблема — никто и нигде не говорил о том, насколько на самом деле это больно.       Да, София Августа Фредерика упоминала что-то такое — когда плакала из-за раскрывшейся тайны, а Саша судорожно клялся унести ее с собою в гроб, — но это не передавало и малейшей доли реальности.       Корни в его груди вызывали нестерпимый зуд, тяжесть, жар, тошноту — все вместе. И чем больше проходило времени, тем хуже становилось.       Конечно, Саша знал, что это бывает смертельно. Даже не просто «бывает», а «чаще всего». И все же он не знал, как облегчить свою участь.       Признаться было невозможно — что он, Петровское создание, мог предложить могущественному объединителю русских земель? Он бы только посмеялся — и начал бы презирать Питер еще больше. А может, и вовсе оскорбился бы, что столичный выродок вообще посмел смотреть на него так. Тогда бы он просто уехал — и не вернулся бы никогда.       «Чай, Александр, вы больше не ребенок, если думаете о подобном, так значит и я вам здесь больше не требуюсь».       Прокручивая это в голове, Саша тушевался — а Михаил Юрьевич непонятливо хмурился и постукивал по столу, привлекая к себе внимание.       Урок — уроку, любовь — любовью.       Пока удавалось скрывать — от лепестков он спешно избавлялся в камине, тщательно осматривая комнату после — было бы очень неприятно, обнаружь их однажды служанки. Сами приступы настигали редко и, обычно, по ночам — а если и заставали днем, то Саша пользовался платком достаточно умело, чтобы скрыть проявления не типичной аллергии.       Другое дело — сон, который кашель постоянно портил. А если и удавалось забыться, то наутро вся постель была в цветах — и приходилось подскакивать на час-другой раньше всего дворца, чтобы успеть все убрать до прихода камердинеров.       Так что неудивительно, что уже через несколько месяцев Саша выглядел довольно… потрепано. Слуги шептались по углам, а императрица прикладывала ладонь ко лбу, проверяя температуру, и вызывала врачей — и заодно священников, чтобы снять беды не только с Саши, но и со всего Петербурга заодно.       Увы, не помогало.       Зато, к счастью, никак серьезно его, как воплощение, не лечили — в другой раз это, может, его и расстроило бы, но терять больше крови сейчас, когда из зеркала на него и так смотрело приведение, не хотелось. — Алексаша, dis-moi: aimes-tu quelqu’un? — Bien sûr que j’aime et vous, Majesté, et toute la Russie!       С Михаилом Юрьевичем было тяжелее. Он спрашивал прямо лишь один раз — и после того, как Саша отмахнулся, сославшись на разошедшуюся Неву, только тяжело смотрел — когда думал, что Саша не видит.       А Саша не видеть не мог — он в последнее время всегда на Михаила Юрьевича смотрел, только на него. И когда тот так мрачнел, ему становилось стыдно: видно было, что Московский, хотя бы совсем немного, переживает. А Саша не хотел, чтобы о нем переживали слишком много — тем более когда виной тому были его собственные чувства, так некстати проснувшиеся к своему великому учителю.       В остальное время же было просто горько. Горько, потому что, несмотря на прошествие десятков лет, отношение Московского к Петровскому творению, казалось, нисколько не изменилось. Его все еще видели наивным, ленивым и избалованным ребенком, не умеющим добиваться целей самостоятельно. Сашу бы обидело такое отношение к себе от кого угодно, но когда о нем так думал Михаил Юрьевич, его сердце разбивалось немедленно — и неотвратимо.        И когда Саша сидел у кровати Михаила Юрьевича, а тот уже как три года не мог очнуться — он думал, что умрет. От тревоги, от вины, от разрывающих душу и грудь цветов. Нет — впервые мысль об этом промелькнула сразу после того, как он узнал о пожаре. Боль стала действительно ужасной. Если он думал, что нестерпимо было в 1780-х, то он был просто младенцем — потому что истинно плохо стало только сейчас. Будто тот огонь, что дотла уничтожил Москву, поселился внутри — мешая дышать, думать, жить.       Или это слезы?       Оставшись наедине, он невесомо гладил перебинтованную руку, обещая — себе, ему, Богу, — что больше никогда не позволит подобному случиться, что отстроит город в ближайшие сроки, что всегда будет защищать.       Интересно, город может умереть от цветочной чахотки?              А потом все прошло — неожиданно, так что сам Александр это не сразу заметил. Просто на одном из балов — кажется, дело в 1817 было — к нему подошел Михаил Юрьевич — и пригласил на танец.       А у Александра в груди ничего не сжалось, а рука не потянулась в карману.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!