лёд и боль (модерн ау)

– Тебе не обязательно делать это, знаешь? Голос глух, слова коротки и потому ощущаются рублеными и резкими. Будто вместо вербального разговора он хватает камни с дороги и бросается ими в собеседника. Руки сжимаются на дереве скамьи сильнее, до побелевших костяшек, когда Сичэнь присаживается на корточки прямо напротив него. Большие и теплые ладони осторожно принимаются массировать сведенную в судороге ногу. Если встать без этого – не получится сделать и шага. Цзян Чэн мог бы и сам, но Сичэнь каждый раз успевает начать своеобразный массаж первым. – Не обязательно делать что? – спокойно и ровно проговаривает Сичэнь, сосредоточившись на мягких нажатиях по напряженным мышцам, – заботиться о муже? Цзян Чэн выдыхает и отводит взгляд. Не отвечает ничего, предпочитая вместо этого, отвернувшись, смотреть на ровно подстриженный газон. Яркая зелень весенней травы рябит в глазах. Легкий ветерок доносит до него приятный запах, идущий от волос склонившегося Сичэня. Солнечные лучи припекают макушку. Вроде бы вполне приятная картинка. Хоть сейчас на обложку какого-нибудь журнала о счастливой семейной жизни. Вот только Цзян Чэна все раздражает. Эта прогулка, которую он обязан совершать ежедневно для лучшей реабилитации. Этот осточертевший парк возле их дома. Идущие мимо люди, бегающие дети и стрекот весенних птиц в кронах деревьев. Шум проезжающих машин за изгородью и прислоненная к скамье трость, без которой он не может сделать ни единого шага самостоятельно. Его раздражает собственное бессилие, выставленное на обозрение любому желающему. “Смотрите! Это же тот самый фигурист, получивший травму перед финальным заездом! Какая трагедия. Какая жалость.” Словно бы речь идет о маленьком щенке, сломавшем лапку. А не о деле всей жизни, к которому дорога теперь закрыта навсегда. Цзян Чэна раздражает бессмысленность каждого слова сочувствия и все эти потуги облегчить боль после случившегося, потому что ни к чему они не приведут. Ничему не помогут. Он эту боль полностью заслужил собственной глупостью. Годы тренировок в стремлении стать лучше, быстрее, техничнее. Месяцы занятий с хореографом для лучшей артистичности, уроки грамотного общения с прессой и журналистами. Изнуряющие репетиции, диеты, бесконечные растяжки и конкурсы. Редкие первые места, чаще – вторые и третьи. Жизнь, посвященная попыткам доказать, что он не хуже. Но, когда твоя мать и твой же по совместительству тренер, славящийся строгостью и резкостью, все подобные попытки обречены на провал. Цзян Чэн мог быть сколь угодно техничным и точным, но достичь уровня актерства и живости Усяня в выступлениях мало кто способен. Его очки в этой категории выше острых пиков Тянь-Шаня. Страсть и эмоции, выраженные в каждом движении, повороте головы и во взгляде. Это восхищает судей и особенно зрителей. Это заставляет его мать улыбнуться с толикой гордости во время объявления результатов. Так, как она еще не делала после выступления Цзян Чэна. И уже не сделает никогда. И даже не на кого злиться. Виноват только он сам. Ведь именно Цзян Чэн тренировался перед финалом как умалишенный. С утра и до позднего вечера, игнорируя встревоженные предложения мужа отдыхать больше. Он сам доводил себя до изнеможения, слыша в сознании эхом слова матери “это большой шанс для тебя, возможно, даже единственный”. Цзян Чэн не мог упустить такой шанс. Ему до белых точек под веками хотелось доказать, что он сможет. И себе, и матери, и всему этому сраному миру. По итогу доказал он только собственную тупость. Не заметить от сонливой усталости красный свет и едущую машину – верх драматической точки, место которой в каком-нибудь глупом фильме. В таких картинах герои всегда находят смысл жизни после травм и лишений. В любви и счастье, в преодолении и стараниях. Вот только жизнь – не клишированное кино. Цзян Чэн сам шагнул на дорогу в неположенном месте на неположенный свет. И сам поставил на себе крест. Драма закончилась, едва начавшись. В конце концов, ничего страшного – просто еще один посредственный фигурист, сошедший с дистанции. В следующем сезоне про него никто не вспомнит. Он же не любимчик публики и судей, как Вэй Усянь. Примерно то же Цзян Чэн сказал другу, когда тот пришел его навестить. Повторил другими словами – матери. “Не переживай”, с усмешкой на бледных губах, сливаясь цветом лица с больничной простыней, “твой лучший ученик все еще на ходу”. Госпожа Юй тогда ничего не ответила. Смерила его странным нечитаемым взглядом и вышла, оставив рядом заплаканную сестру. Усянь пришел снова, мама – нет. Только при выписке из больницы муж скажет, что она каждый день звонила, чтобы подробно расспросить о здоровье сына. Вот как. Стоило разок плюнуть ядом в ответ – и легендарная паучиха потеряла интерес. Забавно. Хотя, может это из-за занятости в финале. Несколько её учеников все еще участники. Будто бы в желании сделать себе еще больнее, Цзян Чэн смотрит все выступления и церемонию награждения. На самом высоком пьедестале – знакомое и родное лицо. Улыбка Усяня кажется слишком натянутой и насквозь фальшивой. Он даже не остается на фуршет, разочаровывая поклонниц своим отсутствием. Цзян Чэн не находит в себе сил поздравить его лично, лишь трусливо просит об этом мужа. И радуется, что Усянь не приходит к нему в палату в этот день. Накрутив себя воспоминаниями еще сильнее, Цзян Чэн резко берет трость и тянется встать. Сичэнь пытается удержать его, положив свои ладони на бедра. – Подожди-... – Достаточно, – вырывается Цзян Чэн и упрямо делает шаг, тут же прикусывая щеку изнутри от волны прокатившейся по конечности боли, – пошли домой. Не дождавшись ответа, он принимается ковылять в нужном направлении. Даже если муж задержится с чем-то, теперь Цзян Чэна с легкостью может догнать даже пятилетний Цзинь Лин. От каждого шага яркая огненная боль расходится по ноге от щиколотки до бедра. Лижет лавой мышцы, впивается в кости сотней острых иголок. От этого ощущения даже пот выступает на висках, а дышать выходит через раз. Эта боль возвращает его мысли в те первые дни агонии, когда быть в сознании без дозы обезболивающих было невозможно. – А-Чэн, – раздается совсем рядом с прикосновением к спине и хорошо различимой в голосе тревогой, – ты встал слишком рано. Выдохнуть через стиснутые зубы. Не дать себе никакой передышки. Никакой жалости, никакого отдыха. Процедить тихо: – Нормально. – Тебе больно-... – Плевать! Какая разница! Сичэнь, явно имеющий собственные доводы по этому вопросу, молчит. Наверняка хмурится, идя рядом, и с болезненным вниманием отслеживает каждый его шаг. Он вообще с того самого дня терпит все тупые выходки мужа со спокойствием, которому позавидуют самые мудрые монахи горных храмов. И это бесит. То, насколько Сичэнь хороший муж. Взявший отпуск на время его реабилитации, следящий за приемом лекарств и возящий на лечебный массаж. Он делает все, что, по сути, и должен делать любимый человек, но Цзян Чэна разрывают изнутри сотни мелких лезвий каждый раз, когда он ловит на себе взгляд темных глаз, полный гребанной жалости. Раньше эти глаза на него смотрели только с восхищением, теплотой и нежным весельем. Раньше на Цзян Чэна можно было так смотреть. Теперь же он – лишь подобие себя прежнего. Изломанное и злое, покалеченное и уродливое. Сичэнь слишком добр, чтобы испытывать отвращение к нему, но жалость гораздо хуже. Цзян Чэн никому не позволит смотреть на себя с жалостью. Ни мужу, ни остальной семье. До квартиры доходят в пасмурной тишине. Какая-то веселая песенка, играющая в лифте, вызывает желание со всей дури стукнуть по кабинке тростью и сломать все к чертям. Приходится сдерживать этот порыв, ощущая себя неуравновешенным агрессивным придурком. Он сейчас постоянно такой. В перманентном состоянии злой псины, что оборвала сдерживавшую годами цепь. С одним только желанием – облаять и обкусать как можно больше окружающих. Никого не подпустить близко. Не показать слабость. Втихую и медленно, шаг за шагом уничтожать самого себя. Цзян Чэн пропускает мужа с ключами вперед и еле ковыляет внутрь, когда дверь широко открывается. Нога, противясь таким подвигам, почти онемела и с трудом слушается приказов. Будто бы она уже не часть тела, а что-то чужеродное и тяжелое, не свое. Сейчас странно думать о том, что когда-то Цзян Чэн мог выписывать с этой бесполезной теперь конечностью вращения и прыжки на льду. Что мог чувствовать себя свободным и легким, способным на многое. Поднимался в горы, таскал племянника на шее и танцевал с сестрой на её свадьбе. Будто бы в прошлой жизни. Цзян Чэн задерживает дыхание, будто это способно заставить боль притихнуть, и кое-как захлопывает за собой дверь. Обернувшись, он видит, как уже разувшийся Сичэнь опускается на одно колено, чтобы помочь ему снять обувь. И почему-то именно это становится тем самым маленьким ключиком от цепей, которыми Цзян Чэн удерживал своего монстра внутри днями после выписки. Лишившись оков, яростный зверь агрессивно скалит клыки в попытках скрыть боль и страх. Напасть первым, выплеснуть гнев, укусить, ужалить. Да, Сичэнь помогал ему все эти недели, но ни разу еще – вот так. Эта чужая уязвимая поза могла бы уколоть самого Сичэня, но почему-то бьет по Цзян Чэну многотонной кувалдой. – Хватит, – в попытке сказать спокойно, понижает тон, – я могу сам. Сичэнь поднимает глаза, всматриваясь в его лицо. Вздыхает медленно и терпеливо, как мать, нерадивое дитя которой снова решило устроить истерику. Кажется, примерно такое же выражение Цзян Чэн видел у Янли, когда трехлетний Цзинь Лин отказывался надевать свой дождевик из-за того, что тот слишком желтый. Почему-то эта ассоциация в голове делает ситуацию только хуже. – Я просто хочу помочь, – голос мужа максимально спокоен, только добавляется маленькая частичка тепла, когда он добавляет следом, – А-Чэн, солнце мое, не упрямься. “солнце мое” С губ Цзян Чэна срывается первый смешок. Это плохой смех, злой и отчаянный. Истеричный даже, если бы Цзян Чэн в принципе мог признать, что способен на истерику. Оттолкнув потянувшиеся было к нему ладони, он выплевывает дрожащим голосом: – Солнце? Какое я теперь, блять, солнце, Сичэнь? Посмотри на меня! Для пущего эффекта он тычет рукой в сторону большого зеркала прихожей. Длинное и высокое, оно было куплено давно, еще когда Цзян Чэн жил с Вэй Усянем. Этот придурок крутился перед зеркалом каждый раз, чтобы осмотреть свой наряд сверху донизу. Особенно долгому анализу подвергались новые костюмы для выступлений. Усянь съехал, а вещь осталась. Раньше Цзян Чэн с теплотой вспоминал о друге при виде зеркала. Теперь ему хочется разбить все вокруг так же, как разбит он сам. Внутри и снаружи. Сейчас в зеркале отражаются две фигуры. Одна статная и широкоплечая, даже в коленопреклоненной позе прекрасная. А вторая – сутулое и худое нечто. Цзян Чэн знает, что за этот месяц сбросил слишком много. Во времена диет ему такой успех и не снился. Сейчас под глазами его страшные круги, лицо слишком бледное и больное. Он весь как призрак, живой мертвец, что по привычке продолжает смотреть на мир, но не видит его красоты. Слишком много внутри злобы, усталости, разочарования на самого себя. – Я смотрю на тебя, – отвечает муж напряженно со спрятанным на глубине голоса рыком, – я каждый день на тебя смотрю, Цзян Чэн. – И как? – усмехается с болезненным изломом бровей, – нравится, а? – Нет. И это короткое слово бьет под дых пропущенным в уличной драке ударом. Неожиданно остро и больно. Так, как ни от одного падения на льду, после которого можно встать и кататься дальше. Нет. После такого – не встают. Цзян Чэн испускает из легких длинный выдох, будто бы сдуваясь. Вся злость, что была готова выплеснуться на мужа, тает. Остается только опостылевшая усталость. – Ну так уходи, – тихо и сипло, будто это не сломает его сразу же, как за этим человеком закроется дверь, – мне не нужна твоя жалость. И Сичэнь действительно поднимается. Разгибается во весь свой рост, из-за которого приходится смотреть на него снизу-вверх, и наверняка на его лице написаны какие-то эмоции. Но сейчас Цзян Чэн не смотрит. Не может взглянуть, потому что знает – этот образ отпечатается на подкорке, будет постоянно потом жить под веками. Ну что, хотел честности? Держи и радуйся. Слушай, как единственный человек, который тебя любил, уходит, потому что ты ни на что не годный кусок дерьма в обертке из злости и грубости. Пожил хорошо и хватит. Ты же вечно все портишь, испортил и это. От усиливающейся боли и замершего внутри сердца Цзян Чэн сжимает челюсти сильнее, стискивает в руке трость и почти не дышит. И поэтому не может сдержать удивленного звука, когда чувствует на подбородке теплую ладонь, властно поднимающую его лицо. В темных глазах Сичэня мелькают такие редкие для него молнии злости. Губы не трогает ласковая улыбка, напротив, их уголки опущены вниз в расстроенном выражении. Завладев чужим вниманием, Сичэнь начинает с едва сдерживаемой яростью в тоне: – Знаешь, что мне не нравится? Что мой муж, мой любимый человек, которого я выбрал и который выбрал меня в ответ, причиняет себе боль намеренно. Что не желает помочь себе. И не дает мне ему помогать. – Сичэнь, я-... – Помолчи, – большой палец скользит через подбородок к губам, прижимается к ним, не давая закончить, – ты уже достаточно сказал. И достаточно сделал. Мне надоело смотреть, как ты отказываешься нормально выздоравливать. Я боялся давить на тебя и старался дать пространство, чтобы ты оправился, но вместо этого ты почему-то только закапываешь себя глубже. Хватит. Цзян Чэн сглатывает, когда муж нависает немного над ним, продолжая неотрывно смотреть в глаза. Твердый голос, властные уверенные движения и горящий взгляд. Редкий образ Сичэня, который Цзян Чэн полюбил, едва увидев тогда еще своего парня таким впервые. Что-то внутри принимается дрожать и тихо поскуливать. В их паре упрямым считается Цзян Чэн. Именно он часто стоит на своем, может быть резким и излишне прямолинейным. Сичэнь же – тот, кто предпочтет пойти на компромисс первым. Муж спокойнее, мягче, податливее. Почти всегда. За небольшими исключениями. – Ты лишился дела своей жизни, это тяжело и трудно, – продолжает Сичэнь немного мягче, но все также безапелляционно, и вдруг смещает свои руки так, чтобы они обхватили нежно лицо Цзян Чэна, – но, любимый мой, дело жизни ведь не обязано быть одним до конца дней. Ты сможешь найти другое. Твоя семья любит тебя, я люблю тебя. Пожалуйста, прошу, полюби и ты себя тоже. Цзян Чэн не чувствует, что плачет, пока чужие теплые пальцы не принимаются стирать влажные дорожки с его щек. Наверное, ему было нужно это. Чья-то искренняя злость в ответ вместо опостылевшей осторожности. Все смотрят на него теперь как на бомбу замедленного действия, даже Усянь подбирает выражения прежде, чем сказать их. Как с психом или неизлечимо больным. Спокойный и терпеливый Сичэнь рядом вызывал ассоциации лишь с сиделкой, что безропотно выполняет капризы пациента. Сейчас же, нарвавшись на чужие эмоции, ярко горящие в темных глазах, Цзян Чэна отпускает. Это одновременно и больно, и хорошо – выпустить давящий комок из своей груди срывающимся с губ рыданием. Он ведь так ни разу и не плакал с того дня. Сначала было слишком для этого больно, каждое движение и вдох приводили к мучениям. Потом Цзян Чэн очнулся достаточно, чтобы снова войти в безжалостный режим к самому себе. Сам виноват, слезы лить ни к чему – не помогут. Сичэнь притягивает его к себе, позволяя уткнуться лицом в плечо, и ласково гладит ладонью по собранным в неряшливый пучок волосам. Нежный и мягкий жест, от которого прорывает только сильнее. Цзян Чэн обхватывает мужа обеими руками, выпуская трость из ладони, и тот с готовностью берет часть его веса на себя. Подхватывает, позволяя опереться, и бормочет что-то успокаивающее, продолжая гладить и касаться губами макушки. Чувствуя, как от слез закладывает нос и болят глаза, Цзян Чэн впервые думает, что, быть может, и вправду не успел испортить в своей жизни все. Может, ему просто нужно время. В конце концов, он ведь только человек.