холод океана пугает (фэнтези АУ)

Он выныривает из болезненного то ли сна, то ли обморока очень медленно. Сначала возвращается слух: раздаются рядом звуки тихих всплесков, отражаясь от стен странным гулким эхом. Будто бы он находится в одновременно большом и изолированном помещении. Затем приходят физические ощущения. Точнее, яркой вспышкой в сознании взрывается поначалу только одно – сильная и острая боль в правом крыле. Агония горит пламенем, не позволяющим даже пошевелиться, и заглушает все остальные чувства. От нее хочется только сжаться в комок и перестать даже дышать, чтобы лишний раз не тревожить этот запал огненной вспышки, расходящийся от крыла по всему плечу и спине, уходящий куда-то вглубь, к самому центру золотого ядра. Однако, один плюс в этой боли все же есть. Ведь испытывать её могут только живые. Он не умер? Как это возможно? Неужели они выловили его из пучины? С усилием приоткрыв глаза, Сичэнь понимает, что не видит ничего. Только темноту. Непроглядную и черную, что заливается под веки и не пропускает ни одного лучика света. Он лежит на чем-то твердом и мокром, и при попытке сдвинуться, чтобы ощупать рукой пространство дальше холодного камня, боль в крыле ввинчивается в мозг настолько остро, что перехватывает дыхание. У него наверняка бы потемнело в глазах, будь он способен видеть сейчас хоть что-то. Он же не ослеп, верно? От удара о воду или… В голове сразу всплывают истории о магических существах, захваченных людьми. О вырванных крыльях, отрубленных ради чешуи хвостах и развлечении ослеплять плененных, чтобы те не сбежали. Части тел – эксклюзив на черных рынках, потому что хранят в себе остатки магии хранителя. Их используют для изготовления оберегов и зелий, которые люди покупают за огромные деньги. А там, где есть спрос, появляется и предложение. Во время Сопротивления – борьбы за независимость магических рас – Сичэнь видел десятки таких базаров жестокости. К горлу подкатывает тошнота, сердце в груди принимается биться чаще. Еще немного – и выпрыгнет из плена рёбер. Сознание слишком спутанное и дезориентированное, чтобы пытаться сделать хоть что-то, поэтому Сичэнь просто застывает в одном положении. Головокружение накатывает волнами, тело бьет неконтролируемая крупная дрожь. Но даже в таком жалком состоянии он отчетливо понимает – лучше умереть, чем позволить им воспользоваться собой. Поэтому, когда через марево боли и тошноты Сичэнь неожиданно чувствует чье-то касание, он дергается в сторону так быстро, насколько это в его положении возможно. Стонет тут же от агонии, что захлестывает моментально все тело, но все равно дрожащими руками пытается сложить заклинание, которое сможет покончить со всем: и с ним самим, и с тем, кто напал на него. Золотое ядро истощено, остатки магии внутри не хотят собираться в единый поток так быстро, как нужно, но Сичэнь упрямо и с трудом собирает её на ладонях. Люди все равно не поймут, что он делает, пока не станет слишком поздно. Он почти завершает комбинацию, готовясь к последнему рывку, когда оба запястья резко перехватывает чья-то холодная ладонь, не давая закончить. Прежде, чем Сичэнь начинает пытаться отбиваться хотя бы физически, вторая ледяная рука ложится на горящий лихорадкой лоб, и мир вокруг гаснет окончательно.

***

Второе пробуждение гораздо более приятное.        Во-первых, ему тепло. Тяжесть одеяла, лежащего на груди, будто бы придавливает к твердой поверхности кровати, застеленной свежей соломой. Её специфический приятный запах, напоминающий о солнце, забивается в нос так, что тянет чихнуть. Чуть-чуть колюче, но уютно. Во-вторых, ему светло. Даже сквозь закрытые веки пробивается яркий солнечный луч, заставляя морщиться. Едва осознав эту мысль, Сичэнь резко распахивает глаза. И тут же упирается взглядом в серый низкий потолок с несколькими паутинками-трещинками. В воздухе витают пылинки, подсвечиваемые солнечными лучами. От грубого убранства комнаты веет уютом. Чувствуется, что каждую несуразную мелочь вплоть до неуклюжего табурета на трех ножках здесь сделали с любовью для близкого человека. Проморгавшись, Сичэнь медленно успокаивает стартанувшее было вскачь сердце, остро помнящее последнее их пробуждение. Этот домик с тем холодным темным местом ничего общего не имеет. Воспоминания того раза размытые и неоднозначные. Он помнит, что было темно, страшно и холодно. Что там был кто-то быстрый и жесткий, с резкими движениями и ледяной кожей. Но теперь, когда сознание действительно ясное, это кажется лишь каким-то сном. Потому что сейчас он в небольшой уютной хижине с одной просторной комнатой и двумя окнами. Судя по шуму волн, совсем близко находится океан. Может, кто-то из рыбаков смог достать его из воды и приютить у себя? Не смотря на борьбу с людьми, многие из обычных гражданских во время Сопротивления помогали им едой и кровом. Наличие доброты, к счастью или сожалению, не ограничивается принадлежностью к расе. Чуть приподнявшись, Сичэнь осматривает свое крыло, продолжающее ныть горячей болью, но теперь – не настолько сильной и острой. Место, куда попал арбалетный болт, грамотно и крепко перевязано. Даже сами крылья, пока их хозяин был без сознания, оказались кем-то аккуратно и правильно сложены по бокам. Будто бы спасший его незнакомец или незнакомка знают, как лечить нефилимов, и хорошо разбираются в их физиологии. Возможно, помог ему не просто какой-то случайный незнакомец. После произошедших недавно событий этот небольшой домик с шумящими под окнами волнами кажется неуместным кусочком умиротворения. Косые солнечные лучи восхода ласкают бледное от потери крови и усталости лицо, и Сичэнь на несколько мгновений прикрывает глаза в попытке сконцентрироваться. Взять себя в руки и решить, что делать. Итак, ему нужно отыскать своего спасителя, поблагодарить и выдвигаться в обратный путь. Напасть после подписания мирного соглашения – очень в духе людей. Мечты о спокойной жизни снова оказались разрушенными. Сичэнь должен предупредить старейшин и успокоить брата, который наверняка видел, как его подстрелили. Попытка отвлечь нападавших и скрыться в облаках приближающейся с океана грозы не увенчалась успехом. Но он хотя бы смог на какое-то время увести их от спящего в глубокой ночи и оттого уязвимого клана. Лань Чжань думает, что Сичэнь мертв. Как и дядя. Ему обязательно нужно добраться до них как можно быстрее. Уверенный в принятом решении, Сичэнь хочет было для начала встать, но, стоит ему только приподняться с постели, как окружающий мир резко тускнеет по бокам, а во рту появляется отвратительный металлический привкус. В голову словно заливают чугун, настолько она становится тяжелой и горячей. Приступ тошноты подкатывает к горлу. – Ну-ну, резвый какой, – раздается неожиданно голос со стороны двери, пока Сичэнь, откинувшись обратно на спину, ждет возвращения красок в посеревший от головокружения мир, – неделю валялся овощем и теперь хочешь сразу на подвиги? Не получится, птенчик. Голос явно мужской и определенно чем-то недовольный. Повернув голову вбок, Сичэнь открывает глаза и видит, как человек в темных одеждах по-хозяйски ставит на небольшой покосившийся столик какую-то посудину. Наливает из неё что-то жидкое в плошку и направляется к кровати. Сичэнь сглатывает от мысли, что, скорее всего, ему это придется пить. Чувство тошноты так и не проходит. – Вы помогли мне? Его голос звучит настолько тихо, что Сичэнь уязвлено хмурится. Не может вот этот полузадушенный севший шепот исходить из его рта. Но так и есть, потому что устроившийся на низком табурете рядом мужчина отвечает лаконично: – Да. Пей, – Сичэнь тянется за чашей дрожащими руками и сразу же получает по ним легкий шлепок, – разольешь к чертям. – Я не-... Любые попытки возразить прерываются бесцеремонным жестом – мужчина просто пихает чашу к губам Сичэня, вынуждая сделать глоток. От неожиданности тот едва не давится, откашливаясь, и глиняный край даже отодвигается на пару секунд, давая передышку, но затем толкается к губам снова. Это какая-то похлебка, а не отвар, как ожидалось. Пересоленный жидкий суп с рыбным содержимым. Вкус, от которого проблема с чувством тошноты лучше не становится, но он все равно глотает, осознавая, что истощенному организму нужен хоть какой-то источник энергии. Только к концу этой своеобразной экзекуции до Сичэня доходит, что все это время второй ладонью человек поддерживал его сзади, приподнимая. Одной рукой взрослого нефилима, утяжеленного крыльями. Не напрягаясь. Он знает о людях достаточно, чтобы понимать – для обычного человека это не очень нормально. Подобная физическая сила течет либо в магических существах, либо в темных колдунах, забравших чужую магию себе. Если его неожиданный спаситель из вторых, ничем хорошим для Сичэня это не кончится. Когда варево, наконец, заканчивается, и появляется возможность отдышаться, Сичэнь внимательно наблюдает за действиями незнакомца. Как тот отставляет плошку в сторону и тянется к повязкам на крыле. Разматывает и со знанием дела рассматривает открывшуюся тяжелую рану. Чуть двинув крылом в неосознанном желании уйти от чужих касаний, Сичэнь тут же застывает от волны вскипевшей внутри боли. В попытке сдержать стон он закусывает сильно губу и задерживает дыхание. Как же жалко, должно быть, это выглядит со стороны – Больно? – неожиданно участливо и совсем не фальшиво вдруг спрашивает незнакомец на контрасте со своим бесцеремонным до этого поведением, и щелкает пальцами, зажигая между ними магию. – Сейчас станет легче, потерпи. Небольшой поток полупрозрачной магии перетекает по его пальцам и обвивает сильное запястье искорками, похожими на капли воды. Она холодная, почти ледяная, когда касается крыла, и рана медленно принимается неметь. Боль затухает словно огонь разведенного костра, попавший под ливень. За всю свою жизнь Сичэнь видел магию водных народов лишь несколько раз и никогда не чувствовал её на себе. Союзники-русалы всегда сражались с людьми отдельным от остального сопротивления куском – в океане. Там, куда остальные магические расы не лезут. Вода слишком сложная и тяжелая стихия, подчиняющаяся не каждому. Чтобы освоить её, приходится овладевать многочисленными техниками и особенным древним языком сирен. – Ты русал? Это наверняка невежливо – вот так задавать подобные вопросы в лоб, но Сичэнь слишком устал для соблюдения приличий. К тому же, его новый знакомый не особо следует этикету. – А ты наблюдательный, птенчик, – скептическим тоном с затаенным на глубине смешком, – я случайно заметил тебя уже на глубине. Не думал, что ты выживешь. Нефилимы и их крылья, сплошная морока. Сичэнь хмурится и прикрывает глаза, чувствуя, как накатывает все тяжелее на веки слабость. Он в сознании совсем немного, а ощущает себя так, словно летел без отдыха несколько часов против ветра. Эхом в голове звучит сказанная странным тоном последняя фраза. “Нефилимы и их крылья” Да, это действительно сплошная морока. Поэтому люди целятся им не в сердце или другие части тела. Всегда – только в крылья. В них вся магия нефилимов и смысл жизни. Лишившиеся крыльев становятся людьми, так что большинство выбирают вместо подобной участи смерть. Падая в холодную темную пучину океана с большой высоты, Сичэнь в какой-то мере даже был благодарен – это был бы быстрый конец без особых мучений. Но почему русал притащил его на сушу? Насколько Сичэнь знает, водный народ при должных тренировках и достаточном магическом резерве может принимать человеческую форму. Но только каждый шаг на суше им стоит серьезных мучений. Он хочет спросить об этом и многом другом, но на деле с его губ срывается только неразборчивое бормотание. Сон, утяжеленный отсутствием боли, забирает в свои объятия. Сверху слышится короткое и тихое: – Отдыхай. И снова холодная рука на лбу. Только в этот раз от нее не хочется отодвигаться. Едва различимо слышится следом какой-то странный звук, похожий на мотив колыбельной, что матери напевают малышам. Раздается он настолько тихо и будто бы издалека, что Сичэнь принимает его за начинающийся сон.

***

Его неожиданного и случайного спасителя зовут Цзян Чэн. И он – самое странное и противоречивое существо из всех, кого Сичэнь в своей жизни встречал (а его лучший друг, на минуточку, кентавр). Цзян Чэн не любит отвечать на вопросы, но при этом не прочь сыпать на собеседника случайными каламбурами и недовольством. Он может весьма нелестно отзываться о нефилимах, но ни в одном чужом жесте непосредственно к себе Сичэнь ни разу не замечает грубости. Напротив, русал всегда касается крыла осторожно, предварительно обезболив рану. Будто бы прекрасно знает, насколько эта часть тела у нефилимов чувствительна. В легендах и слухах говорится, что русалы – одни из самых замкнутых народов мира. Слишком их культура не похожа на все наземные цивилизации, и потому многие их секреты охраняются ревностно и строго. Русалам тяжело говорить на общем языке, а песни на их древнем наречии настолько сложны, что другие не смогли бы распознать в них даже слова. Вложив в эти напевы магию, русалы способны лечить. Конечно, для Сичэня это все было лишь слухами, пока он не познакомился с одним из представителей водного народа близко. И то, что в первый раз он принял за странную мелодию из сна, оказалось той самой исцеляющей песней. Просто поет её Цзян Чэн лишь когда думает, что Сичэнь спит. Однажды нефилим пытается притвориться спящим, чтобы послушать как следует. И чувствует через пару секунд несильный шлепок по лбу. – Думаешь, я тупой и не замечу, что ты притворяешься? Сичэнь шумно выдыхает и открывает глаза, натыкаясь на упрек в чужом взгляде. Приподняв ладонь, чтобы почесать лоб, Сичэнь отвечает, действительно раскаиваясь: – Прости. Я просто хотел послушать. – Зачем? – Цзян Чэн хмурится, выглядя особенно бледным в закатных лучах солнца. После дня на суше ему к вечеру обычно становится тяжелее проговаривать слова и ходить, поэтому фразы его звучат странно расплывчато и с сильным акцентом. – Ты все равно ничего не поймешь. Сичэнь пожимает плечами, рассматривая русала снизу-вверх. Приходит в голову неожиданно вопрос, а как выглядит Цзян Чэн в истинной форме. Наверняка сильным и прекрасным, лишенным оков и формальности человеческого облика. Что за странные мысли? Крыло ноет и болит, не получившее дозу своего привычного обезболивающего. Моргнув, Сичэнь отвечает честно: – Не пойму. Но это красиво. Русал замолкает на несколько долгих секунд, сверля собеседника взглядом. Он выглядит уставшим, ему наверняка хочется в воду, чтобы набраться сил. А тут какой-то поганый нефилим, на которого и так тратится много сил и времени, вздумал устраивать капризы. Сичэнь поймет, если русал сейчас просто встанет и уйдет, оставив его с болью наедине. Но вместо этого Цзян Чэн вдруг протягивает ладонь и тыкает пальцем в чужой теплый лоб. – Если птенчик заткнется и закроет глаза, будет ему песня. Сичэнь так резво прикрывает веки, что это выглядит, должно быть, комично. Губы сами разъезжаются в предвкушающей улыбке, которую он не может убрать с лица. Цзян Чэн сверху хмыкает позабавленно. Палец его исчезает с чужого лба, чудится на мгновение прохладный призрак прикосновения в уголке губ, после чего начинается песня. Это очень странно. Тяжело описать словами то, что само по себе этих слов не имеет. Песня дарит ощущение спокойствия. Заглушает боль. И звучит как самое прекрасное, что Сичэнь в своей жизни когда-либо слышал. Она дарит сонливость, наваливается сверху предвкушением хорошего сна. Сичэнь не замечает, как на самом деле засыпает, не ощущая редких прикосновений к волосам и белым перьям. На утро Цзян Чэн снова много хмурится, сыплет сарказмом без разбору и пару раз дает Сичэню легкие подзатыльники за физическое перенапряжение. Русал приносит свежую воду, все тот же отвратительный суп, а однажды – чистую одежду. Сичэнь без понятия, откуда это берется на изолированном от всех острове. Все попытки поговорить на эту тему не венчаются успехом. Выздоровление идет не так быстро, как хотелось бы. На крыльях все заживает медленнее и мучительнее. Сичэнь не сможет летать, пока все не придет в норму окончательно, иначе травма усугубится. Но и отправить весточку родным он не может тоже – Цзян Чэн отказывается покидать территорию, которую ему доверила семья для охраны и оберега от темной нечисти и браконьеров. Сичэнь видит в чужих глазах отблески упрямого отказа и больше не настаивает. Просить сверх сделанного русалом было бы свинством. Цзян Чэн уплывает в океан каждую ночь. И, как бы Сичэнь ни караулил его с утра, увидеть истинную форму русала не выходит. Цзян Чэн появляется у домика всегда на ногах. По лицу его и не скажешь, что каждый шаг дарит боль от десятка колотых ран по стопам. Темные волосы влажные, на шее – тонкие белесые линии, оставшиеся от жабр. Единственный след принадлежности к другой расе, что доказывает высокий уровень его магического мастерства. Сичэнь отчего-то засматривается на эти линии. И на резкий росчерк тонких губ чужого лица тоже. Ох, черт. Это не к добру. – Мой брат прилетает ко мне каждый месяц, – говорит в один из дней Цзян Чэн совершенно неожиданно, – ты можешь попросить его передать что-нибудь своим. Они как раз совершают свой привычный ритуал – Сичэнь сидит на кровати, пока Цзян Чэн возится с его крылом. Рана затянулась и уже не выглядит такой страшной, как в первые дни. До полного восстановления еще требуется время, но пролететь немного уже можно попытаться. От сказанного русалом внутри Сичэня рождается удивление напополам с радостью. Улыбка тут же появляется на губах. Брат?.. Так вот, откуда обширные познания в лечении нефилимов. Сичэнь давно уже заметил, что домик рассчитан явно на крылья: большое расстояние между мебелью, широкая кровать и дверной проем, стулья без спинок. Скорее всего, брат-нефилим Цзян Чэна останавливается здесь, когда прилетает погостить. Сичэнь сможет связаться с семьей. От этой мысли даже дышать становится легче. Выдохнув, он проговаривает благодарно и тихо: – Спасибо. – Не торопись благодарить, птенчик, – фыркает Цзян Чэн, – он та еще заноза в заднице, тебе не понравится. Что ж, в какой-то мере, Цзян Чэн оказывается прав. Вэй Ин громкий, подвижный и яркий настолько, что рябит в глазах. Но он обещает доставить послание в Облачные глубины, и для Сичэня это самое важное. Хотя смотреть на взаимодействие двух братьев тоже интересно. Напускное недовольство Цзян Чэна присутствием Вэй Ина выглядит насквозь фальшивым. Наблюдая за удаляющейся чернокрылой фигурой, Сичэнь тоскливо думает о временах, когда они с братом только-только учились летать. Остается надеяться, что Лань Чжань и клан в порядке.

***

Шторм выглядит и звучит губительным. Огромные волны разбиваются о берег со звучным грохотом. Молнии рождаются в тяжелых тучах вспышками, озаряя бушующую стихию. Проснувшийся от грома Сичэнь может только стоять на берегу, ощущая на лице сильные порывы ветра и тотальную беспомощность. Он не знает, как русалы переживают подобное. Для них это нормально? Может ли русалка погибнуть в шторм так же, как нефилим разбиться о скалы в ураган? Боги, Сичэнь надеется, что нет. Когда ноги немеют, он опускается на холодный берег, не в силах оторвать взгляд от океана. Ему больно от одной только мысли о том, что Цзян Чэн сейчас где-то там, в этой бешеной пучине и водовороте. Он ведь всегда уплывает ночью. Ветер бросает песок горстями прямо в лицо, но Сичэню плевать. Он не может уйти в безопасность дома с крепкими стенами, пока Цзян Чэн где-то там. Поэтому он остается на месте. Смотрит на шторм, затем – на затихающие постепенно волны и унимающуюся грозу. К моменту, когда яркий бок солнца появляется на горизонте, океан почти успокаивается. Волны мерно накатывают на берег, словно и не было несколько часов назад губительного шторма. Половинка небесного светила. Большая часть. Целый огненный шарик. Солнце все поднимается и поднимается. А Цзян Чэна нигде не видно. Огромные белые крылья подрагивают от волнения и тревоги. Он ведь не может. После всего… Сичэнь даже не сказал ему. Не успел осознать. Все не может закончиться так. Это несправедливо. Когда время переваливает за полдень, Сичэнь решает перестать сидеть на одном месте в надежде, что Цзян Чэн просто задержался где-то. Не думать том, что Цзян Чэн не придет больше никогда, он не может. Но задавить эти мысли внутри все же выходит, пусть и с огромным усилием. Идти вдоль берега кажется довольно здравой идеей. По крайне мере, это лучше, чем бездействие. “И на что ты надеешься?”, звучит в голове отчаянно и зло, “что он будет лежать где-нибудь как выброшенный на берег дельфин?” Сичэнь говорит голосу заткнуться и продолжает идти. Это несправедливо и обидно. То, что Цзян Чэн спас его и выходил, а Сичэнь не может ему помочь, находясь совсем рядом. Нефилимы не умеют плавать – крылья не приспособлены к воде и тянут на дно. Постепенно песчаный берег сменяется каменистым. Солнце припекает сверху возрастающим жаром. Он идет около часа, когда вдруг замечает вдалеке плетущийся навстречу силуэт. Поначалу глазам трудно поверить, настолько это похоже на мираж, галлюцинацию. На желаемое, что мозг выдает за реальность. Но вот фигура впереди делает неуверенный шаг, затем еще один, и Сичэнь срывается на бег так быстро, как, должно быть, в жизни не бегал никогда. Голова Цзян Чэна опущена, волосы в полном беспорядке, набитые засохшим песком, кусочками тины и ила. Плечи сутулятся так сильно, что складывается впечатление, будто бы он стал меньше ростом. Дальше Сичэнь рассмотреть не успевает, потому что, не удержавшись, налетает с объятиями. Крылья совершенно инстинктивно оборачиваются вокруг них защитным куполом – жест, которым нефилимы защищают семью и возлюбленных. – Цзян Чэн, – сипло и испуганно, сжимая чужие холодные плечи, – эй, ты в порядке? Немного отстранившись, Сичэнь обхватывает чужое лицо, чтобы приподнять его и взглянуть в глаза. Бледная кожа, синеватые губы и замученный, уставший взгляд светлых глаз. В вырезе не до конца застегнутой рубашки на коже груди виднеются синие гематомы. Будто волны действительно ударяли русала о каменистые скалы берега или дна. Сичэнь жмурится в желании помочь, излечить, но Цзян Чэн, моргнув от неожиданности телесного контакта, отвечает ровно: – Нормально. Подняв руки, он выпутывается из объятий и делает еще один шаг. Как в таком состоянии Цзян Чэн вообще смог сменить форму, остается загадкой. Должно быть, на чистом упрямстве. – Я видел шторм, – проговаривает Сичэнь, сжимая кулаки в желании снова укутать своенравного русала в безопасный кокон своих крыльев, укрыть ими от всего мира, согреть и вылечить, – какое нормально? – В океане такое случается. Пожав плечами, Цзян Чэн продолжает идти, чуть пошатываясь. Он выглядит настолько неживым и пустым на контрасте со своим обычным поведением, что у Сичэня от волнения что-то подрагивает и царапается внутри. – Почему ты не в истинной форме? Так раны заживут быстрее. Остановившись, русал вдруг шумно выдыхает. Оборачивается, смотрит на недоуменного Сичэня, и отвечает просто и тихо: – Я шел к тебе. – Ты мог приплыть к дому, – не понимает Сичэнь, – от воды до крыльца несколько метров, я бы увидел тебя. Цзян Чэн отводит взгляд. Хмурится, качает отрицательно головой. Выдыхает едва слышно: – Не мог. И снова начинает идти. Делает неуверенный шаг и оступается на втором, болезненно зажмурившись. В таком состоянии боль от ног, должно быть, просто невыносимая. Сичэнь успевает подхватить его под плечи до того, как Цзян Чэн упал бы на твердые камни. Кожа под руками холодная, под прикрытыми глазами темные-темные круги. Сичэнь приобнимает его, укладывая головой на свое плечо, и будто бы в попытке согреть прикрывает крылом. Решение приходит в голову быстро. – Тебе нужно в воду. – Нет! Сичэнь замирает на полпути к океану от этого тона. Приветливые волны лижут берег, почти доставая до ног. Доносится запах соли и свежести, ветер треплет выпавшие из хвоста пряди волос. – Нельзя, чтобы кто-то видел твою истинную форму? – не понимает Сичэнь. – Я закрою глаза, отвернусь, уйду. Я все сделаю, только скажи, как помочь тебе. Цзян Чэн замирает в его руках. Дыхание русала становится все более поверхностным и частым. Наверное, так у водного народа выглядит лихорадка? Они холодеют и становятся бледными до синевы? Сичэнь без понятия, он просто хочет, чтобы Цзян Чэну стало лучше. Все инстинкты внутри твердят забрать пару с собой в безопасное место, чтобы согреть там и влить свою магию, но Сичэнь затыкает их. Методы лечения нефилимов здесь не помогут. А за все время, проведенное рядом, Сичэнь не удосужился узнать, чем можно помочь болеющим русалам. Знает только про воду и все. Когда ответа так и не звучит, Сичэнь добавляет ломким голосом: – Цзян Чэн, пожалуйста. Я полдня думал, что ты мертв. Трудно говорить это вслух, но, по крайней мере, прозвучавшее откровение заставляет Цзян Чэна немного ожить. Он удивленно вскидывает голову, чтобы посмотреть на Сичэня расширенными зрачками. В обычно серой светлой радужке странными разводами проявляются темные крапинки. Черта истинного облика? – Ты испугался меня. – Проговаривает тихо Цзян Чэн, опустив снова лицо. Он все еще едва стоит на ногах, подрагивающими руками вцепившись в рубашку Сичэня для большей устойчивости. – Тогда, в первый раз в пещере. Я становлюсь человеком поэтому. Чтобы ты меня не боялся. Сичэнь моргает раз, второй, не в силах переварить услышанное сразу. Боги. Он серьезно? Сичэнь даже не помнит нормально то первое пробуждение. Если он и испугался чего-то, то только неожиданной темноты и боли. А этот идиот надумал себе что-то самостоятельно и из-за этого ни разу не показался Сичэню в истинном облике? И даже сейчас, испытывая боль, отказывается заглушить её водой из-за Сичэня? Отлично. Сичэнь влюбился в ненормального. Не в силах подобрать правильные слова, Сичэнь шумно выдыхает и делает широкий шаг в сторону воды. В голове вертится несколько ругательств, которые были услышаны от самого Цзян Чэна, но он решает не использовать их сейчас. Этим можно заняться позже. На данный момент важнее совершенно другое. Вода прохладная, мелкие камушки царапают кожу ног. Одежда мокнет и липнет к телу, но Сичэню плевать. Через несколько секунд он узнает, что хвост Цзян Чэна блестящий и сильный, с фиолетовыми бликами до черноты. Через несколько часов ощутит, что губы Цзян Чэна – соленые и холодные, прижимающиеся ко рту несмело, но отчаянно.