1 глава

Моя жизнь началась восьмого апреля 1959 года. В тот день я покинул свое жилище непривычно рано, в шесть часов вечера. Стоит отметить, я очень любил свою тогдашнюю квартиру. Такой меблирашки в Ист-Энде я еще не встречал: сплошное удовольствие после всех мытарств найти наконец жилье с приличной ванной комнатой. Комнату мне снимал Бенджамин и приходил в гости по пятничным вечерам, когда его жена посещала книжный клуб. Помимо развлечения престарелых джентльменов, у меня было и основное занятие: я работал пианистом в пабе на Бетнал-грин. Вообще на том этапе жизни я устроился очень даже неплохо. Но человеку ведь всегда мало, так? Единственной проблемой моего жилья была семья со второго этажа. По вечерам субботы Уоттерсоны всегда смотрели телевизор с домовладелицей. Глава семейства, Фрэнк, меня на дух не переносил за то, что своим существованием я позорю мужскую честь и достоинство. Он бесился, что в девятнадцать лет я зарабатываю легкие деньги и сплю до вечера, в то время как он пашет на заводе и не может даже купить кроватку ребенку. Я знал, что когда-нибудь я приду под утро, а все мои пожитки свалены у подъезда. И никто из соседей не встанет на мою сторону. Они не такие агрессивные, как Фрэнк, но в целом разделяли его позицию. Я вышел на улицу, аккуратно придержав тяжелую дверь, и трусцой пробежал к остановке двухэтажного автобуса. Темнело. Под сводами викторианских готических зданий сквозь смог проступал свет от фонарей, рекламных баннеров и вывесок бистро. И дня не проходило, чтобы я не поблагодарил бога за то, что живу теперь в Лондоне. Моя благость распространялась как на носителей котелков, цилиндров, так платков или кепи, важно ступающих, отстукивающих каждый шаг длинными острыми зонтами или несущихся на велосипеде. А мой родной Йоркшир пусть хоть поглотят десятки взрывов угольных шахт и задавят копытами овцы. Я и слезы бы не проронил. Ну может за маму, да и то чуть-чуть; она сама денно и нощно жаловалась, что к ней все никак не заглянет долгожданная смерть. Я шел на вечеринку в доме Николь Манн в районе Пимлико и опаздывал как минимум на полтора часа. Кругом – дома XIX века, элитные рестораны и классические рестораны. Где-то там торчит Британская галерея Тейт. Николь думала, что держит салон, как Гертруда Стайн. Я ни за что не смог бы разбить ей сердце правдой. Но она действительно очень старалась: ее интерес к людям был просто поразителен. Она не переставая молола языком. Заводила друзей везде – в очереди в банк, на рынке или в галерее. Будь человек хоть трижды злюка или ханжа – она находила нужные вопросы. Так уж получалось магическим образом, что почти каждый попавшийся на ее пути работник конторы или хозяйственного магазина на деле оказывался поэтом в душе. Разговорами дело не заканчивалось. Николь то и дело записывала чьи-то номера, передавала визитные карточки, а потом, не стесняясь, звонила, возобновляла знакомства, приглашала на вечеринки и сводила людей. Мир тесен, говорила она, связи важны. Но в тот день, если верить ей, Николь заполучила в свои сети не просто конферансье, клоуна на детских праздниках или начинающего писателя, подрабатывающего в морге. А человека, который действительно мог мне помочь. Я зашел в прихожую. В квартире Николь царил стиль модернизм. Дизайн вдохновлялся Бразилией, поэтому доминировали коричневые, оранжевые, красные цвета, панели из тика, прямые линии без лишних финтифлюшек, картины с размытыми пятнами. Николь подлетела из-за угла, чтобы обнять. У нее подвижная мимика, из-за чего ее лоб, даже в спокойном состоянии, прорезают явные полоски морщин. Невозможно понять, сколько ей лет на самом деле. - Ты моя старушка, - сказал я ей. - Знаешь, если бы ты опоздал еще на полчаса, ты и сам бы так заморщинился и пожух, что точно не заинтересовал бы джентльмена из Америки. Она кивнула головой в угол гостиной. Музыка, шум, суета. В центре комнаты хороводом стояли белозубые студенты и их подружки с летящими юбками. Одинокие эстеты с бокалами кьянти изучали книжные полки. Подражатели дзен-буддистов сидели на балконе по-турецки, передавая из рук в руки укулеле. Я так и не мог разглядеть того, о ком она говорила. - Садись за рояль. Он уже дважды порывался уйти. Николь ушла снимать пластинку с граммофона, а я сел за рояль. Раздался крик, полный искреннего ужаса: «У них закончилось шампанское!». Возможно, никто и не заметит перемены в музыкальном сопровождении. Когда-нибудь настанет день, когда все в зале разом заткнутся, заслышав, что сам Кристофер Краузе будет исполнять для них новое произведение. Но нужно ценить то, что имеешь. Тут, посреди пьяного гвалта, в квартире подруги в Пимлико, после бурно проведенной ночи, – тут тоже нормально. Таким, как я, лучше не заигрываться с гордыней. Мне хватит и одного слушателя. Один ведь точно найдется. Я кинул взгляд в толпу, в надежде понять, кто из них – важный гость, о котором говорила Николь. Если бы кто-то принял мою ставку, я указал бы на самого высокого из них. По нему сразу было видно, что он не рад был находиться в квартире Николь. Лицо у него чуть раздраженное, покрытое морщинами и вмятинками. Я поднял руки над клавишами и начал игру. Это была простая мелодия. Про здесь и сейчас. Про эту квартиру, где я, простой деревенский мальчишка, впервые ощутил себя на своем месте. Про ванную комнату, по размерам напоминавшую чулан; про груды сувениров из Африки на каминной полке; и мышек, живущих под холодным полом. И про саму Николь; таких женщин я еще не встречал. Вечно одна, но не одинока. Про уроки взрослой жизни, которые она мне когда-то преподнесла. Так звучало мое сердце прямо сейчас. А потом все закончилось. Гости совсем расшумелись. Благостное чувство, едва коснувшееся моего плеча, теперь валялось в ногах, растоптанное и оплеванное. Я встал из-за рояля. Николь делала знаки: играй еще. Я подошел к бару. Как из-под земли вырос типчик с блестящими от масла усами. - Вам налить? Я кивнул. Он протянул мне заготовленный стакан. Кажется, он намешал туда все напитки мира. Я поморщился, но выпил жидкость до дна. - Кристофер. Я обернулся. Позади меня стояла Николь с тем самым высоким раздраженным гостем. Усатый тип исчез так же благополучно, как и появился. - Кристофер, конечно же, ты слышал про данного господина. Виктор Карр. Продюсер. Он приехал из Нью-Йорка. Помогает мне организовывать выставку Трансатлантического искусства. Не слышал никогда, да и продюсером в наши дни кто угодно может называться. Мы пожали друг другу руки. - Расскажи, что ты обычно пишешь? – спрашивает он. - Музыку для кабаре. - Разве это музыка для кабаре? Сплошной минор! - Ну, это такая музыка для сильных попоек. Кто-то под нее будет танцевать, а кто-то реветь в три ручья. Таково мое творческое кредо. Тут встряла Николь: - Его мать алкоголичка. Оттуда и эти фантазии. Тяжелое детство у нашего Кристофера, но он молодчага, работает, не дает тяжелым воспоминаниям утащить его на дно. Я видел, что Виктору Карру некомфортно от резкого потока личной информации. В попытке вырваться из пут конфуза, он, пообещав вернуться, позволил потоку гостей снести себя в сторону, в гущу другого разговора. Я повернулся к Николь: - Кто тебя тянул за язык? - Ничего себе тон. Я тут ему помочь пытаюсь. Что не так? Я думала вы с Мирой правдорубы. Ты только и делаешь, что жалуешься на ее пьянки, даже в ее присутствии, а она и не отрицает. - Да, но всему свое время и место. Выглядело так, будто ты пытаешься развести его на жалость. Дешевый прием. - Неужели? А он купился. И большинство купилось бы, и ты эти приемчики прекрасно знаешь, так что, пожалуйста, убери выражение оскорбленной невинности с лица. - Но мы же сейчас не в притоне. Мы обсуждали мою игру. Она поджала губы. Что мне в ней нравится, так это что она умеет признать неправоту. - Пожалуй. Прости. Кстати, - продолжила она другим тоном. – Ты принес мне то, что обещал? - Я отдам тебе процент, когда сведешь меня с ним, - я кивнул в сторону Виктора Карра. Теперь с ним пытался заговорить уже знакомый мне тип с жирными усами. - Ой, не делай из меня сутенершу. Я прошу тебя как друга, и ради тебя же прошу. Посмотри на потолок. Известка сыпется прямо на рояль, а им пользуешься, вообще-то, в основном ты… - Ладно-ладно, - я потянулся за кошельком, достал несколько банкнот и вручил Николь. Мой карман срочно нуждался в пополнении. Я украдкой глянул на усача. Николь отметила мой взгляд. - На него не рассчитывай, он явно не при деньгах. Понятия вообще не имею, кто его сюда позвал. - Тогда я пойду. - Куда спешишь? Твой рабочий день еще не начался. - Посижу у Эйвери. Я хочу остаться в памяти этих людей автором одной-единственной идеальной симфонии. – я указал на толпу. – Людей, которые меня не слушали. - О, не сомневайся. – Николь улыбнулась, как чеширский кот. - Наш самый главный гость, наш господин из Америки, он тебя услышал. Я поняла все по его лицу. Все очевидно. Он у тебя на крючке.