2 глава

Моя мать, Мира Краузе, родилась в Вене, в еврейской семье университетского лектора. Бабушка умерла, когда мама была ребенком. Отец женился на женщине всего на несколько лет старше Миры по имени Эстер, и та нарожала ему кучу детей. В начале 30-х годов по понятным причинам семья Краузе переехала из Вены в Саут-Йоркшир, Англия. Отец получил должность в Шеффилдском университете. Он часто болел и не отличался сильным характером. Власть находилась в руках Эстер, у которой с падчерицей были плохие отношения. Мира всю жизнь играла на фортепиано – как она сама говорила, весьма талантливо. В восемнадцать лет она поехала в Лидс, чтобы поступить в Школу Искусств. Ей это не удалось, но в толпе поступающих она заметила персону, в будущем сыгравшую важную роль для нашего нарратива. Эту девушку звали Николь Манн, тоже из еврейской семьи. Они подружились. Это была непростая дружба, ведь моя мать в целом людей не любила, и к Николь в частности имела немало претензий. Но их дружба протянулась сквозь года и в свое время стала фундаментом моей карьеры. Мира не захотела возвращаться домой. Она осталась в Лидсе, где работала швеей в ателье. В свободные вечера они с Николь пили и ходили «в гости» к молодым людям. Что я имею в виду под «гостями»: если вы – молодой джентльмен в Лидсе в тридцатых годах, вы наверняка знаете особый тип девушек – нет, они вовсе не проститутки; но, если у вас намечается праздник, они придут, чтобы много пить за ваш счет, шутить и смеяться, и, при удачном раскладе, пойдут с вами в постель. Если наутро вы дадите им немного денег на кофе, булочку и капроновые чулки – они не будут отпираться. Такими девушками были Мира и Николь. Николь говорила так: “Твоя мать не была красивой, с английским языком боролась отчаянно, и даже не пыталась казаться милой. Но определенную популярность среди молодых людей имела. Возможно, она напоминала им их немецких гувернанток”. Когда мама напивалась и рассказывала про то время, становилось понятно, что вечера в Лидсе были «бесконечно долгими и холодными», алкоголь «горьким», а мужчины «бесчеловечными». В тридцать девятом году в возрасте двадцати одного года моя мать забеременела. Тут мы доходим до той части истории, которая почему-то всех интересует. Кем был мой отец? Где он сейчас? Наверное, это важно. Я рос с клеймом безотцовщины. Наши соседи говорили, что я – результат неосмотрительности и распутства Миры. Мама говорила, дело было в чем-то ином. Мире было одиноко в Лидсе. Она почти не была связана теплой эмоциональной связью. Она жила в мире без любви. И она решила родить человека, который, по крайней мере на первое время, будет рядом, будет зависеть от нее и видеть в ней целый мир. Не знаю, как было дело на самом деле. Если это был именно осознанный выбор, то это был совершенно дурацкий выбор. По крайней мере, для него не было времени и места. Ведь началась война. Рожать Мира поехала к семье в Шеффилд, чтобы ей помогли заботиться о ребенке. От пневмонии умер дед. Шеффилд бомбардировали. Эстер с детьми уехала; мама больше не поддерживала с ними связь. Насколько мне известно, в конечном счете Эстер обосновалась в Штатах. Мира была уверена, что не переживет войну. Она просто хотела забиться подальше, дать хотя бы минимальную фору себе и мне. Поскольку Мира была матерью с младенцем, ее эвакуировали в Мирфилд, Западный Йоркшир, где она вскоре устроилась работать на текстильную фабрику за ткацкий станок. Название нового пристанища было созвучно с ее именем собственным. Возможно, это был знак? Я так и вырос в Мирфилде. После окончания войны мама не стала возвращаться в Шеффилд или Лидс. Она уже вступила в битву с городом и проиграла. Ее разгромило чувство неприкаянности и одиночества в месте, где люди, казалось, только и делали, что веселились, влюблялись и зарабатывали большие деньги. Она не романтизировала деревню, ибо романтизировать она ничего не могла в принципе; но она сказала себе, что тишь да гладь йоркширского поселка - это то, что нужно ей и ее сыну. Тут она прогадала. Последнее место, где можно спрятаться, скрыть свою выпирающую индивидуальность и инаковость, так это маленький городок. Достаточно сказать, что на протяжении всего моего знакомства с жителями нас иначе, чем “евреи”, просто не называли. Наш городок – не на что смотреть, некуда бежать. Есть канал, где можно утопиться, зеленые поля, где можно прокричаться, церковь святой Мэри, где не примут ваши исповеди. Мы жили в двухквартирном доме на Норман-драйв. Тесный, с двумя спальнями и с тонкими стенами – особенно это касалось ванной комнаты. Мама поддерживала в доме стерильность, никакой декоративной ерунды, которая могла бы отличить наш дом от тысяч похожих. Только три элемента отражали интересы семьи Краузе: пианино, занимавшее треть гостиной; бутылки из-под пива и джина, которые появлялись вечером и исчезали наутро; и стопки грамм-пластинок. Пластинки крутились постоянно – невыносимо громко, когда мама напивалась. И тогда она рассказывала что-то, без исторического контекста и скучной теории, о музыке, о людях, ее сотворивших, о порядке нот, задевающих кишки. Мама зарабатывала дополнительные гроши, обучая детей соседей игре на пианино. Она научила и меня. С ранних лет я сочинял мелодии. Насвистывал их, наигрывал одним пальцем на клавишах. Мои первые произведения были вариацией на тему той музыки, которая меня окружала – компиляция из популярных песен Ноэла Гея (уроженца Йоркшира), Ноэла Коварда, Дороти Сквайрс. Вместе с тем мы с матерью слушали и уважали Бенджамина Бриттена, Майкла Типпета, Ральфа Вон Уильямса, а также Моцарта и Вагнера. Меня привлекали грустные мелодии. Мелодии, сулившие загадку и убежище от реалий. И вместе с тем мелодии, которые хорошо запоминались и застревали в голове. В городе нас не любили. Дети семьи, заведовавшей в городе конторой похоронных услуг, однажды нарисовали свастику на двери нашего дома. Мира была злой, колючей, ни с кем не шла на контакт. Спустя все эти годы в Англии так и не научилась хорошо говорить по-английски. Отчасти ей действительно не давались языки. Но много тут было и демонстративно-показательного: не мой это язык, у меня есть свой, и менять его я не хочу и не буду. Дома и в общественных местах она часто переходила на идиш, и плевать, что смотрят, антисемиты некультурные. А все-таки как она умела нахамить! И это – худо-бедно связывая глаголы “быть-хотеть-иметь». Она умела найти болезненную точку человека и воткнуть туда иглу подлиннее. Многие ее стрелы не долетали до адресата, теряясь в дебрях грамматических ошибок. Иной раз скажет что-нибудь, никто не понял, даже я не пойму, а потом, много часов спустя, на меня вдруг находит озарение: так вот что она имела в виду, просто с идиша дословно перевела. Хоть звони человеку и объясняй, как и за что его помоями облили, а то негоже в неведении ходить. Если бы меня попросили назвать одно слово, описывающее мое детство, я сказал бы рев. Я проплакал все свои первые годы на этой земле, а потом плач превратился в приступы гнева с криками и проклятьями. Мама всегда была очень вспыльчива, особенно в том, что касалось детей, все эти плач и нытье, а я только и делал, что плакал и ныл. Сейчас бы сказали что-то вроде “проблемы по неврологической части, срочно к врачу”, но тогда дети росли, как сорная трава, больные и здоровые, счастливые и обреченные на страдание с самого рождения. В общем, так мы с мамой и жили, ее истерики накладывались на мои, и каждый раз, как это происходило, все равно что атомная бомба падала на Мирфилд. Крики, угрозы, полет пустых бутылок, рукоприкладство, и вот она уже выставляет на улицу и запирает дверь, а на улице холод, а я без пальто. А еще мама страдала от жуткой хандры. Она говорила, что не видит смысла жить. Что все мы – эволюционная ошибка, что наша юдоль – это порок и страдания, и так будет продолжаться, пока мы не возьмем друг друга за руки и не совершим массовый суицид. По ее словам, себя и всех остальных в нашей деревне (меня включительно) она еще не отравила чисто из трусости. Хотя попытки, будучи жутко пьяной, она предпринимала. Однажды я проснулся посреди ночи, почуяв запах газа. Мама открутила вертушку, и завалилась спать в ванной комнате. В другой раз мне пришлось вести ее в больницу, потому что люстра разбила ей голову. Она закинула на люстру веревку, даже толком не завязав ее в узел, повисла, чтобы проверить, выдержит ли люстра, ну и люстра, собственно, не выдержала. Я думаю, попыток такого рода было больше - просто не обо всех я знал. Она допивалась до скотского состояния, очевидно, говорила себе: сейчас или никогда, если я протрезвею хоть на чуть-чуть, потрохов у меня может уже не хватить. Но в глазах двоилось, ноги подкашивались, руки тряслись, так в итоге ничего и не получалось. Ни одна из попыток не доводила ее до пограничного состояния между тем светом и этим. Она ведь, по сути, не хотела умирать. Она не хотела жить. По сравнению с домом Миры, дом Николь Манн показался мне раем на земле. Мне было четырнадцать, когда я в летние каникулы поехал к ней в гости на две недели и злоупотребил ее гостеприимством почти на два месяца. Мама и Николь долгие годы поддерживали связь. Николь вышла замуж за преподавателя Королевского колледжа музыки, переехала в Лондон и тем самым играючи преодолела несколько ступенек социальной лестницы. Когда я приехал к ней, она была разведенной женщиной с квартирой в Пимлико и работой в музыкальной школе. У мамы появился новый мужчина, в его присутствии я вел себя как свинья, и она решила воспользоваться давним приглашением Николь и отправить меня к ней в Лондон. К тому же это был единственный вклад в мою музыкальную карьеру, который она могла себе позволить (Николь обещала обучить меня музыкально-композиторским премудростям.) С собой мама дала мне денег в конверте – на расходы, ну и чтобы поделиться с Николь. Она зарабатывала не так много и всегда была рада помощи. Я был очень возбужден. Мне казалось, что все в этом городе счастливы. Я гулял по улицам, заглядывал в витрины кафе, универмагов, отелей и думал, что их посетители только и делают, что смеются, наслаждаются жизнью, а потом идут домой и занимаются любовью. Николь в моем представлении тоже была частью этой счастливой лондонской элиты. К ней постоянно приходили гости. Я легко мог представить, что это и мои друзья. Николь любила болтать. Просто рта не закрывала. Когда я обращал на это внимание, она отвечала: -Милый мой, да разве от разговоров можно устать? А я вспоминал угрюмое молчание матери, ее ворчание «рот закрой, у меня от тебя мигрень». -Ну вообще ты прав, конечно, но люди - это так интересно! А когда тебе интересно, усталости не чувствуешь. Мы бесконечно говорили о музыке и моих возможностей в этой сфере. Я говорил ей: - Если честно, мне кажется, я слишком много копирую. Не то чтобы специально. Иногда мне на ум приходит мелодия, и потом я записываю ее, и объективно понимаю, что получилось здорово. Но, если разобраться поподробнее, то окажется, что это вариация уже существующей мелодии, или сразу нескольких. Но при этом - и тут уже вторая проблема - мне мало что нравится из существующих песен, ну так, чтобы прямо сильно нравится. И я понимаю, что это значит, что для меня нет ниши. Я не знаю, кто взял бы меня на работу, я не знаю, кто стал бы меня крутить по радио… - Этой, мой милый, не проблемы, а определение творческого процесса, каков он есть. Вначале – так точно. Да и потом… Мы просто будем работать, да? Один маленький шаг за раз. - Вы считаете, у меня есть шансы… заниматься этим… профессионально? Мама говорит, все композиторы из богатых семей, они учатся в академиях по десять лет, они знают столько, сколько мне и не снилось… - И это правда. К творцам требования действительно более завышенные, чем к исполнителям. Послушай меня, я скажу тебе одну прискорбную вещь. У тебя нет выбора - становиться композитором или нет. Музыка уже выбрала тебя в качестве проводника, и ей абсолютно плевать, как наше общество и наше время относится к твоему социальному классу, национальности, выбору твоего сердца, характеру, необходимости зарабатывать себе на жизнь и так далее и тому подобное. Это все твои проблемы. Ты их должен решать. Я должен был пробыть у нее две недели. Но, когда подошел час прощания, я просто не уехал. Не хотел возвращаться в Мирфилд. Мамины деньги, тем временем, закончились. Я брал взаймы у Николь, брал взаймы у ее друзей, зная, что не смогу расплатиться. Однажды, прогуливаясь вечером по Сохо, я получил предложение от пожилого типа в фетровой шляпе уединиться с ним в закоулке. Я тут же убежал. А потом вернулся к нему. Я мог за пять минут получить недельное содержание. Мужчины в Йоркшире жертвовали своими телами, вкалывая на шахтах и на фермах. Я знал, что работа в шахте не для меня. Но какова она – работа для меня? Куда мог устроиться я – молодой и без музыкального образования? Чем я таким мог заниматься, чтобы оставалось время и силы на музыку? Николь говорила, что моя забота – во что бы то ни стало поддерживать свою музыку. На какие жертвы ради этого я готов пойти?.. Мое счастье в Лондоне было не бесконечно. Приближалась школьная пора. Из Мирфилда за мной приехала мать. Приехала на два часа – нет бы остаться на подольше, чтобы хотя бы сходить на выступление филармонического оркестра. - Где мелкий засранец, - спросила мама, хлопая входной дверью. - И тебе здравствуй. – сказала Николь. – Что тебя задержало? Я думала, речь шла о двух неделях. - Что же ты не посадила его в поезд и не отправила домой? - Ребенка? В поезд? Одного? - Я тебя умоляю. Он писал мне, что вы слишком хорошо проводите время и ты не готова его отпускать. И оплатишь все издержки. - Мне он сказал, что ты больна и пока не готова принять его домой, но будешь выслать деньги на его дальнейшее проживание здесь. Я слышал, что мама приехала, но до упора отказывался выходить навстречу. А она и не то чтобы меня искала, пошла пить на кухню пить чай, или как у них обеих было заведено виски из чайных чашек. Я сидел на лестнице, просунув голову между стойками перил, и подслушивал их разговор. - Я рада, что он погостил, - раздался голос Николь с кухни. - Его приезд заставил меня обдумать некоторые вещи. А ведь он мог бы быть моим сыном, черт его побери. Я даже представляла его некоторым знакомым как своего сына, а они и покупались. Смотрели на него так подозрительно. Он все-таки темнее меня. Я вот все думала… Иметь ребенка, у которого есть талант. Который может создавать. В отличие от меня. Мама поняла, что это выпад и в ее сторону. - У тебя много других талантов, Ники, даже не думай об этом. У тебя есть твои деньги, твоя работа, твои друзья. Пришлось возвращаться в Мирфилд. Школу я бросил в пятнадцать лет. Сразу же после этого я хотел поехать в Лондон, но мама меня отговорила. И это был, наверное, первый раз, когда я ее послушал. Она попросила подождать хотя бы до семнадцати, чтобы танковые гусеницы реальной жизни оставили не слишком тяжелые травмы на моем теле. Я устроился работать в булочную в Лидсе. Иногда к нам наведывались мужчины, которые были заинтересованы далеко не в покупке булок. Мне было любопытно, куда наше общение может привести. Я был потрясен, как легко мне удавалось манипулировать ими. Они предлагали мне деньги, а деньги для моего будущего переезда в Лондон на тот момент были богом, которому я молился. Я же не был девчонкой, и меня не касались рассуждения о том, что тело нужно хранить и блюсти в чистоте. Никому не должно быть никакого дела, как я распоряжаюсь собой в свободное от работы время. Меня интересовали мужские тела с самого детства. И я знал каждое грязное слово, которое существовало для парней вроде меня. Я знал, что для таких, как я, не предусмотрено счастливого конца. Может, эти трепыхания в подсобной комнате – это самое близкое действо к любви, которое мне дано испытать? В конце концов, я должен быть благодарен, что я молод и привлекателен, что я являюсь объектом вожделения, потому что нет ничего более унизительного, чем умолять о человеческом тепле. Так или иначе, я начал зарабатывать. А мама никогда не спрашивала, откуда появились деньги. В семнадцать лет я переехал в Лондон. Началось странное время. Я сменил множество работ: мыл окна, водил грузовик, обслуживал туалеты, был подносчиком багажа в отеле. Какие-то места было найти легче, какие-то сложнее, но вылетал я оттуда неизменно, всегда с радостью, скоростью пробки от шампанского и с криками скандала. Такое отношение к работе, непозволительное для человека моего происхождения, становилось дурной привычкой и вызывало сочувствие окружающих. Мне хотелось барабанить по клавишам дни напролет, но так я бы не смог позволить себе кров и еду. У меня ведь даже рояля своего не было. Приходилось устраивать набеги на холлы отелей, да и Николь разрешала играть у нее дома, пока она была в школе. Короче, нужда хватала за горло, и я шел искать работу - работа, говорил я себе, должна содержать мою музыку. Но потом работа начинала мешать музыке, и я бросал ее, и мы возвращались на круги своя. Когда это снова происходило, Николь звала меня под разными предлогами на чашку чая и начинала промывать мозги. И я уходил с промытыми мозгами искать работу, и вскоре снова увольнялся. Николь больше всего расстраивало то, что я, по ее мнению, отклонился от курса, что я, вместо того, чтобы отправиться к звездам, решил по кривой дорожке спуститься прямо в преисподнюю. Она имела право злиться. Дважды она сама находила мне работу, в один из этих разов – даже в джазовом ансамбле. Даже в самых диких фантазиях выступать в прокуренных кабаках казалось мне пределом возможностей. Только парни оказались придурками, и музыку играли паршивую, так что мне оставалось делать? Себя уважать тоже надо. За пятнадцать минут с клиентом я мог заработать больше, чем за неделю постоянного труда на заводе. И это даже не смешно – как легко зарабатываются деньги, когда ты решаешь ступить на дорожку преступности. Чего только не происходило по ночам на Пикадилли-серкус. Мои друзья пили, ширялись и устраивали разборки. Однажды я видел убийство. Однако были и плюсы, по крайней мере в том, что я учился показывать себя с лучшей стороны и привлекать людей. Я всегда умел болтать и запудривать собеседнику мозги. Я считаю, что я умен и остер на язык. И я считаю, что в меру привлекателен и выгляжу “экзотично”. Черные волосы, чуть смуглая кожа, ярко-голубые глаза, мальчишеское тело. Сахарной красотой я не обладаю. Что-то есть во мне такое, что клиенты принимали за чудинку, изюминку, только им заметную. Главное – все время повторять: я успешнее других, я гениален, мне предназначена великая судьба, у меня нет страхов, меня не тянет прошлое, каждое утро он просыпаюсь и готов идти вперед. Я не думаю, я запрещаю себе думать о том, что происходит со мной почти каждую ночь. Нельзя останавливаться, зависать в положении жертвы. Слишком задумываться о том, что “они все такие”. Девять человек толкнут тебя в грязь, но нужно все равно подниматься, отряхиваться, протягивать руку, говорить: добрый вечер, меня зовут Кристофер. И десятый человек пожмет тебе руку и может даже пригласит тебя в гости. Виктор Карр, с которым я познакомился на вечере у Николь и был как раз этим десятым человеком. Забавно вспоминать, но тогда я почти что по собственному желанию упустил этот шанс. Я встретился с Николь в кафе, и выглядела она чудно: волосы собраны в пучок, серьги в виде больших колец. - Он сказал, что ему было интересно с тобой общаться. Сказал, что, окажись ты в Штатах, обязательно заходи к нему на чашку чая. В животе и груди было странное чувство пустоты. Помню, меня больше волновала сумка на коленях Николь. Она была такая большая и уродливая сумка цвета болота. Эта сумка… я не знал еще как, но ее существование можно было изложить на языке нот. - Значит, нет, - сказал я вяло, с трудом отрывая взгляд от сумки. -Не знаю, Кристофер. Он странный дядька. Но воспитанный. Думаю, заявись ты к нему в гости, он не станет выставлять тебя за дверь, а значит, в гости нужно идти. Не хочу, чтобы ты испытывал какое-то давление, но он самый большой человек, который попадался тебе на пути. Покупай билет и отправляйся в Штаты, и даже если с мистером Карром ничего не сложится, ты легко сможешь найти работу в другом месте. Это же Америка, не зря туда мигрируют толпами. Если так вдуматься, половина моих знакомых уже там, вторая половина – мечтает уехать. Возможностей куча. Можешь попробовать сняться в кино. - Да не болтай ерунды. - А что я сказала? У тебя милое личико. Ты умеешь им торговать. Вот и все. Нужно пользоваться шансами, которые тебе дает жизнь. Их у нее ограниченное количество. Мне вдруг захотелось пойти на попятный. Стоило ли оно того? Не пора ли мне перестать навязываться мужикам и попробовать достичь чего-то своим умом? - Не знаю. Ты считаешь, Нью-Йорк прямо намного лучше Лондона? Хорошая работа на дороге ни в какой стране не валяется. Я к тому, что на стройку я и в Лондоне могу устроиться, прямо хоть сейчас. Этот новый бар на Бетнал-грин, в котором я сейчас работаю… он ничего такой. Впервые такое чувствую. И от дома недалеко. Николь прекратила жевать, откинулась на спинку стула. - Ты что, издеваешься надо мной? - сказала она спокойно. Она всегда говорила спокойно, даже когда структура ее предложений подразумевала крик. - Струсил? Боишься… чего боишься? Крушения лайнера? Чужой страны? Успеха? - Да я не про то! Просто в кои-то веки у меня нормальные отношения с начальником. Я должен следовать репертуару, но после десяти, когда все посетители наклюкались, я уже могу играть все, что угодно, и даже свои произведения. И некоторым совсем накачанным мужикам нравится! И женщины, которые за ними заходят, тоже под впечатлением, я это вижу, а это все как раз и есть моя целевая аудитория. - И дальше что? Какое будущее? Ты помучаешься там с пару месяцев, расплюешься, как всегда, с бухгалтером или чьей-нибудь женой и окажешься на улице с голой задницей. Ну или нет, или ты проведешь там несколько лет, аккомпанируя дракам и звукам рвоты, пока не поймешь, что двигаться тебе некуда, а все шансы на хорошую жизнь ты проворонил. - А почему нельзя получать удовольствие просто там, где ты есть? Почему нужно обязательно все время бежать к какому-то светлому будущему? Почему нельзя просто сочинять свою музыку, играть свою музыку… - Да пожалуйста, только лучше это делать в Нью-Йорке, а не в занюханном кабаке на Бетнал-грин. Слушай, я будто бы вообще тебя не знаю. Я думала, ты акула, из тех, кто вцепится и не отпустит. А теперь оказывается, ты у нас искатель нирваны? - Счастья. - Ты слишком беден и близок к тому, чтобы попасть за решетку, для того, чтобы искать счастье. Ты понимаешь, что сейчас тебе нужны деньги? - Деньги да, деньги - это важно, - с этим я поспорить никак не мог. - Я гарантирую, что в Нью-Йорке ты сможешь заработать много денег. Гораздо больше, чем здесь! - Да, конечно, я за! Кто спорит? Я не спорю! Хорошо! -Отлично! Отлично! Ты поедешь в Нью-Йорк и оплатишь мне ремонт! -Что? Речь же шла только о трещине в потолке над пианино! -Ой да не будь ты жмотом. Это же Нью-Йорк! Николь плакала, когда провожала меня на пароход. Не помню, что испытывал я. Как и всегда, когда меня ожидало что-то болезненное и непривычное, я уходил в себя, закрывая для эмоций входы и выходы. С таким навыком гораздо проще жить эту непростую жизнь. А меня ждал Нью-Йорк и новые возможности.