3 глава

Я прибыл в Нью-Йорк 2 июля, прямо накануне дня независимости (было что-то в этом символическое, ведь и мне предстояло праздновать отделение от родной английской земли). Мне только-только исполнилось девятнадцать лет. Для передвижения я выбрал трансатлантический лайнер, хоть мне и советовали сесть, как все нормальные люди, на самолет. Перелетов я боялся, особенно над океаном. Этому страху способствовало увиденное мной когда-то падение самолета. Я был совсем ребенком, Англия воевала, и над нашим поселком пролетали истребители. Мама говорила, что это невозможно, что никто рядом с нами не терпел крушение, да и вообще не могу я помнить то, что я видел то трех лет. Так что скорее всего мое воспоминание было не реальным, а подсмотренным в каком-то кино. Считаю, что прав все-таки я, хоть и не уверен на сто процентов. Делать ставки на память вообще дело неблагодарное. Тот трансатлантический вояж стал последним в моей жизни. Все же между несколькими днями тошноты и несколькими часами страха перед смертью я выбираю страх. Я к тому времени прочитал несколько книг, посвященных летнему Нью-Йорку, и все они начинаются примерно одинаково: с описания потоков горячего воздуха и раскаленного тротуара. Так что позвольте мне продемонстрировать вам что-то новенькое: в день, когда я прибыл в Нью-Йорк, дождь лил не переставая. Так, наверное, льет в тропиках. Когда нечем дышать, и кажется, если втянешь поглубже воздух в ноздри, вместе с ним затянешь и унцию воды, а там и захлебнуться недолго. На мою эпоху уже не пришлись мытарства с Эллис Айленд, островом-пунктом приема иммигрантов в США. Хотя я все равно испытал все радости таможенных проволочек. Я боялся, что меня не пропустят. Я боялся, что этот шанс разобьется на моих глазах, что в последний момент его с мясом выдернет нерадивый офицер. Какое-то время спустя с Бруклина я увидел то, что должны были увидеть мои товарищи-иммигранты, перебиравшиеся в новый мир по воде: гребень из небоскребов. Я был под впечатлением. Но я уже знал, что скрывает эта картинка. А именно: красивый, но грязный и громкий город. Браунстоуны, высотки в викторианском стиле и арт-деко, бешеное движение автомобилей, сумасшедшие люди в поездах подземки, иллюминация, не дающая спать по ночам. Я этому городу не доверял. Город-вокзал. Город одиночек. Моя мама боялась для меня именно этого: что когда-то я попаду в место, где буду тотально одинок. Ее саму погубило одиночество. Но меня это не особенно страшило. Я с самого рождения чувствовал себя чужим. Я заселился в отель; чулан, а не комната, я даже удивился своему неприятию, в прошлом меня не то чтобы баловали королевскими апартаментами. Я много гулял – а что мне оставалось делать. Возвращаться в отель мне не хотелось, там было опаснее, чем на улице. Мои мысли тогда развивались по такому сценарию: как красиво, как высоко. Где мне достать деньги на такую жизнь. Я не мог не думать о деньгах, уж простите, я слишком близко был знаком с бедностью. От моей способности заработать зависело, выживу я или нет, так что мысль о деньгах пропитывала ядом мое первое впечатление. Немного я накопил, немного выслала мама, а еще какие-то варианты мне могла подкинуть встреча с Виктором Карром. Но я понимал, что надеяться на то, что он решит мои проблемы и не соскочит, попросту глупо. Как я уже говорил, официально меня в Америку не приглашали. Я мог сказать «принято» и навсегда забыть об этом разговоре и об этом человеке. А мог притвориться дурачком и сделать вид, что истолковал расплывчатую формулировку отказа как приглашение и тем самым заполучить возможность еще одной встречи. После нашей первой встречи Николь мне многое про него рассказала. Выяснилось, что Виктор Карр был театральным и художественным деятелем. Он организовывал выставки, приложил руку к созданию и перенесению на американскую сцену балетных и оперных постановок. Он читал лекции, писал искусствоведческие статьи. Он был англофилом и обожателем Старого Света. Но он ни за что бы не отказался от своей американскости – он был именно американским англофилом, и никаким другим. Отсюда и его, казалось бы, парадоксальная любовь к такому эстрадному виду искусства, как мюзикл. В мюзикле, как он полагал, воплощалось все, что свойственно американскому искусству. Это была его любимая тема лекции – как-то так она и называлась, “Мюзикл в США”, что-то такое. Виктор с большим удовольствием создавал мюзиклы – они у него получались яркие, сбалансированные впечатляющие, предсказуемые – созданные как по старому, лучшему и единственному в своем роде классическому учебнику. Он тщательно выпиливал свои бриллианты. Даже не мюзиклы скорее, а оперетты, с такой хореографией, вокальными партиями, декорациями, что мама не горюй. Семья Виктора Карра была богата. Уровень его связей, его покровителей, хороших друзей его семьи – занебесный. Но на Бродвее его не очень любили. Люди, которые там работали, – из грязи в князи, дельцы, делающие бизнес. Они его не понимали. Иди, мол, организовывай свои “Русские сезоны” в Париже, здесь ты нам не нужен. Они-то в большинстве своем вещи делали быстро, дешево, злободневно, ориентируясь на вкусы толпы. С Николь он познакомился, потому что она помогала ему организовывать фестиваль. Под фестивалем подразумевались выставка, лекции, аукцион, перетекающий в светский вечер и светскую ночную пьянку – сначала в Нью-Йорке, потом в Лондоне – посвященную трансатлантическому искусству, куда собирались британские эмигранты в США, американские эмигранты в Англии, профессора, всю жизнь изучавшие понятия “Старый Свет” и “Новый Свет”, фанаты Генри Джеймса, и просто граждане, желавшие укреплять и поддерживать дружбу двух стран в свете угрозы третьей мировой. Так Николь завела с ним знакомство и пригласила его на один из своих вечеров. В разговоре он мимоходом сказал, что помогает талантливым молодым людям из неблагополучных семей получать гранты для обучения в консерватории. Она решила, что попытка не пытка, и можно предложить мою кандидатуру. Потом мы встретились на ее званом ужине, про этот случай я уже рассказал. Я отправился в Нью-Йорк, и Николь постфактум позвонила Виктору и сообщила, что я уже переехал и жду встречи. Из вежливости он не смог отказаться. Именно таким образом, в два часа в понедельник меня ждала встреча на тридцать втором этаже Рокфеллер-центра. Еще перед поездкой Николь посоветовала сходить на его мюзикл, чтобы потом был повод полить мед ему в уши. Сначала я решил, что сэкономлю сокровенные доллары, а на встрече наплету ему, как мне все понравилось. Но потом я познал на себе нью-йоркские вечера. И я понял, что единственный способ в этом городе испытывать счастье – это в передзакатное время соединяться с толпами людей на Бродвей-стрит и подпитываться их надеждой на веселый вечер в театре. Ожидание, волнение, нервозность, радость и сатисфакция. Мне хотелось почувствовать то, что чувствуют они. И я купил билет на представление. Я сразу почувствовал, что попал в другое измерение. Из духоты в прохладу, из шума в тишину, от солнечного света и огня рекламных вывесок к полумраку. От вони выхлопных труб – к аромату пыльного бархата. В Лондоне Николь водила меня на оперу, и на балет. Меня трогали отрывки, но в основном я чувствовал, что нахожусь на территории, недоступной для меня в интеллектуальном плане. Мюзикл же был открыт для всех. Яркое, глупое представление, чей сюжет никак не связан с проблемами, занимающими умы великих мыслителей, но с жемчужиной где-то посреди. Мое пребывание там действовало как анестезия от невзгод реального мира. С болезненными ощущениями я прервался на антракт; еще большей болью во мне отозвалась мысль, что за стенами театра есть действительность. Есть моя убогая комната в отеле, есть моя пока никому не нужная жизнь. Есть все деньги мира, которые я еще не заработал. Я не помню, о чем был мюзикл. Три пары обменивались пассиями и шутили шутки, не очень понятные мне из-за акцента и опоры на американскую реальность. Но мне понравилось. Я вышел с мыслью, что действительно от чистого сердца будет за что поблагодарить Виктора Карра. Итак, я сидел в приемной в Рокфеллер-центре и ждал своей очереди. На стенах висели фотографии – как я полагал, знаменитых и успешных людей, молодых и старых, в закрытых и провокационных нарядах. Напротив меня сидела секретарша, очевидно, с муравьями под юбкой. Она подскакивала каждый раз, когда мимо ей стола проходили люди, будто то гости, работники или курьеры. Но что меня поразило, так это гигантская статуя Девы Марии, установленная в нише. Как и положено, она сложила руки, направила умоляющий взгляд в небо. С одного локтя у нее свисал крестик на цепочке. Меня смущало несколько вещей. Во-первых, какого черта она стояла тут, в бизнес-пространстве? Во-вторых, почему она так молодо выглядит? Она же должна стать старой к тому времени, как кресты войдут в обычай. И, в-третьих, ну не верилось мне, что мать может думать о своем сыне с таким благоговением. Посмотрите на мою мать, когда она думает обо мне, и вы увидите самую кислую мину в своей жизни. - Вы можете пройти, - сказала секретарша. Я сразу отметил, что из окон кабинета Виктора открывался фантастический вид на многоэтажки Манхэттена. А еще по стенам уже не было развешанных фотографий именитых персон. Их место почему-то занимали географические карты. Некто посторонний мог бы решить, что Виктор занимается авиаперевозками. Его кабинет вообще мало напоминал пристанище творческой личности, если не брать в расчет пианино Steinway у стены напротив стола. Как и любой человек, которого насильно затянули на встречу, Виктор Карр выглядел раздраженным. Уже знакомый мне взгляд, будто бы болит голова, или на плечи давит груз мирозданья. Если честно, не знаю, с чего я решил, что могу просто прийти на работу к такому большому человеку и выбить для себя какие-то привилегии. - Надеюсь, вы хорошо добрались. - Да, сэр, конечно. Я люблю путешествовать. Единственный маршрут, по которому я до этого путешествовал – это из Йоркшира в Лондон и обратно. К счастью, Виктор не стал развивать эту тему. - Где вы учились? - Я учился, да. Моя мама меня учила. - Она пианистка? - Да. Она учитель музыки. В том числе. Она почти поступила в Школу Искусств Лидса. Но потом случилась война, и я случился… - Так где учились вы? - Знаете, я не особо верю в школы искусств и именитых тьюторов. Я думаю, они отбирают у тебя твою индивидуальность. Я уже знаю, как сочинять, так что они могут мне дать. Конечно, у меня нет уровня какого-нибудь виртуоза, ну так я и не собираюсь гастролировать. Повисла пауза. Виктор смотрел на меня, не моргая. - Интересное… мнение. – он перевернул страницу в открытой на его столе папке. – Что ж, тогда, может быть, вы сыграете что-то из своего репертуара? Что-то столь великое, что к нему не стоит подпускать асов музыкальной индустрии? Я сел за пианино. В голове у меня было пусто. Конечно, надо было лучше подготовиться, прежде чем приходить сюда. Кое-что я себе заранее наметил, но сейчас у меня было совершенно другое настроение. - Великие люди играли на этом пианино, - подал голос Виктор. - Кто-то из тех, кто попал в рамочку в вашей приемной? Рядом с Девой Марией? – спросил я. - Значит, ты заметил. - Ее невозможно проигнорировать. Кстати, зачем она там? Виктор, очевидно уставший от светского разговора, зашебуршал в кресле. - Я католик. - Да, я знаю католиков. Но не все же католики ставят религиозные статуи себе в офисы. Не то чтобы я побывал во всех офисах католиков… – Я вспомнил слова мамы про то, что в этом христианском мире надо будет уметь вертеться. – Кстати, я крещеный. - Сыграйте уже хоть что-то. Я сыграл. Не то. Не так. Не то настроение, не та тональность. Он это тоже заметил. - Спасибо, Кристофер. Я повернулся на крутящемся стуле. - Я ходил на ваш мюзикл два дня назад. - Да? – он вежливо улыбнулся. – И как тебе понравилось? - Мне понравилось настолько, что на два часа я почувствовал, будто моя жизнь обрела смысл. Скажите – может, конечно, это слишком личный вопрос – а вы вообще довольны вашей реальностью? Виктор помолчал. - Я как-то опубликовал эссе – разумеется, ты его вряд ли читал – где я говорю о том, что, будучи интеллектуальным и образованным человеком, читавшим Шекспира, очень сложно познать дружбу в реальном мире; невозможно влюбиться в женщину, если ты видел картины Боттичелли; и нельзя по-настоящему насладиться закатом, если ты уже знаком с картинами Моне. Но, учитывая твое отношение к классическому образованию, ты вряд ли это поймешь. - закончил он быстро. - У меня было не так много возможностей. Наверное, я жду появления в своей жизни человека, который сможет преподать мне самые важные уроки. Виктор замер. - И вы не правы, если думаете, что я не понимаю вас. – продолжил я. – Знаете, о чем я подумал, сидя на вашем мюзикле? Должно быть, он очень несчастен, раз создал такое солнечное шоу. - Благодарю за заботу. Я весьма счастлив. - Тогда повезло вам. Я вот не очень. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом чуть качнул головой, прерывая поток мыслей. - Кристофер, я твердо уверен, что всем молодым людям надо учиться. Я владею фондом, который раздает гранты для обучения в колледже, но я сомневаюсь, что это тебе поможет, с учетом отсутствия стоящего образования в подростковом возрасте… Он еще долго разглагольствовал на эту тему. Я кивал. - Давай поступим так. Я помогу поступить тебе на подготовительную программу в Нью-Йоркскую академию искусств. Для этого я познакомлю тебя с одним своим товарищем, он проведет с тобой несколько уроков, чтобы разработать с тобой вступительную программу. Идет? Я не собирался учиться. Мне была нужна работа. Но я кивнул. - Идет. - Однако, - Виктор сделал паузу, и мне даже показалось, что он не собирается заканчивать предложение. – Я бы хотел еще раз встретиться с тобой. Исключительно чтобы подготовить тебя к встрече со своим товарищем. И пусть тебя не пугает эта цепочка из подготовки перед подготовкой к подготовке… - Виктор вдруг заговорил быстро. – Но мистер Грей, мой друг, тоже захочет с тобой захочет пообщаться и узнать, чего ты стоишь. И, честно говоря, я переживаю, что ты его спугнешь своим tabula rasa сознанием. - Спасибо, сэр. Я даже не могу вообразить, как мне повезло, что вы мне это предлагаете. Через пять минут я вышел из его офиса. Кстати, интересный факт: потом я узнал, что по ошибке купил билет на другой мюзикл. Я влюбился не в шоу Виктора Карра, а шоу его конкурента.