1.

Опять в щель от приоткрытой двери в его небольшой кабинетик, переделанный из бывшей кладовой, сочился в тёмный уже офис свет. Юнги подошёл почти на цыпочках, потому что просто не мог пройти мимо. Этот омега тревожил и манил его — такой далёкий, такой простой — и совершенно недоступный, как иногда казалось. Сколько Юнги уже думал о нём? Неважно. Что такое время, если у него свербит и давит от мысли о том, что этот омега так близко — и так всё ещё невыносимо далеко. Он должен был взять его, этого омегу, хотя бы потому, что однажды этого просто захотел, а сейчас — хочет, кажется, больше всего на свете. Но…

***

Ким Сокджин был замужним омегой. У Ким Сокджина был сын-трёхлетка, альфа, весёлый розовощёкий мальчуган, которого Юнги как-то увидел, когда Сокджину не с кем было его оставить, а сад закрыли из-за поломки водопровода. Юнги, конечно, сразу «доложили» — у сурового с неисполнительными коллегами Ким Сокджина были уже к тому времени недоброжелатели, хотя руководителем он ещё не был. Но Юнги тогда лишь полюбовался на смирно сидящего на стульчике малыша, с увлечением раскрашивавшего что-то в цветастом альбомчике, и со вздохом вспомнил себя в детстве. Он был лишён такой вот близости со своим 'papa', который больше уделял внимание бутикам в Париже, чем собственным детям. Может, поэтому лицо Сокджина, который смотрел на своего сына с невыразимой нежностью, вызвало у Юнги томное чувство белой зависти. Омега на тот момент не был ещё его целью, к доносу на него Юнги отнёсся холодно. Ругаться или делать выговор Сокджину он не стал и приказал спустить нарушение офисной дисциплины (Ким умудрился ещё и опоздать тогда на пятнадцать минут) на тормозах. А потом снова какое-то время зависал за тонкими планками жалюзи, со странным, болезненным каким-то вниманием рассматривая сына Сокджина и не понимая, почему он это делает. Малыш не был похож на папу совершенно. Как чуть позже выяснилось, он был вылитый отец. Муж Ким Сокджина, до которого в то время Юнги не было никакого дела, теперь был его отдельной головной болью. Именно с него, наверно, всё это и началось. Вернее, нет, конечно, во всём был виноват сам Юнги: решил позлить свою новую пассию — собственного секретаря — и заставить его ревновать. Вот и начал на корпоративе, состоявшемся полгода назад, ухлёстывать за Ким Сокджином, оказавшимся его соседом за столом. Случайно, надо сказать, но — каков случай! Корпоратив был для руководства фирмы, а Сокджин тогда лишь недавно вступил в должность руководителя отдела планирования, так что страшно стеснялся и пытался всем угодить, улыбаясь остальным руководителям, среди которых были в основном альфы, и охотно подливал, когда его просили. Юнги тогда едва это замечал, со злобой посматривал на своего суку-секретаря, который явно заигрывал со вторым директором, толстым и похотливым Ким Сумином. И нет, не просто позлить Юнги хотел — мстил за то, что директор Мин не позвал его сразу встречаться, хотя исправно трахал в кабинете и спали они уже месяц как. Вот Джехун и взбрыкнул, заявил о разрыве и добился приглашения на этот полузакрытый корпорат от Сумина. Того устроил в фирму отец, давший Юнги и его компаньону на первых порах деньги. Сумин никогда не отличался ни умом, ни сообразительностью. Ни желанием что бы то ни было делать. И слава богу, потому что вред от его попыток что-то сделать всегда был просто огромным. У Юнги знакомо свербело в груди от уязвлённого самолюбия, когда он видел, как Джехун, которого он привычно считал своей сучкой, вьётся около этого тупого жирдяя, едва на колени к нему не лезет. И, недолго думая, он решил отплатить той же монетой. Именно поэтому с ласковой улыбкой и завёл он разговор со своим соседом — тем самым омегой, у которого был такой очаровательный сынишка. Сокджин смотрел на него со вниманием и готовностью, робко улыбался и слушал всерьёз — пытаясь понять, что там ему втирает подвыпивший уже Юнги. И этот взгляд руководителя Кима странно томил Юнги: хотелось говорить ещё и ещё, быть блистательно щедрым, сильным и гордым, быть остроумным, чтобы видеть светлую белозубую улыбку омеги, искреннюю, лишённую заискивающей настороженности, как у всех тех сук, которых Юнги привык трахать. Юнги говорил много и красиво, слушал негромкие ответы, даваемые на удивление мягким и тёплым голосом, а сам всё смотрел и смотрел — пристально, откровенно рассматривал лицо Сокджина. И вдруг он понял, что, если снять с омеги очки и сделать причёску чуть более дерзкой, он станет просто волшебно красивым! Потому что глаза у него были живыми и выразительными, хотя томилась в их таинственной глубине тихая грусть. Кожа у Сокджина была ровной и наивно розовой, лицо было аристократически вылепленным по идеальным пропорциями, а губы — они, наверно, свели с ума Юнги первыми во всём его образе. Сочные, пухлые, без капли тинта или помады — они манили, от них было не оторваться. Так что Юнги совсем и не думал уже о секретаре Пак Джехуне, когда без спроса, в каком-то очень искреннем порыве, взял руку Сокджина и сжал её, рассказывая ему — не знающему, куда себя деть от стыда и смущения, — о своей поездке в Тэгу по вопросам налаживания связей с тамошними франчайзи. Это касалось отдела Сокджина, да, но у Юнги уже слегка заплетался язык и путались мысли, а думать всерьёз он мог лишь об одном — о свежем и нежном аромате абрикосовых косточек в меду. Именно так пах Ким Сокджин. Видимо, его блокаторы были слабоваты, а может, выпил он слишком много. И этот терпкий и сладкий аромат закружил Юнги голову. Муж Сокджина, словно почувствовав неладное, пришёл в ресторан забрать его с корпоратива. Вошёл очень не вовремя — увидел то, чего не должен был видеть. Юнги схлестнулся с ним, слава богу, не у всех на виду: Ким Сонджун дотерпел до двери из ресторана. Но там, в небольшом уютном дворике, они обменялись сильными выражениями гнева и презрения, а также хватаниями за грудки, угрозами насилия и парой ощутимых ударов. Так, по крайней мере, потом описал это Юнги своим друзьям, с которыми поехал пить, после того как дома обработал синяк и ссадины на руке. — Ты хоть понимаешь, как подставил этого омегу? — негромко и задумчиво спросил Намджун, сонбэ с университета, лучший его друг, наверно. — Хватать замужнего на глазах у всех? Серьёзно? Интересно, что с ним сделает его муж. — Да всё будет в порядке, — буркнул Юнги, которого только сейчас начало отпускать собственное дурное расположение духа и постепенно картина стала некрасиво проясняться перед его мысленным взором. — Я его совсем не знаю, он меня тоже. Всё это бред какой-то, подумаешь — за ручку взял. — А ты подумай, это полезно, — посоветовал Намджун. — А ты что-нибудь новое придумай, чтобы ебать мне мозги в таких вот случаях, — огрызнулся Юнги. Намджун ухмыльнулся и промолчал, глотая своё пиво. Но там же был не он один, как вы понимаете, там таких было ещё двое. — Вы же теперь будете встречаться чаще? — подхватил разговор Тэхён, красавчик плейбой, участник всех более-менее помпезных и развратных приключений Юнги. Вот уж, как говорится, кто должен был бы быть на его стороне. Тэхён потянулся за бутылкой и налил всем в стопки. — Его же назначили руководителем? — настырно продолжил он свой ебучий допрос. — Нормально тебе будет в глаза ему смотреть? Особенно, если его дикарь ему что-нибудь всё же сделает? — А он сделает, — кивнул Хосок, ещё один моралист в их компании, правда, в отличие от Намджуна, искренне верящий в то, что говорит, и по-настоящему переживающий за тех, кого обижали его друзья. — Такие, как он, раз в драку полез, всегда обвинят и жертву в том, что он… — Блять, хорош! — не выдержал Юнги. — Какая нахуй жертва! — Не матерись, — поморщился Намджун, а Тэхён покосился на него и хмыкнул: вообще-то в их компании именно изысканный и витиеватый мат Намджуна был признан самым страшным оружием. — Противно. Намджун выгнул бровь и выразительно посмотрел на Тэхёна: не встревай. — Хорошо, — скрипнул зубами Юнги, — не буду, раз это задевает твою знаменитую интеллигентность, хён. Ким Сокджин не жертва, я всего лишь проявил внимание к очень красивому, как оказалось, омеге — не более. И не я виноват, что его муж — ёбаный неадекват. Это не мат — это констатация факта. Он уже сильно жалел, что рассказал о своих приключениях этим лицемерам. Ну… двоим лицемерам и ненормальному, которому до всего есть, сука, дело! — И что, такой красивый? — небрежно поигрывая брелоком, спросил Тэхён. — Покажешь? — Я б тоже глянул, из-за чего тебя так разукрасили, — с интересом поднял глаза Намджун. — Не из-за чего, а из-за кого, — мягко поправил Хосок и на холодный взгляд Намджуна ответил вечной своей светлой улыбкой. — Но да, я бы тоже посмотрел. Юнги подробно рассказал, куда им идти и когда возвращаться, имея в виду, что фото каких-то там омег-сотрудников у него нет и не может быть. Они поворчали, побуллили его ещё немного, но выпивка поспособствовала тому, что вскоре они оставили его в покое. И лишь Хосок тогда на прощание сказал: — А перед омежкой извинись, Юнги. Я тебя знаю, ты ублюдком лишь хочешь казаться, а на самом деле всё равно не успокоишься, пока всё с этим Ким Сокджином не разрулишь. Юнги его послал, но — боже! почему всегда одно и то же? — Чон-сука-Хосок оказался прав на все сто процентов. С Сокджином, который теперь напрямую был связан с ним, директором Мин Юнги, общаться было тяжеловато. Тяжело было встречаться и видеть, как мучительно краснеет и чуть хмурится омега, как опускает глаза и упорно не желает смотреть прямо. Странно: и наплевать бы — какое дело Юнги до моральных страданий какого-то там руководителя отдела, который не понимает, что то, что было на корпорате, остаётся на корпорате? Но нет, поганая душа, в которой, как правильно предсказал Хосок, очень не вовремя просыпалась совесть, мучила Юнги. Он несколько раз решал для себя, что сегодня же поговорит с Сокджином, тем более, что поводов было много: омега справлялся с работой отлично, вёл несколько проектов и помогал новичкам, да и отчётность была на нём. И похвалить его было за что. Юнги хвалил, не жалея комплиментов, но, кажется, делал лишь хуже. Он догадывался о том, что о них болтали после того случая, но никто ему лично в глаза ничего сказать не смел, сам он вёл себя безупречно, как и Сокджин, который старался на его пути лишний раз не возникать, не то что ли там что, — так что вовсе не это мучило Юнги. Долго страдать он не любил никогда. Решился — и пригласил Сокджина на обед, согласно всем канонам корейского этикета. Омега, однако, попытался отказаться, мучительно краснея щеками и трепеща тревожно длинными, чуть загнутыми на концах ресницами, которые почему-то заострили на себе внимание Юнги и тот не мог оторваться от них до конца разговора. Он умел быть настойчивым, и Сокджин согласился. Юнги повёз его в один из самых лучших ресторанов Сеула, угостил на славу и в самых изысканных выражениях извинился за инцидент на корпоративе. К его удивлению и, кажется, разочарованию, Сокджин просто молча кивнул, не поднимая глаз, и тихо сказал, что всё в порядке и он давно всё забыл. «Лгун, — подумал Юнги, не сводя глаз с его прекрасного лица, — какой же ты лгун, Ким Сокджин. Как и все мы, только… только слишком красивый, чтобы просто так всё… закончилось…» Наверно, всё же именно с того их обеда всё началось. Они мило посидели, а в конце говорили вполне дружелюбно и даже весело. Наверно, поэтому Юнги так часто потом снилась робкая улыбка Сокджина. Его круглые яркие глаза с искорками зарождающегося смеха он видел, когда порой без сна смотрел во тьму окна у себя в огромной спальне. Он думал о запахе Сокджина и мечтал ощутить его раскрытым, полным, ничем не перебиваемым. Он хотел поцеловать его губы и облизать длинную шею, растрепав ему рубашку. Он хотел услышать, как стонет Сокджин, зажатый в его руках, как будет он произносить его имя, пока Юнги будет втрахивать его в постель… или в диван в своём кабинете… или в удобную широкую кушетку без спинки, что стояла у стены в кабинете самого Джина. А днём, в офисе, он теперь старался узнать о нём побольше, увидеть его, оказаться рядом в лифте или около двери в комнату для совещаний. А когда Сокджин о чём-то говорил — всегда немного взволнованно, серьёзно или вдохновенно, он слушал внимательно, смотрел пристально — и дышал… Дышал, дышал, дышал им — этим омегой. Ким Сокджин был весьма ценным работником: он тянул на себе большой функционал, но никогда не потакал лени и безответственности своих подчинённых, и иногда Юнги слышал, как он отчитывает кого-то твёрдым взволнованным голосом. Но чаще Юнги видел его склонившимся над какими-то бумагами — за своим ли столом через открытую дверь кабинета, или с кем-то — через свои стеклянные стены, не завешенные жалюзи. Почему-то он всегда безошибочно поднимал взгляд, если Сокджин оказывался рядом, но старательно прятал глаза, если вдруг омега мог поймать его неосторожное внимание. Он не хотел неприятностей ни себе, ни ему, но уже понимал, что не отступит. Юнги хотел Ким Сокджина. Хотел страстно и откровенно, как хочет альфа омегу — не себе, а под себя. Потому что у Ким Сокджина был ревнивый муж, с которым он иногда выходил поговорить на лестничную площадку и возвращался всегда то расстроенным, то насупленным. Неважно: у него был муж. И — нет — Юнги не желал мстить ему, этому тупому альфе, но то, что он хочет поиметь омегу этого альфы, — это было неоспоримо. А ещё у Ким Сокджина был сын. И именно это мешало Юнги всерьёз рассматривать омегу как потенциальную пару. Судя по тому, что он видел, Сокджин ни за что не бросит свою семью, не откажется от своего семейного очага именно потому, что он был прекрасным папой. И если к нему и возникали вопросы у начальства, то только потому, что он иногда отпрашивался пораньше, чтобы забрать приболевшего сына из сада, пару раз бывал на больничном с ним и не всегда мог выйти сверхурочно даже для серьёзного проекта, если сына не с кем было оставить или у него было мероприятие в садике. Именно это мешало Сокджину двигаться дальше по карьерной лестнице. Именно это мешало Юнги начать своё завоевание с наскока — как он почти всегда делал, потому что это работало. Но не с Сокджином. Юнги подбирался к нему медленно, томясь мечтами и фантазиями и испытывая от этого давно забытое ощущение предвкушения. Он был рядом с этим омегой идеальным начальником, слушал и смотрел внимательно, вникал во всё, что предлагал Сокджин, не требовал часто оставаться после работы — вернее, он никогда этого не требовал. Сокджин оставался сам. А ещё иногда, когда Сокджин выходил в комнату отдыха, Юнги тоже там оказывался. И они мило перебрасывались весёлыми шутками. Тогда у Сокджина на лице усталость сменялась живым интересом, он охотно поддерживал разговор, помогал варить кофе и подавал самые вкусные булочки — в общем, он больше не стеснялся Юнги, не боялся его. Он, наивная душа, подпускал его всё ближе. А у Юнги в груди занималось всё огнём, когда он ощущал, как уже вполне спокойно отпускает себя рядом с ним Ким Сокджин — и позволяет дышать своим ароматом. Блоки по-прежнему у него были дешёвенькими, так что если он не зажимался, сочная сладость абрикосов слабо, но пробивалась сквозь запах его безупречно нейтральной туалетной воды. И это значило, что скоро, очень скоро… Юнги редко ошибался в таких делах. У него внутри свербело от страсти, но на лице всегда была для Сокджина вежливая и ласковая улыбка. Он терпеливо ждал. Этот омега будет его, это точно. И особенно ясно он понял это, когда он увидел Сокджина спящим. Это случилось неделю назад, когда Юнги задержался, ругаясь с японскими поставщиками и составляя письма для совета директоров со своими новыми предложениями. Вышел из кабинета около одиннадцати, полностью уверенный, что никого уже, конечно, в здании нет. Тогда впервые и увидел свет из кабинета Сокджина. Подошёл так же, как сегодня, на цыпочках, и заглянул. Сокджин спал в своём кресле. Его поза была расслабленной и руки обессиленно свисали с подлокотников. Голова была повёрнута набок, волосы свесились на высокий лоб, а плотно сомкнутые веки были укрыты тенью. На свету оставались лишь его губы — чуть выпяченные и влажно поблёскивающие в этом свете. Юнги подошёл к нему, едва дыша, склонился и жадно вдохнул. Да… Аромат медовых абрикосовых косточек был мирным и сладким, им можно было дышать вечно — и он точно никогда бы не надоел. Юнги хищно прищурил свои кошачьи глаза и склонился ниже, к самым губам Сокджина, но не коснулся их — замер, медленно вдыхая и прислушиваясь. Омега всхлипнул, дёрнулся и почмокал губами, собирая с них языком соблазнительную влагу. От этого они стали ещё более яркими и притягательными. И Юнги не удержался. Прикрыв глаза, он коснулся их своими губами, на один короткий сладкий миг замер и едва не застонал от того, как приятно потянуло у него в паху от этого ощущения. — Ты будешь моим, — прошептал он и снова на мгновение приник к соблазняющим его губам. Сокджин лишь вздохнул и чуть слышно простонал в ответ. «Я хочу тебя, — думал Юнги, лаская взглядом его лицо и шею и сжимая рукой свой член через брюки, — как давно никого не хотел. Скоро… очень скоро. А сейчас дрочить… да, пока только дрочить на тебя, мой сладкий. Я кончу тебе на эти губы, я нагну тебя и вставлю так, что ты будешь стонать подо мной сладко и громко, как никогда не стонал! Я тебя так отымею, что твой муженёк никогда больше не станет для тебя лучшим, слышишь? Джини… Я буду называть тебя Джини, когда ты возьмёшь в рот, я… ммм… чёрт, сейчас кончу. Пора валить…»

***

И вот теперь он снова стоял здесь, как всю последнюю неделю, задержавшись нарочно, чтобы увидеть его. На самом деле он хотел снова увидеть Сокджина спящим, потому что тогда, в своём кабинете, в своём кресле, он кончил так феерично, что немедленно стал мечтать о повторении. Но в этот раз он сразу понял, что такого не будет, потому что услышал голос Джина: омега говорил по телефону. И сразу было понятно, что этот разговор его раздражает и огорчает безмерно. — …бессовестно! Нет, я не приеду. Нет, и ключи не верну. Я устал, Джун, прошу: оставь меня в покое. Голос Ким Сокджина на самом деле был невероятно усталым, но в тишине замершего в полусне офиса он, однако, был слишком хорошо слышен стоявшему у двери альфе. — Мы расстались три месяца назад… Нет, я не считаю себя ви… Когда? Ты спятил? Нет, это были не извинения. Это была попытка переспать со мной. Едва ли не вопреки моей… Джун, я не собираюсь это обсуждать! В последних словах Сокджина послышалось почти слёзное напряжение, и в сердце Юнги вдруг что-то болезненно дрогнуло. Он нахмурился и сжал пальцами ручку двери в кабинет. Почему омега плачет?.. Ким Сокджин — плачет в офисе?.. Это было невероятное что-то, и лёгкое, как озноб, беспокойство прошлось холодком вдоль позвоночника Юнги, так что он уже было сделал шаг, чтобы войти в кабинет, но Сокджин снова заговорил, и пришлось остановиться. — Моя течка — моя проблема, Джун… — Юнги замер и закрыл глаза от того, как мгновенно затяжелело в паху от этих слов, произнесённых взволнованно и, кажется, даже испуганно. — Так было с самого начала, мы это выяснили, я не хочу снова… Нет, и в этот раз ничего не изменится. Не верю. Нет, ты уже обещал. Ты срываешься, ты не можешь не быть… альфой. — Он словно выплюнул последнее слово, так, будто это было ругательство — с горечью и тоской. — Ничего, в прошлые два раза я справился. И что? Всё равно лучше, чем быть изнасилов… Да, я так считаю. Мой омега? Ты серьёзно хочешь об этом поговорить? Что чувствует мой омега, когда ты трахаешь меня против моей воли в течку? Думаешь, я буду обсуждать это с тобой? Внутренний альфа Юнги встал на дыбы и зарычал. А сам Юнги нахмурился и стиснул зубы. Что? Мерзость какая. Он слышал, что некоторые альфы такое практикуют и говорят, что… Но блять, это же не по-альфьи, это просто подло! Каким бы кобелём ни был он сам, до такого он никогда бы не опустился! Правда, и таких омег, что в течку не желали бы трахаться, у него тоже не было. Неужели… Он растерянно заморгал, а потом, осознавая, распахнул, поражённый, глаза. — О том, что у меня тихие течки, я предупреждал тебя до свадьбы, — услышал он отчаянно несчастный, полный горечи голос Сокджина и закрыл глаза. Да, точно. Значит, правда… — И ты сказал, что это не проблема. Я терпел ради Куки, но всему есть предел. Я просто достиг своего, когда ты меня ударил. Развод нам оформили — я больше тебе ничем не об… Что? На несколько холодных мгновений воцарилась тишина, а потом Сокджин чуть изменившимся голосом произнёс: — Ты мерзавец, Ким Сонджун. Не звони мне больше. Я не хочу больше иметь с тобой ничего общего. Юнги услышал, как коротко выдохнул омега, а потом — как он прошептал: — Тварь… какая же тварь… Так мне и надо. Быстро отойдя от двери, Юнги бесшумно прошёл в коридор, налил себе воды из кулера и выглотал её, старательно успокаиваясь и обдумывая всё, что услышал только что. По всему выходило, что… он очень удачно сегодня задержался на работе. Потому что сегодня… Да, сегодня он получит желанного омегу.

***

Сокджин сбросил звонок от мужа и, зажмурившись, привычно горько усмехнулся. Чего он хотел? — Тварь… какая же тварь… Так мне и надо. Он прошептал это себе — в который уже раз? В сотый за последние три месяца? В тысячный? И он не лукавил — на самом деле так и думал. Потому что не заслуживает никакого снисхождения тот, кто не смог достойно распорядиться своей жизнью и жил так долго с одной целью — соответствовать представлениям других о том, каким он должен, обязан быть, как должен жить, что любить и чем заниматься.

***

Ким Сокджин всегда был прилежным и послушным омегой. Он хотел петь и рисовать, отлично учился в музыкальной школе и изостудии, начал было заниматься в эстрадной студии, в группе, которую сколотили его одноклассники, но папа сказал ему: — Подумай о своём будущем, Джин. Ты пропускаешь репетитора из-за этих своих песен. Ты уверен, что твой талант настолько велик, что он сможет кормить тебя? Дать тебе достойную жизнь? Ты не маленький, вспомни, что говорят о музыкантах, художниках и иже с ними. Хочешь пойти по этой дороге? Мы с отцом горбатимся, чтобы дать тебе отличное образование, ты же знаешь! А ты? Что делаешь ты? — Папа, обещаю, что смогу совмещать… — едва слышно, умоляюще прошептал Джин. Но папа сурово нахмурился. — Ты не сможешь. Никто не сможет. У тебя со следующей недели курсы по математике, ты же сам говорил, что на последней контрольной у тебя был лишь третий в классе результат? Папа переговорил с директором и взял материальную помощь, так что мы оплатим тебе их. Но ты должен научиться ценить собственное время и наши усилия. — Голос папы стал мягче, когда он заметил слёзы на глазах сына, он погладил Джина по голове и сказал теплее: — Джини, никто и никогда не будет так любить тебя, как мы с отцом. Никто и никогда не будет так искренне желать тебе счастья. Прошу тебя: оставь свои несбыточные фантазии и посмотри на жизнь трезво. Ты тратишь время на занятия в художественной студии, на музыку, а у тебя год до выпуска. Подумай же, что ты должен сделать? И Джин подумал. Подумал — и послушался. Бросил студию, хотя учитель Хван говорил, что у него есть хорошие способности и очень хвалил две последние его работы. Он твёрдо сказал ребятам из группы, чтобы они искали нового солиста и что их выступление на весеннем школьном фестивале будет последним. Они смотрели на него так, что он плакал три ночи, но решения не изменил. Это ведь было папиным решением, а значит — правильным. Учёба в вузе мечты давалась ему на первых порах неожиданно тяжко: было тоскливо, потому что экономика его совершенно не прельщала, однако со временем он смирился и даже начал находить в некоторых предметах особое очарование. Тем более, что папа и отец светились от счастья и хвастались его успехами перед соседями. — Ты выглядишь уставшим, милый, — заботливо говорил папа, — мне кажется, что твои обязанности старосты группы тебя утомляют. Зачем тебе это? Джина утомляли не обязанности старосты. Наоборот, эта должность как раз была его отдушиной: благодаря ей, он был вхож в разные сообщества в универе и познакомился с активными и весёлыми ребятами, которые умели учиться и веселиться. Конечно, веселье их в полной мере разделить он не мог: он жил дома, а не в общаге, где они все обретались, так как настоять на том, чтобы уехать от родителей, он не смог. Но всё же активисты помогали ему хотя бы немного дышать, когда он особенно сильно задыхался от муторной и противной всей его душе учёбы. Которая, кстати, и утомляла его, и делала его лицо бледным и уставшим. Конечно, он был отличником. Он же должен был быть впереди всех, ведь только в этом случае папино лицо озарялось улыбкой, а отец отрывался от газеты, чтобы пробурчать похвалы. Джина угнетали и мысли о своём будущем: оно отчего-то всё чаще рисовалось ему безрадостным. Несколько раз он был на грани того, чтобы бросить учёбу, — так было тяжко. Но не сделал этого, конечно. Природные способности и привычка хорошо учиться сыграли свою роль — он сдюжил. Красный диплом и счастливая улыбка папы на фото были ему наградой. А его собственные ощущения никого не интересовали. У него была мысль после выпуска положить перед папой диплом и пойти своей дорогой. Он лелеял и грел её весь последний год в универе. Но она медленно и печально растворилась под папиной счастливой улыбкой, когда тот сказал замершему перед ним Джину: — Твой отец подготовил тебе подарок на выпускной, милый! Он на многое пошёл, чтобы договориться с господином Кимом о работе для тебя! Это отличная фирма, для начала в твоей профессии — просто идеально. Тебя берут без стажировки, зачтут ту, которую ты прошёл в «Аллер-инк»! Так что не забудь купить отцу подарок подороже со своей первой зарплаты. И кстати… — Он таинственно блеснул глазами и чуть понизил голос. — Я уже договорился о твоём первом свидании вслепую! Это очаровательный альфа, сын господина Яна, перспективный и очень красивый! Должен тебе понравиться! — Какое свидание, — растерялся Джин, — зачем, папа?! — Потому что пора подумать о семье, Джини, — заворковал, сладко улыбаясь папа. — Ну, не упрямься! Сходишь, развеешься! Он, кстати, тоже экономист, будет, о чём с ним поговорить! Я помогу приодеться… — Нет! — решительно мотнул головой Джин. — Это я сам. — Ну, и ладно, — тут же смиренно кивнул папа, — сам так сам, я воспитал у тебя отличный вкус, уверен: ты меня не подведёшь! А Джин и не подвёл. На втором же свидании, которое было у него через три месяца после того, как он устроился на «отличную работу», он встретил Ким Сонджуна. Папа был в восторге от этого скромного и улыбчивого молодого человека с богатыми перспективами и весьма небедными родителями. — Не упусти свой шанс, — тихо и внушительно говорил он Джину, мучающемуся сомнениями и тревогами, — хватит мудрить! Такой парень на дороге не валяется, его уведут — будешь локотки-то кусать! Я вышел замуж за твоего отца через два месяца знакомства, потому что мой папа одобрил его — и, как видишь, у нас отличная семья! Ну, будь с ним поласковей, не зажимайся! Он будет добрым с тобой, если ты не станешь дурить! Он умный, честный, мы с его папой в отличных отношениях! Догу всегда мечтал, что мы породнимся! Так что я верю Сонджуну. Не тушуйся! Свадьбу тебе сделаем красивую, соседям на зависть! Будешь жить да радоваться! Джин не хотел свадьбу, не хотел мужа — он не хотел даже и думать об этом. Его на удивление увлекла работа в фирме, где у него сразу наладились отношения с товарищами, его милый нрав и готовность всем помочь расположили к нему коллег. Он хотел работать, сосредоточиться на карьере, но отчего-то папа, так усиленно толкавший его получить отличное образование, теперь говорил, что вообще-то омеги, удачно вышедшие замуж, не работают — и так и надо жить, к этому надо стремиться! Джин был растерян, он послушно ходил на свидания с Сонджуном, но тот не то чтобы нравился ему. Всё время казалось Джину, что и альфа приходит к нему лишь потому, что так велит ему его папа. Они были красивой парой, все умилялись, глядя на них, но никакого трепета в груди, а тем более огня — как описывалось это в книгах — Сокджин не ощущал. Да и во взгляде будущего мужа этого не было. И тем не менее когда после очередного свидания Сонджун зазвал его к себе в небольшую, но уютную квартиру, налил вина и стал зажимать у стены, подталкивая в спальню, Джин поддался ему. На самом деле именно эта сторона отношений у них до сих пор была на уровне весьма невинных поцелуев, и Джину казалось, что он своего парня вообще не привлекает. Но когда Сонджун, распалённый его робкой отзывчивостью, томной музыкой и вином, повалил его на постель, это неожиданно было приятно и возбудило так, что Джин быстро потёк. Сам не успел понять, как оказался на животе под рвано бьющимся в него альфой. Больно не было — было томно, страшновато, приятно и странно одновременно. Ему казалось, что он кончит быстро и наконец-то поймёт, каково это — кончать не от своей руки. Однако Сонджун кончил первым, лениво слез с него и, небрежно и сонно потрепав его по лицу, пробормотал: — Было классно, малыш… Ты уж давай сам, ладно… Я спать хочу… Отвернувшись к стене, он захрапел, а Джин тогда впервые в жизни почувствовал себя использованным, возбуждение спало, ему безумно жаль было того, что он оказался таким слабым рядом с этим человеком. Быстро собравшись и сдерживая слёзы, он ушёл домой. Решил, что разорвёт эти отношения, что бы там ни говорил папа. Но оказалось, что у Сонджуна даже презерватива для него не нашлось. И свадьбу пришлось играть спешно, чтобы не было видно живота. Папа был не очень доволен, однако Джина поддержал и убедил его, что ничего страшного не произошло. — Ну, а у кого сейчас не так? — сказал, чуть хмурясь. — Хватит плакать, Джин. Думать надо было раньше. Я вовсе не имел в виду, что ты должен именно так показывать ему своё расположение. Однако теперь надо держать лицо до конца. Поэтому вытирай слёзы, поехали выбирать костюм и торт. Сонджун оказался весьма неплохим мужем на первых порах. Осознавая свою вину и признавая свою ответственность, он ухаживал за тяжело переносящим беременность Джином, исполнял его робкие капризы с усмешкой, целовал сладко и обнимал часто. Правда, и лез к нему он тоже часто. — Я знаю, что омегам это нужно, — бормотал он, стягивая с томно мнущегося и пытающегося его притормозить Джина боксеры, — ну, давай, солнышко, ты мне сосёшь — и я показываю тебе небо в алмазах. Обожаю… Обожаю твои губы на моём члене… А Джин терпеть не мог минет. То есть делать его. У него был обострён рвотный рефлекс, так что это каждый раз было мукой. Но он терпеливо сносил то, как насиловал его рот Джун, ведь альфе это нравилось до безумия. И слёзы, кашель и позывы мужа он воспринимал, кажется, как выражение его горячего желания продолжить. «Я скажу, — думал Джин, в очередной раз ловя похоть во взгляде мужа, — я… я сегодня точно скажу, что не хочу этого больше! Я же взрослый, я беременный, в конце концов! Мне надо просто сказать — и он перестанет настаивать, он же не будет силой…» Но каждый раз Сонджуну удавалось его уговорить — и ни разу он не высказал своего протеста. Покорно ложился, свешиваясь головой с края постели, и снова открывал рот, обмороченный сладкими речами, горячим дыханием и приятно гладящими его руками мужа. А потом, мокрый от пота, с мучительным першением в горле, содрогаясь от сдерживаемого кашля, проклинал всё и клялся себе в следующий раз… обязательно… вот точно… Но потом стало уже не нужно: живот стал весьма ощутимым, и желание Джуна трахать его стало уменьшаться, пока не исчезло совсем. Это были лучшие три месяца их семейной жизни, по ощущениям Джина. Правда, теперь ему хотелось ласки, тепла и объятий — хотелось до ужаса. А Сонджун стал больше работать, так как захотел дом «для нашего милого крошки». Пришлось терпеть и мечтать наедине с собой. Роды дались тяжко, Чонгук родился очень крупненьким, здоровым и на редкость красивым малышом. Он растерзал Джину всё внутри, и тот восстанавливался месяц после. Ему помогали: и папа, и свёкор-омега нянчились с Куки по очереди, лепетали Джину, что внучок у них на загляденье, что он, Джин, такой молодец, что Сонджун очень гордится. Джун и впрямь вроде как был тоже счастлив. Подарил Джину великолепный комплект из золота с бриллиантами — кольцо, серёжку и подвеску. Ночами помогал мужу качать малыша — в общем, идеальным был молодым отцом. Из фирмы пришлось уволиться, получив солидное выходное пособие и пособие по беременности, Джин засел дома — и затосковал. К своему ужасу, он вдруг осознал, что не испытывает к сыну той страстной привязанности, о которой так много читал перед родами. Он окружал Куки заботой, он, как только восстановился, всё делал только для него, но… Но иногда до тошноты хотелось бросить всё и уйти — уйти так далеко, чтобы никто его не нашёл! Чтобы все забыли о нём, чтобы никто не смотрел на него с жадным ожиданием нового послушания, нового «Да, папа, мы переведём его на смесь, раз ты так считаешь» в ответ на какие-то рассуждения по следам последней статьи из модного журнала. Чтобы никто не гладил его ночью по всё ещё отдающей фантомной болью заднице и не шептал: — Мой сладкий… Ты так сегодня был красив, ты уже так бегаешь… Может, всё же приласкаешь меня? Ладно, попку сегодня не будем трогать, но… Откроешь сегодня для меня свой сладкий ротик пошире? Чтобы никто не будил его своими требовательными криками посреди беспокойного едва-едва пришедшего сна — чтобы не было никого вокруг, никого! Каждый день приносил ему новую муку: надо было вставать и делать всё по кругу. Видеть, слышать, кивать, греть, носить, мыть, кормить, улыбаться, снова кивать — быть. И это было всё невыносимее. Иногда он замирал с затихшим на его руках Куки и стискивал его сильнее, чтобы ощутить, что всё это — мрак вокруг него — не сон. Он очень хотел проснуться, очень. Но Куки начинал кряхтеть в его руках, и Джин поспешно относил его в кроватку, шёл на кухню и прижимался лбом к стеклу. «Пройдёт, — твердил он себе, — это пройдёт, пройдёт. Неправда, я хороший папа, я всегда хороший… Неправда, неправда. Я буду стараться лучше, завтра встану с улыбкой, я сильный, я… Я хороший! Все говорят, значит — правда. Всё наладится, наладится, наладится». Всё наладилось совершенно неожиданно и пройдя по краю пропасти. На прогулке со свёкрами Куки простудился. Джин тогда не смог заставить себя встать с постели и сказал, что ему нужен выходной. Радостные свёкры забрали у него здоровенького весёлого малыша, а вернули его хрипло и жалко кашляющим и горящим от температуры. Скорая увезла Джина и Куки в больницу, где их сразу положили в отдельную палату — благо, рвущий на себе волосы от отчаяния свёкор-альфа всё оплатил. Куки не становилось лучше долгих три дня — три дня, за которые Джин пережил настоящий ад. Ненависть к себе выламывала рёбра; ужас от осознания того, что он может потерять малыша, долбила острой кувалдой, а вина — огромная, удушающая вина за собственную слабость, за преступную безответственность, за нелюбовь, о которой знал лишь он сам, — эта вина сводила его с ума и отдавала жаром подступающего дикого отчаяния по всему телу. Он стоял на коленях перед кроваткой тяжело, с хрипами дышащего сына, целовал его крохотные пальчики, глотал и зажимал в себе вой и молился — молился всему, что знал, — чтобы ему дали второй шанс. Он никогда, никогда больше не оставит Куки! Он любит, любит, любит сына — и готов собой заменить его на этой кровати — с таким бы наслаждением!.. Его услышали. И шанс второй дали. Куки пошёл на поправку, и вся семья выдохнула с облегчением. Сокджин прижимал ночами нежно посапывающего сына к себе и благодарил небеса за невероятную щедрость. Он весь ушёл в заботу о нём — и теперь она была для него наслаждением! Однако… Разве он вообще мог быть хоть в чём-то прав? — Хватит его облизывать, — недовольно говорил Сонджун. — И отнеси уже кроватку в его комнату. Я, в конце концов, тоже в тебе нуждаюсь! — Ты перебарщиваешь, — морщился папа, — это было случайностью! Они искупают свою вину перед тобой такими подарками, а ты едва разрешаешь на руки Куки взять. Бедный сват места себе не находит, прояви хоть толику уважения! Ты не один любишь Куки! И вообще, пора подумать о том, чтобы выйти на работу. У Сонджуна проблемы, он уже второй раз у отца деньги занимает, а ты здесь прохлаждаешься. Куки нужен новый комбинезончик и сапожки, да и в сад скоро устраивать — как платить будете? На нас не стоит рассчитывать — у нас два кредита, как ты знаешь. Папа снова был прав. Однако устроиться на работу после года декрета было не так просто. Но Джин, одной рукой гладя спящего рядом Куки, второй набирал резюме и рассылал его в разные фирмы. Долго никто не откликался, но потом ему повезло: в фирме, занимающейся обеспечением внешних поставок для корейских ресторанов в Японии, в декрет ушёл омега из отдела планирования. И резюме Джина оказалось первым в списке рассматриваемых. Собеседование он прошёл легко, может, поэтому не думал, что удачно. Но ему позвонили и пригласили на желаемую должность. Сонджун поморщился и спросил: — А Куки? Теперь будешь просить моего папу сидеть с ним? Твой-то в последнее время всё занят да занят для внука. — Твой папа на самом деле сам предложил, — ответил Джин, стараясь не замечать раздражения в голосе мужа: тот вообще в последнее время часто так говорил, потому что на работе у него действительно что-то не ладилось. Обсуждать, что именно, он отказался, грубо кинув, что сам разберётся. Джин особо и не лез. — Вообще-то я против, — громче и злее сказал Сонджун. — Ты в постели всё время нос воротишь, всё тебе плохо, а тут — на работу? Что, соскучился по вниманию? Хочешь там задницей крутить перед альфами? Джин замер от изумления и повернулся к нему с ложкой, которой пробовал суп, в руках. — Что? — негромко переспросил он тут же поджавшегося и зло насупившегося мужа. — Разве я заслужил такие упрёки, Джун? Ты сам ворчишь, что денег нет, а для Куки надо то одно, то другое. Вместо того чтобы наседать на тебя, я иду зарабатывать — и ты меня упрекаешь? — У тебя скоро течка, — неожиданно резко перевёл тему Сонджун, убегая от его взгляда, — ты сразу предупреди, что и двух недель не проработаешь — пойдёшь по омежьим делам! — Ты же знаешь о том, какие у меня течки, — тихо, холодея сердцем, сказал Джин. — Это будет всего три дня, если… если всё будет так, как надо. Да, было ещё это в его жизни. Тихие течки. Он был из тех десяти процентов омег, которым в течку нужны были не дилдо или альфий член побольше, а нежность и тепло, уютное гнездо и терпение — бесконечное терпение альфы. С одной стороны, пока он был невинным, эти тихие течки просто были временем бесконечной печали и тоски, от которой хотелось выть, временем, когда Джин чувствовал себя безумно одиноким и никому не нужным — в общем, всё было достаточно переживаемо, ибо — а кто не чувствует себя периодически таким? Просто у Джина это ощущение было на физиологическом уровне. Он плакал в своей комнате, кутался плотнее в несколько одеял и снова плакал. Но в принципе было терпимо. Всяко лучше, чем течки у его друзей-омег, которые готовы были в это жуткое время выть от желания лечь под любого альфу, лишь бы не дикая боль и зуд в заднице, которые делали из людей подлых, на всё согласных сук. Так что всё было в норме, он не жаловался. Однако с приходом в его жизнь альфы и секса всё изменилось. Теперь ему нужен был альфа. Он ему БЫЛ НУЖЕН! Иначе кожа, которую не поглаживали и не нежили, горела огнём, зад, который не вылизывали нежно и бережно, ныл и отдавал тупой тоскливой болью, а омега внутри царапал сердце и душу так, что хотелось повеситься. До этого момента Сонджуну ни разу не приходилось заботиться о своём течном муже: Джин забеременел до свадьбы, а потом его организм долго восстанавливался. Но теперь — да, он и сам чувствовал: течка приближалась. Они обговорили правила, Куки поехал к свёкрам, Сонджун, посмеиваясь, дал ластящемуся к нему и уже не совсем адекватному Джину своей одежды и даже помог устроить гнездо. Он был нежен и ласков. Первый день. А ночью, когда во сне запах Джина раскрылся в полной мере, Сонджун сорвался и жёстко вжал сонного Джина в матрац, навалившись. Стоны и жалобные крики не помогли: Сонджун драл его с хрипами и сладострастным рычанием, приговаривая, что течный Джин невозможно вкусен, что трахать он будет его долго и много. И это своё обещание он выполнил с наслаждением. А Джин не мог даже противиться ему: распяленный, раздавленный течкой, он мог лишь срывать голос в жалких стонах и метаться под спятившим альфой, который ломал и насиловал его омегу, хотя само тело отдавалось легко: смазка лилась вёдрами и сил отталкивать не было. В результате Джин едва очнулся после этой течки — с разорванной в клочья душой и верещащим внутри омегой, который давил на всё больное, что было в памяти Джина, и звал утопиться. Сонджун стоял на коленях, умоляя о прощении. Скупил пол-лавки цветов, подарил очередное кольцо, целовал безжизненные руки потерянного и никак не могущего прийти в себя мужа и клялся, что в следующий раз ничего подобного не повторится! — Джини, клянусь! — горячо шептал он, страстно выглаживая зажатое от страха тело мужа. — Никогда больше! Я занежу тебя, я вылижу с ног до головы, я буду самым лучшим для тебя, мой омега… Ну же… Давай, я так соскучился, Джини, мой… Джини. Не трону сзади, да? Только ротик, хорошо? Твои губки, Джини, только твои божественные губки… — И садился на грудь глотающему слёзы Джину, чтобы снова толкнуться в беспомощно открытый рот. Простил ли Джин? Конечно, простил. Все могут ошибиться, а о том, что запах «тихого» омеги на самом деле очень привлекает альф, он тоже читал. Так что он лишь спрашивал, пока Сонджун слизывал с его шеи собственную сперму: — Ты же сможешь?.. Я не выдержу ещё раз, Джун. Ты же сможешь остановиться? — Конечно, конечно, милый… Мм… После Куки ты стал ещё краше, ещё вкуснее пахнешь. Не остановился. Не смог. Ни в следующую течку, ни через, ни потом. Джин восстанавливался всё дольше после того, что творил с ним дорвавшийся до безотказного желанного тела муж, он уже заикался о том, чтобы проводить течки в одиночку, но нарвался сразу на два скандала. Первый — с Сонджуном, который выплюнул ему в лицо обвинения в пренебрежении и том, что муж всё больше проводит времени вне дома, что работа ему теперь, когда Куки пошёл в садик, стала заменять и мужа, и семью. Второй — со свёкром-омегой. Ким Догу был всегда на его стороне вроде как, и раньше они не ругались никогда. Омега обожал внука и всё никак не мог простить себе той болезни Куки. Но сына он тоже любил и, когда Джин как-то в его присутствии заикнулся об одинокой течке, встал на дыбы. — Мой сын тебя настолько не устраивает? — оскорблённо спросил он. — Я знаю, что он не лучшим образом проявил себя, да я понимаю, но разве так уж странно, что альфа не держит себя в руках рядом с течным омегой? Это ведь можно понять! — Но не с моими течками… — начал было Джин, однако свёкор не дал ему закончить. — Я молчал и не вмешивался, Джини, ты знаешь: я люблю и уважаю тебя. Но это переходит все границы. Что скажут люди о нём как об альфе, если узнают, что он не просто не может мужа удержать дома и позволяет ему задерживаться непонятно где, прикрываясь работой, но и течки с ним не проводит? Да, да, нечего на меня смотреть, Джуни всё мне рассказывает! Он верен тебе, Джини, и я бы на твоём месте памятник ему поставил уже за это! Ведь ты пренебрегаешь им, даёшь ему по большим праздникам! Может, спи ты с ним более охотно, он бы и в течку твою не кидался на тебя так! Джин сжал кулаки. Сердце билось больно, омега скрёбся внутри обиженными коготками — и он решил сказать. Потому что молчать больше не мог. — Как вы можете, вы же тоже омега! — отчаянно кинул он Догу. — Ваш сын насилует моего омегу! Я не отдаюсь ему, хотя он хочет? Он хочет каждую ночь! Но я-то не по салонам разгуливаю, не с друзьями по клубам шляюсь! Как и он, я приношу в дом деньги, и неплохие! Я готовлю, убираю, ухаживаю и за ним, и за Куки! Почему этого ваш сын не ценит?! Разве только постель связывает супругов? Почему Джун не может в своём далеко не подростковом возрасте вести себя по-взрослому рядом с течным омегой — вы у него не спрашивали об этом?! А если не может, почему отказывается принимать стабилизаторы? Придумает отмазки, истории какие-то рассказывает, но ведь это бред! Да и потом: это ведь не у него гон, он должен себя контролировать! Я же в его гон отзываюсь на его нужды, хотя и… Он резко умолк и стыдливо проглотил то, что так и рвалось у него с языка: там было много чего сказать, но он уже видел, что его слова никакого эффекта не произвели, кроме отрицательного. Так что он всего лишь обессиленно опустил голову и спросил бесцветным голосом: — Почему вы мне выговариваете это — не ему?! Почему и в этом тоже я виноват? Свёкор выговорил ему много тогда о его грубости, бесчеловечности и жестокости, о том, что муж он плохой, а сын — и того хуже. И пообещал пожаловаться папе. Но именно тогда Джин решил, что следующую течку точно проведёт в одиночестве. Он выдержал бурю, равную апокалипсису, но сделал так, как решил. И даже визит папы накануне течки и его уговоры не помогли. Больше терпеть насилие он не будет. Сонджун затаился. И в следующий раз даже не стал противиться. А когда Джин пошёл на первый корпоратив в качестве руководителя отдела — он долго ждал повышения, и оно было вполне заслуженным — пришёл, чтобы устроить ему скандал. И как назло, попал на ужасно двусмысленную сцену с директором Мином. Мин Юнги. Тем самым альфой, который вот уже какое-то время не давал Джину мысленного и душевного покоя. Тем самым альфой, который не обращал, к счастью, на него никакого внимания — до этого проклятого инцидента. Тем самым альфой, который сломал целый мир внутри Джина. Мир шаткого, дурного, но хоть какого-то равновесия. Мин Юнги был словно из другого мира. Красивый, холёный, вызывающий восторги у всех работников-омег, он мог быть улыбчиво приветливым, мог гневно кричать, не стесняясь ни возраста, ни стажа работника, если тот срывал ответственное задание. У Джина он вызывал трепет — тихо-восторженный, испуганно-нежный. Неправильный. Позорный. Порочный. Потому что трепетали не только сердце и душа — трепетало что-то внутри, ужасно близко к несчастному едва приходящему в себя от течек омеге. Джин не смел поднять на директора взгляда, когда тот шёл мимо, но с особым тщанием исполнял всё, что исходило именно от него, хотя больше его отдел всё-таки был подчинён второму директору. Тот, впрочем, был существом пустым и тупым — это Джин понял быстро, даже когда ещё не был назначен на должность. Так что всё было подчинено именно Мин Юнги, именно он горел делами фирмы, и его ответственность, деловой энтузиазм, харизма и знание психологии своих работников, по мнению Джина, и держали на плаву их фирму в бурных волнах предкризисного бизнеса. Но кроме этого… Мин Юнги источал ауру властного и сильного альфы. Он пах всегда безупречно подобранным парфюмом, но Джин — где-то на уровне своего омеги — знал, что личный аромат Юнги, если, не дай бог, он однажды почует его, сведёт его с ума. Улыбка Юнги приходила к нему в снах, которые он хотел — и не мог забыть. Взгляд узких, хищных, горячих глаз его рождал в Джине сладкое трепетание, и он не помнил, чтобы кто-то когда-то вызывал в нём нечто подобное. Более того, опыт общения с собственным мужем всеми силами старался убедить его, что он просто не способен почувствовать что-либо подобное. Но он, вопреки всему, — чувствовал. И он всеми силами помогал Мин Юнги. Вот и выбился настолько, что его заметили и повысили — заслуженно и честно, хотя из-за этого он приобрёл ряд завистников, которые считали, что ему слишком много дано жизнью: и муж — удачливый красавец, и ребёнок — послушный милаха, да ещё теперь и должность руководителя. Да, со стороны Джин был просто везунчиком, что и говорить. И там, на корпоративе, когда Юнги подсел к нему, он весь обмер, залился стыдным румянцем, а потом не мог оторваться от альфы, который болтал какую-то ерунду и… держал его руку в своей, забывшись от соджу и какой-то внутренней обиды, которую Джин чувствовал, но не мог понять. Он выбежал вслед за мужем и кинулся их разнимать. Получил кулаком в грудь, но смог оттащить Сонджуна от Юнги. Никто их, к счастью, не видел и не заснял. Никто, кроме несчастного таксиста, не слышал, как сквозь зубы материл Сонджун и Юнги, и Джина, и всю их фирму. Никто потом не узнал, какую болезненную пощёчину получил Джин, едва войдя в свой дом, как медленно осел в коридоре у стены, распахнув глаза на зловеще склонившегося над ним Сонджуна и держась за щёку. — Я научу тебя быть мне верным, сука, — прошипел Сонджун и стал расстёгивать ремень. — Сейчас ты мне отсосёшь и подставишься прямо здесь. А потом… — Нет. — Джин зажмурился и резко открыл глаза, неуклюже перевалившись через колено, он встал, выпрямился и процедил сквозь зубы, глядя в изумлённое лицо мужа: — Только попробуй. — Что? — Голос Сонджуна был тихим и страшным. — Тебе, сука, мало? Может, ещё? Он замахнулся, но Джин перехватил его руку и впился в запястье ногтями. Альфа зарычал яростно, но Джин уже отбросил его руку, оттолкнув, и, дрожа губами и прижав ладонь к своей груди, где всё ходуном ходило, тихо и быстро сказал: — Ты не такой, Джун, слышишь? Ты не такой! Ты не станешь меня бить и насиловать! Я не виноват! Господин Мин сам подсел ко мне, это он держал меня, а не я его! Я пробовал вырваться и уйти, но не смог! — Хотел бы!.. — взвился Сонджун и схватил его за плечи, встряхнул и сжал так, что Джин коротко и болезненно простонал. — Ты мой! Думаешь, я тебя отпущу? Сука! Ты мой! Ему ты не достанешься! Ни за что! И он попробовал силой поцеловать Джина, но тот — словно бес в него вселился — изо всех сил оттолкнул его и выбежал из квартиры. Не помнил, как доехал до папы, где оставил ночевать Куки, не помнил, что говорил ему. Зато запомнил, что сказал ему тогда папа: — Это дело житейское, Джин! Не вздумай что-то предпринимать сгоряча! Подумаешь, альфа вспылил! Хочешь один остаться? Хочешь с дитём на руках собирать пересуды и отбрёхиваться от сплетен? Подумай о Чонгуке! Что ты ему скажешь, когда он спросит, где его отец и почему вы не вместе? Это ведь ты, вместо того чтобы дома сидеть, шлялся по пьянкам! Это от тебя твой муж оттащил чужого альфу! Возьмёшь на себя ответственность за разрушенную твоим легкомыслием семью? А ещё помнил Джин, что тогда впервые засмеялся на слова папы. И ответил коротко: — Возьму. Забрал сонно чмокающего губёнками Чонгука и поехал в отель. Там за ночь нашёл и снял себе жильё и перевёл три четверти всех денег с общих с Сонджуном счетов на свою карточку — в общем, сделал всё то, о чём мечтал вот уже какое-то время. Оказалось, что сделать это так легко… Он заблокировал телефон и впервые, наверно, за долгое время, заснул сладко-сладко, с безумно пустым сердцем и холодной душой.

***

— Вам пора домой, руководитель Ким. Глаза Мин Юнги смотрели на Джина тепло и доброжелательно. И в ответ Джин смог улыбнуться, хотя настроение у него было хуже некуда. Впереди была одинокая течка, которую он и сам не знал, как переживёт, предтечка мучительно отдавалась по всему телу неожиданными судорогами, особенно когда рядом были альфы. Но самое печальное, что Чонгук капризничал и плакал, когда Джин сегодня утром оставлял его на три дня в детском саду с ночной группой. Воспитатель посмотрел на него изумлённо: он не знал, что милый и ответственный омега Ким Сокджин ушёл от мужа и теперь вынужден пользоваться этой группой, так как с папой отношения он так и не смог наладить до конца: тот не простил ему позорного разрыва с мужем. Ну, а свёкры, конечно, не подходили на роль нянек для Чонгука в такой ситуации: и так Догу кривился, когда видел Сокджина. Он, естественно, обвинял во всём его и, возможно, был прав. Последней же каплей, которая заставила Сокджина постыдно зареветь здесь, прямо в офисе, был разговор с мужем. Тот уже пытался извиниться перед ним, пришёл незваным к дверям его новой квартиры, а когда Джин, поверив в его желание поговорить, пустил его, едва не завалил его на диване в зале — вроде как пытаясь таким образом извиниться. Сегодня же Сонджун превзошёл себя. Не просто откровенно намекнул на мучения в одинокой течке, явно злорадствуя, но ещё и предложил провести эту течку втроём с опытным омегой. Чтобы, значит, тепло и нежность Сонджун смог отдавать Джину, а когда его альфу накроет, трахал он этого самого омегу. Сокджин сначала не поверил в то, что услышал, но по тону мужа понял, что он серьёзен и более того — не видит в этом ничего такого. А Сокджин, к сожалению, видел. И поэтому, швырнув телефон на стол, он закрыл лицо руками и затрясся в беззвучном рыдании. Это было перебором! Неужели иначе никак? Неужели Сонджун так ничего о нём и не узнал за всё это время? Как… Как он мог даже подумать о таком? А потом Джин услышал шаги в коридоре и даже успел быстро вытереть глаза и насупиться в монитор, изображая бурную деятельность. Это был он. Альфа, который всё последнее время тревожил его своими взглядами, своим странным вкрадчивым вниманием, своим желанием почему-то оказываться рядом в неурочный час, своими речами — тёплыми и очаровательно любезными. Этот альфа, чьё весьма неуместное внимание так разрушительно подействовало на жизнь Джина, никак не мог оставить в покое его сердце. И оно прыгало и колотилось каждый раз, когда директор Мин оказывался рядом. Теперь, связанные служебными обязанностями, они виделись гораздо чаще — и Джин просто погибал, умирал и воскресал в томном предчувствии чего-то сладко страшного, когда Мин Юнги упорно оказывался поблизости, когда улыбался не всем — именно ему, когда тепло хвалил, заставляя краснеть до корней волос. А ещё томили Джина воспоминания о том обеде, на котором Юнги извинился перед ним, а потом развлекал, отпуская остроумные шутки и описывая свою бурную жизнь в самых забавных выражениях. Кажется там, в том ресторане, Джин впервые за всю жизнь почувствовал себя по-настоящему свободным и… красивым? Юнги так смотрел. Юнги так улыбался. Юнги так осторожно касался его руки, когда провожал до такси. Юнги ничего ему не сказал ни о чём важном — и был прав. Потому что всё, что нафантазировалось Джину, было чистой воды безумием. Опасным, неправильным и невозможным. И вот теперь Мин Юнги смотрел на него внимательным взглядом, стоя через стол и опираясь на столешницу, чуть согнувшись, и ждал его ответа. Джин встрепенулся. — Что? — вышло испуганно и неуверенно. Юнги снисходительно усмехнулся и повторил: — Вам давно пора домой, руководитель Ким. Почему вы до сих пор здесь? — А-а… а, да… — Джин снял очки, потёр переносицу и снова надел их. — Я, к сожалению, не смог доделать вовремя отчёт по «Юг-3», а руководителю Киму он будет нужен послезавтра для выступления на Совете директоров. — Ну, так доделаете завтра, — медленно, щуря свои лисьи глаза, сказал Юнги. — В чём проблема? — Завтра я не смогу, — краснея и опуская глаза, пробормотал Сокджин. — Я скоро, совсем скоро. Просто немного отвлёк… ся… — Он запнулся, потому что Мин Юнги неожиданно обогнул стол и двинулся ему за спину, встал за его стулом, а потом склонился над его плечом, заглядывая в монитор. — Директор? Что… Что вы делаете? — Хочу посмотреть, что тут у вас… Голос Юнги был хрипловатым и неожиданно низким, он не смотрел на Джина, но тот всем своим предтечным омежьим телом чувствовал рядом его — сильного, властного самца, который… Джин закрыл глаза и туго сглотнул … который невыносимо приятно пах морем и деревом… чем-то знакомым, страстным и прохладным, от чего хотелось вдохнуть всей грудью и распахнуть руки навстречу ветру!.. — Директор Мин, — пролепетал Джин, пытаясь отодвинуться, но утыкаясь коленом в боковую стенку стола, — обычный отчёт, поверьте, не стоит волноваться. Мне немного осталось, я тут быстро — и сразу… — Он сглотнул, и на мгновение перед ним встала тьма, в которую он придёт, вернувшись в свою пустую и пока так и не ставшую ему настоящим домом съёмную квартиру. — …домой. — Вы так напряжены, руководитель Ким… — Юнги выпрямился и чуть отодвинулся Джину за спину. А потом его руки мягко и уверенно опустились ему на плечи. — И врать вы совсем не умеете. Джин замер, напрягаясь всем телом и закрывая глаза. Что… что происходит? Руки Юнги стали мягко поглаживать его затёкшие плечи, а потом пальцы — сильные, уверенные — начали осторожно проминать их. — Я не… вру… — обмирая от недоверия к самому себе, начал было Джин. — Прошу вас, не надо… это… это… Это слишком… Да, это было слишком. Слишком хорошо, слишком приятно, слишком желанно! Он не должен, он не имеет права ни хотеть этого, ни получать! Да, он теперь не замужем, но этот альфа ему никто! Они едва знакомы, между ними был один разговор — пустой и милый — всего-то один! Зачем же альфа делает это с ним? Разве приличные люди могут вот так?.. Джин задышал рвано, потому что пальцы Юнги стали выминать ему шею, а потом осторожно стали вплетаться в волосы, заставляя чуть отклонить голову — чтобы удобнее было массировать сладко уже ноющие мышцы. — Слишком — что? — Юнги наклонился к нему и прошептал в ухо: — Слишком хорошо? — И его руки, огладив плечи Джину, скользнули ему на грудь и стали осторожно сминать уже её. — Разве вы этого не заслужили, Сокджин? Разве ты… — Юнги осторожно коснулся его уха губами, а потом начал чуть сильнее и настойчивее трогать его грудь. — …не хочешь этого, мой прекрасный омега? «Это сон, — заполошно дыша, думал Сокджин. — Конечно, сон. Опять такой сон, как в прошлый раз, я заснул в кабинете — и вот… Не может быть иначе. Разве бы я позволил? Разве бы смог вот так — дать себя гладить и… мять…» Юнги снова и снова сжимал в ладонях его грудь, выглаживал плечи и легко-легко касался его уха и шеи, а он пытался найти хоть какое-то оправдание тому, что поддавался на всё это. «Не могу я… Не должен, не должен! О, б-боги, как же хорошо… — Он коротко простонал, когда Юнги первый раз лизнул ему ухо, и тут же замычал, почувствовав, как альфа стал потирать между пальцами его вставшие под рубашкой соски. — Не может быть, нет, нет… Я не могу — вот так, я же… я же приличный омега, я сплю, сплю… Ах-х… Что скажет папа!..» И именно эта мысль о папе, о том, как именно он отреагирует, если узнает, до чего опустился его сын, подтолкнула его к пропасти. «А не наплевать ли? — морской, солёно-сладкой волной толкнулось ему в сознание. — Какое кому дело?! Всем было наплевать на то, что мне было плохо, что я несчастлив, а сейчас, когда мне так хорошо — о, чёрт, чёрт, как же хорошо!.. — Он выгнулся и уже сам отклонил голову, давая место языку и губам Юнги, которые вполне уверенно и откровенно ласкали ему шею. — Мне хорошо — и что же, я не имею на это права?! А почему?! У меня впереди три чёрных, как тьма в колодце, дня, когда я будут один и у меня будет одно желание — сдохнуть! И никого из них не будет рядом! Так почему я должен думать о них сейчас — сейчас, когда мне так хорошо в этих руках?! Почему, почему я не могу получить то, чего так давно хочу?! Муж? Да он ни разу в жизни так не был со мной нежен! Этот… Он мнёт так приятно, шепчет так сладко, он хочет меня поиметь — что же? Я не против. Пусть обласкает — будет, что вспомнить в эти три дня!» И Джин запрокинул голову на плечо Юнги и выгнулся, подставляя ему своё тело, показывая свою покорность — давая согласие принадлежать и подарить альфе всё, что тот пожелает. «Пусть! — сверкнуло искрой. — Хоть кто-то пусть получит меня по моему собственному желанию!»

***

Юнги и сам себе не верил! Желанный, казавшийся ещё так недавно недоступным омега, пахнущий испуганно-сладко, терпко и дико возбуждающе, покорно постанывал под его дрожащими от нетерпения руками и выгибался в своём кресле, открывая свою шею для его языка и губ. Юнги целовал жадно, оставляя следы, понимая, что не надо бы — и не имея сил удержаться. Он ощупывал стройное тело Сокджина, мял ему грудь и плечи, гладил бока и живот, а потом, обхватил за шею и заставил поднять лицо. — Мой сладкий, — хрипло выдохнул он, — как же ты красив! Его губы впились в жалко приоткрытые губы Сокджина, он целовал омегу крепко, страстно, чтобы не осталось никаких сомнений насчёт того, что именно последует за этим. — Расстегни свой ремень, Джини, — прошептал он тяжко и с высоким призвуком дышащему омеге, — живей, детка. — И снова впился к сладкие до одури губы, о которых мечтал слишком долго. Краем глаза он видел, как дрожащие пальцы омеги пытаются справиться с ремнём, как он поддаётся и как беспомощно замирают пальцы на ширинке. — Расстегни и достань, — жарко прохрипел Юнги, прикусил сладкую плоть, забрал в рот и прижмурился от наслаждения: аромат Сокджина плавно качнулся, стал слаще, вкуснее, и в нём внезапно послышалось что-то пьяное, алкогольное. Юнги оторвался от его губ, приник к шее, кусая над бьющейся жилкой, в самое средоточие запаха, и замычал от наслаждения. Сокджин содрогнулся в его руках, выдохнул высокое и чистое «А-а-а-а!», и Юнги стал расстёгивать ему рубашку, медленно опускаясь на колени и зацеловывая по пути светлую крепкую грудь с румяными сосками, напряжённый живот, тёмную дорожку волос — и, наконец, крепкий, налитый до звона член. — Что… Нет!.. — Это вышло у Сокджина рвано, страстно и жалко одновременно, и Юнги, внутренне ухмыляясь, насадился ртом на него и поднял на него глаза. Сокджин запрокинул голову, дрожа поющей струной, его пальцы впились в подлокотники до белизны, он дышал быстро, со стонами в конце — и это всего лишь поцелуи и тепло альфьего рта. «Что же с тобой будет дальше, — прикрывая глаза и начиная усердно сосать, подумал Юнги и стал медленно стаскивать с подавшегося бёдрами ему навстречу омеги штаны. — Я же за это потребую всё, что у тебя есть, ты отдашь мне всего себя, мой славный, наивный и прекрасный руководитель Ким». В душе у него всё пело, жадно щерился вставший на задние лапы внутри альфа, он брал глубоко, с наслаждением ощущая, как отзывчиво тело в его руках, как плавит омегу от его ласки. «Теперь так просто я тебя не отпущу, — сладко жмурясь, думал Юнги. — Я сделаю тебя своим любовником, Ким Сокджин, ты дашь мне ещё не раз и не два… Но сначала… — Он ускорился, чувствуя, что омега затрепыхался сильнее, застонал громче и растеряннее. — Но сначала я попользую тебя в течку. Тихая течка… Ммм… Самый смак… Покорный, слабый, нежный, так пахнешь… Ты будешь самым вкусным, что я пробовал в жизни, Ким Сокджин. Только тупые идиоты думают, что это трудно… Я же… Я так тебя… ты молить меня будешь о том, чтобы продолжать…» Сокджин кончил, крупно содрогаясь и высоко выстанывая, а Юнги, сплюнув, вытерся, ухмыльнулся, поднимаясь с колен, и склонился над ним хищником над слабой и покорной жертвой. — Вставай, мой сладкий, — прошептал он и потянул Сокджина на себя, — моя очередь. Омега поддался, поднялся, тяжеловато покачиваясь и растерянно, медленно моргая, покорно повернулся спиной и от лёгкого толчка опустился животом на свой стол, подставляя под бесстыжий, яркий электрический свет настольной лампы молочно-нежную кожу своих обнажённых половинок, блестящих от смазки. Юнги страстно захотелось вылизать их, но он чувствовал, что не в силах уже — иначе кончит в штаны. Сокджин молчал, лишь подрагивали его ноги в этой откровенной позе да стискивали пальцы противоположный край неширокой столешницы. Не отрывая взгляда от его задницы, Юнги быстро расстегнул ремень и ширинку, спустил брюки и с наслаждением несколько раз провёл между омежьими половинками крепким до боли членом. — У меня, — неожиданно произнёс Сокджин, сводя ноги плотнее, — давно никого… Я, наверно… — Мой сладкий, — проворковал Юнги, продолжая потираться членом о его задницу, — не бойся… Я всё сделаю. И он сунул свой член между сведёнными бёдрами омеги и, начав медленно и со вкусом трахать их, вошёл пальцем в мокро хлюпающее и на самом деле очень узкое нутро. Сокджин болезненно простонал, но Юнги, продолжая тереться между его бёдер, надавил ему на талию и успокаивающе прошептал: — Тише, тише… всё будет… ммм… хорошо. Он трахал омегу пальцами, растягивая, проворачивая и ощущая, как податливее и слабее становится внутри него; он не торопил свои движения — и чувствовал, как сжимается Сокджин, чтобы обхватить его плотнее. И когда уже три пальца вполне проворачивались в сочном нутре, Юнги вошёл в него и замер с громким и торжествующим рычанием на губах, пережидая первый прилив жара в паху и унимая толкающего его на бездумное удовольствие альфу внутри. «О, нет, — приказал он себе, начиная плавные, глубокие толчки, выбивающие из Сокджина светлые, отчаянные стоны, — спешить не буду. Возьму всё… всё… всё возьму! Ты примешь от меня всё, омега, ты заплатишь мне за каждое мгновение моего ожидания! Охуенно… Как же дохера охуенно в тебе, Ким Сокджин!» Однако, вопреки своим желаниям, долго быть терпеливым и размеренным он не смог. Острые подёргивания в паху от того, как жарко и мокро принимал его омега, сводящее судорогами всё тело желание трахнуть жёстко, не думая ни о чём, — всё это взяло верх над ним, и он, задрав Сокджину одну ногу на стол и вдавившись в его поясницу двумя руками, зашёлся в бешеном темпе своей могучей, неостановимой страсти. Он взял его! Он победил! Он получил того, кого хотел так жадно и так долго! Омега — его! Он драл Сокджина недолго — сил не хватило — но смог остановиться на грани и выйти из него за пару мгновений до оргазма. Грубо сдёрнул он тяжёлое тело омеги на пол, опуская на колени, и прижал его голову к своему бедру, дроча себе другой рукой быстро и рвано. Сокджин покорно прикрыл глаза, а потом… приоткрыл свои невозможные губы. Это добило Юнги — он кончил с яростным рычанием, задёргал бёдрами, чтобы залить прекрасное лицо полностью, и смотрел, смотрел, смотрел, как стекают тяжкие белые капли с пухлых, горящих жаром, алых губ. Чуть погодя, он опустился на колени рядом с едва дышащим Джином и стал вылизывать ему шею, а потом и лицо, собирая с него всё, что мешало видеть его — такое невозможно прекрасное, такое светлое и невинное — несмотря ни на что.

***

Какое-то время они полулежали, привалившись друг к другу у стола, а потом Сокджин, немного неуклюже качнувшись и опершись на кресло, поднялся и, встав спиной к Юнги, стал приводить себя в порядок. Тот смотрел на него снизу из-под прикрытых век и лениво перебирал в уме то, что собирается делать с этим омегой дальше. Всё внутри него сочилось довольством, но уже разгорались в сознании искры предвкушения. Ничего ещё не кончено, руководитель Ким. Всё только начинается. Сокджин смутился, когда надо было нагнуться, чтобы подобрать лежащие рядом с Юнги боксеры и брюки, суетливо подхватил их и стал торопливо натягивать, едва попадая в них ногами. А когда он натянул их и потянулся за рубашкой, Юнги медленно поднялся и придержал его руку, комкающую светлую ткань. Он стоял сбоку от омеги, со спины, и не мог не задержаться взглядом на дрожащих его ресницах и тут же покрывшейся румянцем щеке. Пальцы Сокджина дрогнули в ладони Юнги, и он неуверенно потянул руку на себя. — Не спешите, — тихо сказал Юнги. Его голос был сипловатым, глухим, но он увидел, как побежали по обнажённой руке Сокджина мурашки, и довольно ухмыльнулся. Предтечный, чувствительный, весь трепещет — просто прелесть. — Сядьте. Мне надо кое-что вам сказать. Омега медлил, растерянно моргая, и Юнги, приобняв его, подтолкнул к креслу. — Мне тоже, — вдруг тихо сказал Сокджин, — надо сказать вам… Он умолк, и Юнги, усмехнувшись, кивнул: — Хорошо, говорите вы первый, я пока оденусь. — Я хотел сказать, что прошу у вас прощения, — рвано выдохнув начал Сокджин. Юнги замер, а потом нахмурился и недоверчиво на него покосился, перебирая в руках ткань брюк. Чего? В смы… — Я знаю, почему вы так со мной поступили, и ничуть не в обиде и не в претензии, — торопливо продолжил Сокджин, — у меня… ммм… — Он потёр переносицу и туго сглотнул. — У меня предтечка, мой запах, видимо, вырвался, я блоки сменил, но, кажется, не помогло. Поэтому… — Поэтому я, как тупой пятнадцатилетний щенок, накинулся на тебя, не справившись с собственным возбуждением? — Юнги быстро вжикнул молнией и начал застёгивать ремень. — Так думаешь обо мне, Ким Сокджин? — Я не знаю, что думать, — тихо отозвался тот, съёжившись в своём кресле под его пронзительным взглядом. — И не знаю, что говорить. У меня такого не было… никогда. Сокджин был чуть выше Юнги, но сейчас тот возвышался над ним, сидящим, да ещё и смотрел так пристально. Омега смотрел на него снизу вверх, и на губах его была печальная улыбка. Он был невероятно привлекателен — слабый, грустный, нежный… Его хотелось сжать в руках и терзать губами и языком, вылизывая и выцеловывая, чтобы задыхался от наслаждения, чтобы плавился и стонал — чтобы забыл обо всём, что сейчас искажало прекрасное лицо печалью. — Я не знаю, что тебе говорить, Сокджин, — тихо сказал Юнги. Он присел рядом с Джином на стол и чуть склонился к нему, упираясь руками в своё колено. — Но я могу тебе точно сказать, что хочу с тобой сделать. Глаза Сокджина расширились, он быстро отвёл их в сторону и запунцовел по уши. Его пальцы стиснули ремень, небрежно свисающий мимо петли, и Юнги вдруг стало его так жаль… Этот омега выглядел просто потрясающе, он был чувствительным и чувственным, страстным и сладким, его стоны могли заставить кончить без рук, он мог бы стать счастьем того, кто открыл бы его для себя. Но сейчас он сидел, сжавшись от страха, перед поимевшим его только что без любви, от голой похоти альфой, и извинялся! И стеснялся слов, которых перестаёшь стесняться в двадцать, когда личная жизнь налаживается! Что сделал с ним его муж, этот мудак, который ни драться толком не умеет, ни омегу в течку обиходить, ни семью сохранить?! На что он вообще годится — этот недоальфа? Юнги мягко улыбнулся и положил руку на плечо Сокджину, и тот тут же сжался ещё больше под его рукой. — Ну, так не пойдёт, — проурчал Юнги, вставая. — Ты не можешь бояться меня, Джин. Только не теперь… — Я не боюсь, просто… Что мы вообще делаем здесь, директор? Погодите… Разве вам не… пора уже… Почему вы… Зачем… — лепетал Сокджин, пока Юнги склонившись над его плечами, обнимал его, обхватывал его руки, не давая оттолкнуть себя и выкрутиться из его объятий, и устраивал на его плече поудобнее свой подбородок. Почему-то сейчас, когда Сокджин был в его руках, он вдруг ощутил странную, покалывающую в сердце тревогой, бесконечную нежность к нему. Он не был похож ни на кого, к кому привык Юнги. И ведь его всегда устраивали омеги, которых он трахал без числа и заботы. И он точно не планировал ничего менять в своей жизни в ближайшие лет десять, но сейчас… Этот трепетный и робкий омега в его руках всё выворачивал наизнанку в нём — и эта изнанка была пугающе непохожей на то, к чему он привык в самом себе. Ему хотелось поднять Ким Сокджина на руки и унести с собой, спрятать, укрыть от всего — и… целовать его губы… Не трахать в рот, как он мечтал, не вбивать в подходящую горизонтальную поверхность, как ему снилось не раз, — нет. Просто целовать его губы — и ощущать его дыхание на своих губах. — Я просто прошепчу тебе на ушко то, чего хочу, ладно? — мурлыкнул он чуть подрагивающему в его руках омеге. — Ты молча меня выслушаешь, всё выслушаешь, а потом решишь… пойдёшь ли ты домой, руководитель Ким, или… поедешь домой ко мне. Сокджин тут же напрягся и уже было вдохнул, чтобы возразить, но Юнги быстро накрыл ему рот ладонью и немного сжал её — просто потому, что хотел почувствовать влажность сладких губ. — Чш-ш… Я же сказал, омега, все возражения — после. А сейчас… — Он поцеловал Джину под ухом и снова почти приник к горячей раковинке губами. — Сейчас я хочу снять пиджак, в котором ходил весь день, и накрыть тебе им голову. Никого нет в офисе, Джини, но на стоянке могут быть люди… альфы… я не желаю, чтобы ты дышал их запахами… Я хочу дать тебе свой… — С тихим торжеством он ощутил, как тяжелее задышал Сокджин, как расслабились под его рукой губы явно поражённого омеги. Глаза Джина закрылись, когда Юнги продолжил: — Я посажу тебя в свой мерс, и всю дорогу ты будешь окружён только моим запахом. В моей машине нет никаких других, и тебя ничто не встревожит. У меня много одежды дома, Джини, я отдам тебе всю, что носил на этой неделе, а также открою перед тобой все шкафы и обе ванные — ты сможешь забрать всё, что тебе понравится, чтобы сделать большое и уютное гнездо в моей спальне… Он не удержался и снова полизал Джину ухо, а потом убрал от его рта свою руку — и тут же услышал, как рвано и громко, с хрипом выдохнул Джин, как задышал он, открывая рот, вздымая грудь. Юнги ухмыльнулся и снова мысленно поблагодарил своего первого омегу, опытного ловеласа, который научил его тому, что именно нужно омеге в тихую течку, — научил, чтобы самому пользоваться юным любовником, и отлично, что научил. — Я наберу ванну и дам тебе время, чтобы ты в ней поплакал, Джини, — сладко шептал он, старательно удерживая себя от желания начать лапать трепещущее в его руках тело так умело возбуждаемого им омеги, он не должен был сорваться, ему нельзя облажаться и напугать сладкого, никак нельзя. — А сам я буду мыть тебе волосы и гладить плечи, вымою тебя всего… — Он рвано вздохнул и закрыл глаза, прижался щекой к виску задыхающегося омеги, и продолжил: — …ты будешь чистым и таким невинным, когда войдёшь в своё гнездо… Когда ты позволишь, я приду к тебе, лягу рядом, буду гладить твои бёдра и целовать шею — медленно-медленно… Никакой грубости, Джини! Я буду с тобой так осторожен, что ты будешь стонать моё имя от восторга, пока я буду мять твою грудь и сладко-сладко лизать… — Д-да!.. Сердце у Юнги подскочило в груди и заколотилось, но сам он лишь улыбнулся и поцеловал несколько раз ушко омеги, а потом бережно повернул его голову и приник к его губам. Плавно, не торопясь, вылизывал он эти губы, а они отзывались на его поцелуи заполошным и до боли желанным: — Д-да… сделай… это… альфа… — Ты веришь мне, Джини? — прошептал он в ответ, мягко отстраняя лицо омеги от себя за подбородок. — Ты хочешь провести эту течку со мной? Я буду ласкать тебя, Джини, слышишь меня? Понимаешь? — Глаза Сокджина были прикрыты, и из них струились мокрые потоки света. — Кивни, если всё ещё понимаешь меня? Голова омеги склонилась уставшим цветком, и Юнги снова припал к его уху, договаривая, чтобы не было ничего несказанного между ними: — А потом, когда ты будешь истомлённым, когда я выпью тебя до дна и вылижу до блеска, твой омега позовёт меня, и я возьму тебя, Джини, слышишь? — Омега молчал и не двигался. — Клянусь тебе, что это будет медленно, это будет так вкусно и сладко, что ты будешь молить меня о том, чтобы я делал это с тобой снова и снова. Я клянусь, что, пока ты не будешь к этому готов, я не трону тебя иначе. Ты… веришь мне? — Н-не… знаю… Наверно… — Джин едва слышно всхлипнул и, повернувшись к альфе боком, потянулся, чтобы обвить его плечи руками. — Забери меня таким, Юнги… Просто забери меня отсюда… домой. К тебе домой. Я слаб, я не хочу возвращаться в… к… в ту квартиру. «Конечно, не хочешь, — со щемящей жалостью и нежностью в груди подумал Юнги, снова целуя его, поднимая и накидывая ему на голову свой пиджак. — Ты сидишь здесь перед своей течкой, хотя этот отчёт мог сделать за три часа любой из моих замов завтра, но ты сидишь здесь, где всё ещё есть ароматы знакомых тебе людей, только потому, что безумно боишься одиночества в… это своё время. Там, где ты живёшь, не твой дом. Там пусто и холодно, там твой омега умрёт. А я не хочу этого. Я сберегу тебя, детка… Не бойся меня…»

***

Намджун толкнулся глубже и запрокинул голову, коротко и рвано рыча. Тело под ним выгнулось, и он услышал глухой ропот, но ему было всё равно: он любил внутрь, значит, так и будет. Неожиданно тьма вокруг слабо осветилась зеленоватым светом и тренькнул, принимая сообщение, телефон. Намджун зло оскалился и навалился на любовника, вгоняя снова и снова член в тугое нутро. И снова услышал тихий звон телефона. — Сука! — прошипел он. — Задрал… — Джу-ун… Намджун зажал альфе рот и задвигал бёдрами сильнее, подхватывая и доводя себя до последней точки. А потом с наслаждением растёкся по поджарому и мускулистому телу под собой. — Сока-а… — прошептал он. — Только не злись, ладно? — Это Юнги? — слабо пробормотал Хосок. — Пусти… Ну, давай, кабан, слезай с меня… Довольно ухмыляясь, Намджун скатился с него и улёгся на спину. Он прикрыл глаза, ощущая знакомую истому удовлетворения во всём своём теле, и тут снова тренькнул сволочной телефон. — Я убью его, — сквозь зубы процедил он. — Не злись, он же с течным омежкой, — хрипло, но как-то по-особенному мягко отозвался Хосок. Он взял телефон и хмыкнул. — Пишет, чтобы ты нашёл ему на весенних праздниках лучшее бунгало в одном из наших мест на Бали на двоих. — Напиши, что лучший отдых — это пешим ходом нахуй. Особенно весело туда идти вдвоём. Хосок хохотнул и начал что-то печатать в его телефоне. — Брось, — лениво потянулся Намджун. — Это ему так омежьи гормоны на мозги давят, вот он и пишет всякую хрень. Никуда он не поедет, хотя… — Он замер, задумавшись. — Хотя я хз. Кажется, когда мы привозили ему еду, он смотрел по-настоящему обеспокоенно. И толкнул Тэ за дверь так, что тот едва носом не пропахал асфальт. — Тэ сам виноват. У него же пунктик случился — посмотреть, с кем там Юнги так отчаянно кувыркается. И кстати, Юнги мы, по ходу, потеряли, — улыбаясь, отозвался Хосок. — Не удивлюсь, если он с тем самым работником, из-за которого тогда по морде огрёб. А ты… — Хосок с любопытством глянул искоса на нахмурившегося Намджуна, а потом развернулся на живот, прилёг к нему ближе и вкрадчиво продолжил: — А ты ведь с ним так и не спал, верно? — Было один раз, — рассеянно начиная поглаживать ему голову, отозвался Намджун, но тут же спохватился и сердито зыркнул на играющего бровями любовника. — Не стоит вспоминать. Я говорил. — А по-моему, не говорил. — Хосок лучился хитрой улыбкой. — И, кажется, сакральный вопрос нашей компашки: нагнёт ли кто-нибудь Ким Намджуна? — для меня теперь закрыт. Намджун медленно перевёл на него взгляд, и Хосок рвано выдохнул под этим взглядом. Рука Намджуна опустилась ему на макушку и с силой вдавила его голову в подушку. — Я попросил заткнуться, Хосок. Голос был вежливым, и Хосок, жарко задышавший в тёплую и влажную после их игрищ ткань, пошёл мурашками от того, как это было властно. Ему такое нравилось, именно такой Намджун заводил его больше всего. И Намджун это отлично знал. — А ты так и не понял, что только я имею всех, до кого хочу дотянуться? — Намджун стиснул ему волосы, и Хосок покорно и сладко простонал. — Мне казалось, что вам с Тэхёном я объяснил это достаточно ясно. Он одним движением лёг рядом с Хосоком, опираясь на его шею сзади своей кистью, и стал мягко похлопывать его по заднице. — Тэхёна мы тоже потеряем, — заполошно выдыхая, пробормотал Хосок. — У него там Пак Чимин случился на горизонте. Я его видел… — И как, понравился? — светски вежливо спросил Намджун и вогнал в него два пальца. — М? Хосок выгнулся и зашипел, а потом изошёл глубоким страстным стоном, когда Намджун начал двигаться в нём медленно и плавно. — Отвечай, Хосок. Как тебе Пак Чимин? — Я б… вдул… М-м-мхм-м… Или бы… дал… — Ясно… — Намджун налёг на Хосока плотнее и стал двигать в нём пальцами быстрее. — Тэхён сначала даст, значит. Вернее, скорее всего, уже дал. А потом вдует до дыма… Как же в тебе туго, Сока… Почему ты такой? — Я ведь только с тобой… Мха-а… Только с то… бой… Намджун ухмыльнулся и, вздёрнув его бёдра, раздвинул половинки и прильнул к истерзанному и сочащемуся его собственной спермой колечку губами. И тут телефон тренькнул снова. От возмущения Намджун резко вздохнул, что-то не то глотнул — и закашлялся — отчаянно, нелепо и яростно. Хосок повалился на живот с диким хохотом, перевернулся на спину и сел, не переставая ржать. Намджун, откашлявшись, смотрел на него тяжёлым взглядом исподлобья. Он был весь красный, дышал с присвистом, и Хосок — всё ещё не в силах остановиться — потянулся к нему с объятиями. — Я его выкину нахуй в окно, — выхрипел Намджун, позволяя себя обнять. — Он не дастся, — продолжая смеяться, отозвался Хосок, — он же сильный. Джуни, спокойно. — Я о телефоне. — А… Сейчас посмотрим. Он быстро перебрался к ночному столику, взял телефон и присвистнул. — Смотри. — Пошёл… — Смотри! — Хосок нахмурился и сунул Намджуну под нос светящийся экраном телефон. — Я же говорил: мы его потеряли. Намджун зло хмыкнул и опустил взгляд: «Бунгало на троих. Два взрослых, один ребёнок».