Бонус.

Забыть Сокджина не получалось. Юнги был вполне взрослым, успешным и самодостаточным альфой, у него была куча денег и возможностей, и он использовал их для этого благородного дела по полной, а всё без толку. Тогда он подумал, что в этом виноват сам Сокджин, который маячил перед ним постоянно, ведь они по-прежнему работали в одном офисе — естественно, альфа Юнги, как только видел высокую стройную фигуру омеги, вставал на дыбки и начинал позорно скулить в одном желании — подползти на брюхе, облизать тонкие изящные щиколотки, которые когда-то с таким удовольствием целовал и закидывал себе на плечи, и умолять о прощении. Юнги стискивал зубы, сжимал своему альфе глотку и шёл мимо омеги, гордо выпрямив спину с непримиримым выражением лица. Он не виноват. То есть да, он наговорил много лишнего в их последний вечер, но разве не Сокджин толкнул его на это? Разве это не у омеги едва ли не сразу была идиотская уверенность в том, что им нельзя быть вместе, что они не пара? Поэтому и малышу Чонгуку он не стал о них рассказывать: ведь, когда они расстанутся, мальчику будет больно. А потом, сорвавшись из-за пустяка, Сокджин выплеснул всё это отчаянным срывающимся в крик голосом прямо в лицо оторопевшему Юнги. Ну, и кого бы это не вывело из себя? Не толкнуло на ответные, очень лишние, слова? А ведь Юнги подтвердил своими действиями всё, о чём шептал в жару той самой тихой течки, которая окончательно свела его с ума по этому омеге. До сих у него в паху всё занималось огненной тягой, когда он вспоминал о ней — о той течке. О том Джине, о его стонах, о его мольбах, о его теле, дрожащем и выгибающемся от каждого прикосновения, о его признаниях в том, что лучше Юнги у него никогда никого не было и не будет… И Юнги тогда подумал, что всё, попался, что теперь он не сможет просто сделать Сокджина своим любовником, как планировал, а потом подарить что-то вроде симпатичной машинки и свалить в закат. Нет, он начал думать о семье, о том, что надо наладить отношения с мальчишкой, о котором Джин не мог говорить без слёз умиления, о том, что надо показать себя сразу щедрым и добрым… Достойным альфой. А Сокджин пошёл на попятную. И сделал всё, чтобы они расстались, толком не успев ничего начать. Испугался, как понял Юнги. Что-то там ему наговорили о Юнги «доброжелательные и заботливые» старшие омеги из его отдела, что-то там сказал папа, которому Джин обмолвился о новом своём романе, как-то не так посмотрел Юнги на нового молодого сотрудника-омегу, который стал с ним с ходу заигрывать, — ну, и всё. Этого оказалось достаточно, чтобы — «Я не хочу быть обузой… Понимаю, что омега с прицепом такому, как ты, не пара… Я ни на что и не рассчитывал, всегда считал ошибкой… Давай останемся…» Не остались. Юнги взбеленился до белой пены и красных точек перед глазами. Высказал всё о собственном презрении к капризным и глупым омегам, которые думают, что благодаря текущей заднице могут говорить, что вздумается, и делать драму из банальностей, рассчитывая на снисходительность альфы, что ненавидит неуверенных в себе слабаков, которые просрут любой шанс, только чтобы остаться в своём тёплом болоте, а потом послал Джина и ушёл. И вот с тех пор — уже почти год как — всё ходит и ходит. В основном кругами, принюхиваясь, в глухой тоске и страхе, что однажды почует на тихо опускающем в его присутствии глаза Ким Сокджине чужой, альфий, аромат. И тогда всё, Юнги потеряет его навсегда. Да он бы, может, и хотел потерять — чтобы не думать, не чувствовать, чтобы трахаться, как раньше, с первым, кого ухватил, и не испытывать горького разочарования, когда ты ещё вбиваешься в послушное тело, в голове уже свербит до тошноты знакомая мысль: «Не то! Это не то!» А «то» ходит рядом, пахнет сладко, чуть пугливо и чисто-чисто, так бы и пил! Вжался бы в шею, дёрнув тугой воротник, стиснул бы до хруста — и дышать, дышать, дышать этой мучительной нежностью медового абрикоса с терпкой горчинкой косточки. Пока — так. Но когда он смешается с чужим ароматом — всё, значит, потерял, значит…

***

— То есть пока ты считаешь, что ещё не потерял? — холодно уточнил Намджун. Тогда, месяц назад, Юнги, не выдержав собственной тоски и глухого осеннего желания сдохнуть, позвал его на «выпить — пожалиться», ну, и получил, естественно, правдой по лицу. — Ты всё это сказал сомневающемуся вполне логично в силе твоих чувств омеге и надеешься, что он будет тебя ждать? Год ждать, пока ты перестанешь мять яйца и сделаешь хоть что-то? — Ты должен быть на моей стороне, — зло огрызнулся Юнги, — это я пою тебя соджу и купил дорогущей говядины, которую ты любишь, а не он. А я не мну яйца, он мне отказал, это он виноват во всём — почему я-то должен куда-то идти и что-то делать? — Он, судя по твоим рассказам, добрый и милый, немного робкий и скромный, — пожал плечами Намджун и положил себе в рот отличный кусочек мяса. Тщательно прожевал под тяжёлым взглядом Юнги и добавил: — А вот ты, насколько я знаю, — нет. А ещё ты кобель и хотел его только в свою постель и как украшение коллекции трахнутых омег. Разве это не подтверждает все его опасения в отношении тебя? Юнги злобно шикнул и, схватив рюмку, одним глотком выпил соджу. А потом плюнул на приличие и сделал три жадных глотка прямо из бутылки. — И пьёшь как сапожник. — Намджун вздохнул и положил палочки на стол. — Чего ты хочешь от меня, Юнги? Нет, правда. На что ты жалуешься? На то, что тебя слили, или на то, что не можешь с этим смириться? На то, что он тебя послал, или на то, что он не дал тебе сделать это первым? — Я не собирался! — вскинулся Юнги и стукнул кулаком по столу так, что из рюмки Намджуна выплеснулось. — Я хотел быть с ним! Всё делал! Подарки дарил, вился вокруг, с этим его щенком хотел познакомиться, даже машину ему купил на этом… — Он раздражённо пощёлкал. — …на радиоуправлении! А он!.. — А он перед этим не так давно развёлся, и муж его обижал, верно? — негромко и со странно печальной интонацией спросил Намджун, и Юнги замер, удивлённо глядя на друга, который смотрел в сторону застывшим взглядом и горько поджимал губы. — И что? — Юнги опустил руки и сжал ими голову. — И что? Я-то не хотел его обижать! — Драма из-за банальностей… Текущая задница… Неуверенный в себе слабак, просравший свой шанс… Я всё вспомнил? — Намджун вздохнул. — И это учитывая, с чего у вас всё началось… Действительно, какие обиды. — Он одним глотком выпил соджу, встал и пошёл на выход. — Куда ты? — удивился Юнги. — Мы же ещё не напились. — От меня Хосок отказался, — отозвался Намджун внезапно. — Месяц назад разругались. Ровно. А ты знал, что парень, с которым он встречался до этого, бил его? И называл шлюхоальфой, потому что он ложится под альф? — Юнги застыл, недоверчиво глядя на надевающего плащ Намджуна. А тот снова заговорил: — А знаешь, как я его обозвал, когда он мне отказал в постели, потому что я был пьян, как сука последняя? Не знаешь? Ну, и не надо тебе. И я вот думаю, о чём он вспомнил, когда слушал моё пьяное говно? И с кем меня сравнил? — Поэтому он переехал к Тэхёну? — Юнги поднялся и подошёл к предбаннику, опёрся на косяк и сложил руки на груди. — Вы же вроде как не встречались, нет? Просто спали. Ты и с Тэхёном спал, и с… — С кем я только не спал, — холодно перебил его Намджун и повернулся к нему, застёгивая пуговицы. — Я забуду его, да, забуду, да и он меня забудет. А слова, которые я ему бросил тогда, — не забудем ни он, ни я. Слова вообще забываются с трудом, как выясняется. — А поступки? — горько спросил Юнги. — Разве поступки не важнее? — Важнее, — кивнул Намджун, — так все говорят, так должно быть. Но ранят слова, Юнги. И потом долго залечивать приходится сотней поступков то, что наделал словами. — И что? — Это Юнги кинул уже ему в спину. — Вы с ним… как теперь? — Никак. — Намджун не обернулся. — Я пьян, только поэтому тебе сболтнул. Вообще мы с ним договорились никому не говорить. Мы все по-прежнему друзья. Плюс Тэхёнов Чимин, которого пока этот придурок ещё не оттолкнул. Так что просто забудь, Юнги. Всё у меня хорошо, да и у тебя наладится — дай срок.

***

Срок Юнги дал. Но ничего не наладилось совершенно. Стало только хуже, потому что Сокджин в последнее время как-то повеселел, стал выглядеть увереннее, смотреть снова прямо и смело, улыбаться так, что у Юнги прихватывало сердце, — и избегать его. Ну, насколько это было возможно. На последние два совещания он прислал помощников, с отчётами к Юнги тоже теперь ходил секретарь, которого Сокджину дали, когда его отдел расширили. В общем, омега, видимо, решил предпринимать более значительные действия, чтобы забыть обо всём, что между ними было. И впрямь, почти год ведь прошёл… А вот Юнги от таких действий стало лишь хуже. Потому что в его растерзанную страстями душу закралось подозрение, что всё это «жжж» неспроста и что есть теперь у Сокджина кто-то, для кого и стал он одеваться моднее, стричься с каким-то особенным шармом и даже чуть подкрашивать свои чудной красоты огромные глаза, с которых снял очки, заменив их линзами. Чуть-чуть стал подкрашивать, едва заметно, но ревнивый и голодный взгляд Юнги это заметил. Оценил. И захотел с безумной силой. Всё захотел. Вот — всё. Но Сокджин не давался, в руки не шёл, смотрел почтительно вниз и в сторону, обращался строго официально, молча записывал всё, что ему передавали от Юнги, и старательно исполнял указания. Придраться было не к чему. Вызвать на ковёр и выдр… и высказаться повода не было. Однако накануне рождественских каникул, прямо в день назначенного на вечер руководством компании большого корпоратива, Санта всё-таки, видимо, сжалился над несчастным Юнги. И отдел планирования, которым руководил Сокджин, влетел по крупному. Какой-то там разгильдяй недосмотрел, ошибся в расчётах, Сокджин почему-то пропустил это — и вуаля, на стол Юнги лёг отчёт, который не лез ни в какие ворота по уровню непрофессионализма! По крайней мере именно так орал Юнги, глядя на склонённые головы Сокджина и его двух помощников, бледных от ужаса. — Почему это не было проверено миллион раз? — разорялся Юнги, с трепетом ощущая, как почему-то разгорается в его груди пламенная радость от того, что сейчас это всё происходит. — Вас там, в вашей шарашкиной конторе, стопицот человек — и я вынужден за вас перепроверять то, что мог посчитать и шестиклассник? Начальник Ким! Что вы прикажете мне теперь делать, а? А если бы я послал это партнёрам, взял это на презентацию для акционеров — что было бы?! И главное: кто и когда теперь это всё будет переделывать? — Мы всё переделаем за сегодня, господин директор, — тихо ответил Сокджин, не поднимая головы. — Это моя и только моя вина, прошу вас наказать взысканием только меня, так как это моя зона ответственности. — Вот только не надо мне указывать, кого и как наказывать, начальник Ким! — взъярился снова Юнги, страстно желая, чтобы омега поднял на него глаза, посмотрел виновато, умолял о прощении как-то… более действенно, что ли! Да, это Юнги в горячке потребовал всех троих позвать, но он бы сейчас многое отдал, чтобы быть с Сокджином в кабинете один на один! — Прошу прощения, господин директор. — Сокджин поклонился несколько раз, а вслед за ним склонились и его помощники, едва не седея от ужаса. — Я не это… — Неважно! — кинул Юнги, подошёл к столу, сгрёб листы отчёта и грубо сунул его в руки Сокджину. — Неважно, какие у вас были планы, начальник Ким! Надеюсь, вы понимаете, что до рождественских каникул мне нужен этот отчёт в полном объёме. Надеюсь, это понятно! — Понятно, — кивнул Сокджин. — Завтра утром отчёт будет в идеальном виде у вас на столе. Он так и не поднял на Юнги глаз. Поклонился ниже обычного и ушёл вслед за своими умирающими от ужаса сотрудниками. Но Юнги знал: теперь у него будет шанс, ведь Сокджин никогда слов на ветер не бросает.

***

На самом деле Юнги давно не готовился так к чему-либо, как готовился к этому корпоративу. Он был уверен: теперь, когда у Сокджина есть чувство вины перед ним, а у него есть повод подсесть и начать с омегой разговор, появился шанс, который он не упустит. Так что он успел заехать и в парикмахерскую, чтобы освежить стрижку и сделать укладку, и за новым, заказанным, кстати, заранее (всё-таки надежда была жива) костюмом, и выбрать духи — те, что когда-то робко похвалил Джин. Так что в восемь вечера он входил в шикарный «Океан» во всём своём великолепии. Конечно, все заметили, оценили, восхитились. Он собрал целый букет обольстительных улыбок — и от сотрудников, которые в рот ему смотрели, и от гостей ресторана, и от официантов. Он был вежлив и обаятелен, остроумно шутил и произносил проникновенные тосты — он был великолепен. Было лишь одно но. Начальник Ким на корпоратив не явился. — Он доделывает отчёт, — едва слышно, глядя в пол и заливаясь бледностью, прошептал секретарь Хе. — Мы хотели остаться с ним, хотели, — торопливо, глотая слова под тяжёлые взглядом Юнги, запричитал помощник Мин, — но он выгнал нас почти, сказал, что всё равно не хотел идти, сказал, что сыночек его остался с другом, так что он свободен, а мы чтобы повеселились и за него то… — Ясно. — Юнги едва сдерживался, чтобы не зарычать от досады и злости. — Однако разве у нас нет такой традиции — всем быть на корпоративных мероприятиях? Пусть и неофициально, но это… — Он остановился, понимая, что сотрясает воздух. Что могли сделать эти двое, если Джин упёрся? Даже он сам ничего в таких ситуациях поделать не мог. — Ладно, ступайте. Раз ваш руководитель Ким приказал, значит, надо повеселиться. — И он заставил себя улыбнуться. Омеги закивали, робко улыбаясь и быстро смылись из поля зрения взбешённого начальства. А начальство мрачно смотрело в окно и думало о том, что Ким Сокджин, даже отсутствуя, преследует его мысли слишком настойчиво, чтобы отпускать его. Люди весело чокались рюмками, выкрикивали бодрые кричалки о пожеланиях себе и компании, провозглашали тосты, много и вкусно ели — и всё это словно проходило мимо Юнги. Он никогда не любил такие сборища, понимал их смысл и ценность, но чувствовал себя на них неуютно. А теперь, когда душа его была слишком далеко от этого места, и вообще почти силой заставлял себя улыбаться, пить больше не мог, так что лишь имитировал разгульную деятельность. Долго не выдержал и, дождавшись, когда это будет приличным, сделал вид, что ему звонят и с озабоченным видом со всеми попрощался. Вызвал такси и поехал к зданию компании. Ему нужно было решить вопрос с Ким Сокджином немедленно. Он поднялся на нужный этаж и быстро пошёл по коридору к единственному кабинету, из которого лился свет. Странное ощущение дежавю охватило его, и он невольно замедлил шаг, стараясь сделать его как можно более тихим. Подошёл к приоткрытой двери сбоку, чтобы не напугать — и замер, не веря своим глазам. Джини спал… Спал, удобно уложив голову набок на руки, сложенные на столе. Дыхание его было спокойно и почти беззвучно, волосы упали на глаза, мерно приподнимались плечи под строгой офисной рубашкой, которая так ему шла… Юнги обогнул стол и склонился над ним, чувствуя, как закипает в его груди хищная радость — такая знакомая, такая родная: этот омега — он был прекрасен! И он будет его. Точно будет его! И он больше его не упустит. И, склонившись, ниже, он нежно и бережно поцеловал Джина в щёку, а потом — в краешек припухших ото сна губ. Быстро вышел и прошёл в свой кабинет. Включил настольную лампу и бра, сделав в нём мягкий и очень уютный полусвет, сел на широкий угловой диван, который всегда считал немного неуместным в своём кабинете, но сейчас был благодарен, что он есть, и набрал знакомый номер.

***

Сон был невероятно приятным… Джин сидел в парке на светлом покрывале, Чонгук, вереща и смеясь вместе с Бамом, своей новой собакой, которую ему на день рождения подарил Хосок, носился по траве, а на коленях у Джина лежала голова Юнги. Тот сонно жмурился и тихо ворчал, чтобы Джин прикрыл его лицо от солнца. Кожа у Юнги всегда была нежной и солнце и впрямь ему было противопоказано, но Джина всегда смешило, когда альфа был в этом своём капризном настроении и жался к нему теснее, прося о защите. Джин прикрывал его лицо своей рукой, трогал ровный нос и обиженно надутые губы, а сам украдкой то и дело скользил взглядом по широким плечам под светлой футболкой, по сильной шее и чувствовал, как пальцы Юнги, живя своей жизнью, мнут ему бедро, почти откровенно лапая. — Что ты творишь? — мурчал Джин. — Руки убери, тут же люди… и Гуки… — Ты мой, — неожиданно жарко шептал ему Юнги, вдруг оказываясь позади него, прижимая страстно спиной к своей груди и гладя живот, — ты мой, слышишь? Никому не отдам… И касались тёплые его губы восторженно приоткрытых губ Джина, и снова шептали что-то сладкое, нежное, трогательно-нелепое… Джин верил. Верил Юнги, верил так, как никогда не верил в жизни. Телефонный рингтон, который он почти уже и забыл, вырвал его из этого счастливого сна резко и безжалостно. Он содрогнулся всем телом, подпрыгнул в своём кресле и тотчас едва не рухнул с него на пол. Уцепился за стол и с глухим стоном опустился обратно, глубоко дыша и пытаясь проморгаться. Не глядя, он нащупал телефон, нажал «Ответить» и поднёс к уху, не совсем понимая ещё, что происходит. — Добрый вечер, Джин. — Голос он узнал сразу, но, широко распахнув глаза, всё же глянул на экран, прежде чем ответить. — Добрый вечер, директор… ммм… Юнги. Называть бывшего любовника вот так, по имени, было сладко и горько одновременно, но ведь тот начал первым, выбрав неофициальный тон. — Я знаю, что ты у себя. Зайди ко мне. — Да, д-да… — закивал нелепо Джин, быстро оглядывая стол и заглядывая в принтер. — У меня всё готово, я могу сейчас отдать отчёт, напечатал, можно будет и завтра не… — Просто зайди ко мне, Джин. Пожалуйста. — И отключился. Джин с недоумением ещё пару мгновений смотрел на потухающий экран, потом заторопился, вытащил последние листы из принтера. Собственно, из-за них он здесь и сидел. Завтра он сюда не собирался: утром у них с Чонгуком был самолёт на Чеджу, гостиница на все Рождественские каникулы и много-много радости, как мечтал Джин.

***

Он заслужил этот отдых. Закончившиеся так странно и нелепо отношения с человеком, которого он любил, надолго выбили его из колеи. Он старался сосредоточиться на Чонгуке, но тот пошёл в сад и был там счастлив, лишь вечерами даря Джину ласку своих чудных глаз и исцеляющий душу смех. Приходилось отбиваться от нападок папы, который всё пытался вернуть себе власть над сыном и заявлялся без предупреждения в их с Чонгуком съёмную квартиру, громко попрекал Джина разводом и нежеланием слушаться, терзая его и без того измученную душу. Благо, работать приходилось много, и это хоть немного отвлекало от мучительных мыслей о собственной неполноценности и тоски — теперь ещё и телесной — по альфе, который взбаламутил и без того неспокойный омут Джиновой жизни и ушёл, растерзав на прощанье сердце. — Ты сам его выгнал, — напоминал ему Хосок. Этот чудесный альфа остался самым ценным подарком, сделанным ему Юнги. Они познакомились на одном из весенних пикников и подружились почти сразу, да так, что, даже когда Джин и Юнги расстались, Хосок остался его другом. Хотя и не всегда был на его стороне. — Ты не просто выгнал — ты назвал его человеком, не заслуживающим доверия, — качал он головой, когда Джин пытался ему жаловаться, если совсем уж было невыносимо. — А разве может быть для альфы что-то обиднее? — Я не верил ему, — бормотал Джин, кусая в досаде губы. — Не верил, понимаешь? — Понимаю, — кивал Хосок. — Очень хорошо понимаю. Мин Юнги — та ещё сволочь, уж поверь. Но ни к кому в жизни — а знаю я его давно — он никогда не относился так, как к тебе. А что это значит? — Что? — Джин знал ответ, потому что в той или иной вариации этот разговор у них уже был не раз. — Что мы не знаем, как бы он на самом деле повёл себя, если бы ты всерьёз дал ему шанс. — Да что ему мой шанс! Он вон ходит по офису, надутый и спокойный, на меня и не смотрит. — Так заставь на себя смотреть. — Хосок сдувал с лица лёгкую шелковистую чёлку и солнечно улыбался. — Ты так красив, Джини, что, если бы не он, честно — я бы забрал тебя себе. — Джин стыдливо хмыкал и толкал его в бок. — Серьёзно. А я с некрасивыми не встречаюсь, ты же знаешь. — Джин смеялся, и на душе у него становилось полегче. Может, ради этого он затевал каждый раз подобный разговор. — Так вот. Соберись, Джин. Начни всё заново. У тебя есть всё, чтобы снова заставить его смотреть на тебя так, как раньше. И забыть всё, что ты ему наговорил. — Он не остался в долгу… — Он всегда был невоздержан на язык. — Хосок пожимал плечами. — И в этом вы тоже похожи, видишь? Давай, давай, омега. Юнги ходит как в воду опущенный. — Врёшь! — Джин обидчиво поджимал губы. — Слышал я, как он провёл отпускную неделю. И видел кое в чьём инстаграме! — А ты не лазай, где не надо. — Хосок насмешливо фыркал. — Соберись, тряпка. Всё может быть, если очень захотеть. А ты ведь хочешь, я вижу. Джин хотел. Всё сильнее, всё более страстно — он хотел, чтобы Юнги дал ему ещё один шанс! У альфы ведь на самом деле за это время не появилось толком ни нового любовника, ни устойчивого партнёра, а на всех «тех самых» фото рядом с ним было всегда по несколько явно подвыпивших и жадно на него глядевших омег. А он ни на кого не глядел. В офисе Джин украдкой принюхивался, но ничего не чуял. Да и Намджун как-то, когда они сидели вместе с Хосоком, мельком упомянул, что Юнги чуть ли не монахом в последнее время заделался. А значит… Может, альфа тоже ещё помнит его? И Джин стал действовать. Перекрасился, подрезал волосы, вызвав истерику папы, который был уверен, что пышная длинная шевелюра — залог счастья омеги. Однако новая причёска Джину очень шла — все это признавали, а главное, она нравилась ему самому, о чём он папе и сказал. Тот недовольно заворчал, но Джин уже привык пропускать мимо ушей его недовольство. Затем он сменил гардероб и очки на линзы — тоже под неодобрительные высказывания папы, который всё ещё лелеял надежду на то, что сынок одумается и вернётся к мужу. — Перед кем ты там хвостом-то крутишь? — сердито ворчал папа. — Перед любовничком своим богатым? Ну-ну, что-то он быстро тебя бросил, а вот бедный Сонджун всё ждёт тебя, ни с кем не… — Папа, давай договоримся, — устав от всего этого, решительно сказал однажды Джин, — если ты ещё раз заговоришь о Сонджуне, я уеду из этой квартиры, и ты никогда не узнаешь, где мы с Чонгуком живём. Мы развелись с Сонджуном. Точка. Он точно не стал за это время ни добрее, ни честнее, ни порядочнее. Точка. Он звонит мне, и всё, что я слышу, — это упрёки и жалобы на то, какая я сволочь. О своей вине или хотя бы о признании в том, что в чём-то он был не прав, он не говорит никогда. Да, он вроде как меня ждёт. Но ему просто хочется в мою постель и на мою кухню, и чтобы за ним ходили, как за кисельной кадкой, лишнего не спрашивая. Проблема в том, что больше того человека, который ему это всё обеспечивал, нет. Он хочет от этого мира невозможного. Поэтому забудь о нём. Точка. Папа обиделся и ушёл. Ненадолго, к сожалению, но больше о Сонджуне не говорил. А Джин сосредоточился на Юнги. Но, к своему ужасу, понял, что безумно смущается теперь, что, выглядя так хорошо, привлекает повышенное внимание коллег-альф. Будучи серым и незаметным, он привык к определённой манере общения с ними, а сейчас они её стали менять. Все, как один, они вдруг решили, что он теперь в активном поиске, и стали распускать перед ним свои павлиньи хвосты, приводя его в трепет и растерянность. Так что он стал сомневаться в том, что всё делает правильно, что такое его преображение понравится Юнги, что тот не посчитает это вызывающим. Тем более, что бывший всё более странно себя вёл: то встречался на каждом шагу — то пропадал из виду, то смотрел мрачно и недовольно, то словно искал что-то в его образе, и Джину казалось, что он видит прежний огонь в его глазах. В общем, он запутался окончательно и — как всегда — просто испугался. Подумав и тяжело повздыхав, Джин решил оставить свои попытки. Просто продолжать плыть. Ну, и постараться не мозолить глаза Юнги. Наверно, на самом деле стоит обо всём забыть. Тем более, что с приближающимся Рождеством хлопот стало гораздо больше, на работе был завал, коллеги носились, как угорелые, а начальство лютовало. А потом случилось это. Скандальная ошибка помощника Мина обернулась почти катастрофой и жутким позором в кабинете Юнги, который наорал вдохновенно на всех и даже настучал кулаком по столу, чего за ним раньше вроде как не водилось. Джин едва со стыда не сгорел, работал весь день, не поднимая головы, и все рядом с ним тоже. Утром этого несчастного дня он ещё раздумывал, идти или нет на корпоратив — благо, судьба всё решила за него. Выгнав на праздник младших коллег, он свёл всё воедино, распечатал и отнёс в кабинет Юнги. Постоял рядом с его креслом, потрогал вещи на столе, с наслаждением вдыхая обожаемый аромат, и решил, что будет искать себе другую работу. Чтобы больше не мучиться. Но на выходе из здания компании его вдруг обуяли сомнения: кажется, он не проверил последнюю сводную ведомость — а вдруг! Он уже однажды подумал, что в таком простом деле, как подсчёт, не может быть ошибки — и где мы теперь? Вернувшись, он забрал отчёт и начал снова просматривать. И с ужасом нашёл две орфографические ошибки — прямо посреди выводов. Исправил и поставил печататься. Прилёг на руки, так как устал зверски, и заснул! Кошмар какой-то! И вот теперь, сонный, опухший, едва успевший расчесаться, он стоял перед кабинетом Юнги и гадал, видел ли альфа его спящим или на самом деле прошёл сразу в свой кабинет. В том, что Юнги здесь не был, когда он заканчивал работать, Джин был уверен. Собравшись с духом, он осторожно постучал. — Входи, Джини, — послышался мягкий бархатный голос, и бедное сердце Джина заколотилось от боли и счастья. Это имя… Только Юнги произносил его таким голосом… Толкнув дверь, он вошёл.

***

Юнги едва сдержал довольный гулкий рык, увидев сонного, встрепанного и слегка напуганного, но от этого выглядевшего невероятно очаровательным бывшего. Бывшего, которого он сегодня вернёт. Поклонившись ему, Сокджин быстро прошёл к столу и положил на него отчёт. Воровато окинул удивлённым взглядом кабинет и повернулся в нерешительности к сидящему на диване начальнику. — Я всё… — Он откашлялся, смутившись хрипотцы в голосе. — …всё переделал, директор Мин. И ещё раз прошу прощения за ошибку в отчёте, я и вправду… — Ты просишь прощения? — тихо, всё так же мягко перебил его Юнги. Сокджин умолк и удивлённо приподнял брови. — Хочешь отделаться вот так — простыми словами? Он вальяжно откинулся на спинку дивана и медленно оглядел чуть напрягшегося омегу ленивым взглядом. Тут же у него дёрнулось в штанах, но он лишь сузил глаза и ухмыльнулся. — Я не понимаю, — проговорил Сокджин, — я что-то ещё Вам должен? — Например, оправдания за то, что не пошёл на корпоратив сегодня? — выгнул бровь Юнги. — Это же нарушение очень важной традиции компании, нет? Если не сказать — прямое нарушение корпоративной этики? Джин смятенно заморгал, его руки суетливо дёрнулись, цепляясь за полы пиджака, и он поклонился. — Прошу прощения, господин дире… — Иди сюда, Джини, — тихо, но постаравшись сделать голос максимально уверенным позвал Юнги. — Подойди ко мне. Он больше не мог ждать. Он не мог продолжать эту игру, не мог отказаться: по комнате уже плыл, освобождённый и прекрасный, медовый аромат абрикосовых косточек. И Юнги откровенно набрал полную грудь этого аромата — и медленно выдохнул с хриплым рыком. Джин продолжал стоять у стола, явно растерянный, и тогда Юнги снова поманил его рукой: — Подойди ко мне, Джини. Я хочу, чтобы ты попросил прощения иначе. И Джин двинулся к нему. Он сделал несколько нерешительных шагов и замер в шаге от него, глядя на сидящего альфу слегка испуганным, но больше заинтересованным взглядом. Он явно уже понял, что игра «разгневанный начальник — извиняющийся подчинённый» закончилась, но всё ещё не понимал, что теперь будет. Юнги выпрямился, обхватил его за бёдра и решительно дёрнул на себя утыкаясь лицом в его живот. — Джини, звёздочка… Я безумно соскучился… Прости меня… Его словно сорвало — Юнги. Он медленно отирался лицом о напряжённый пресс омеги и сжимал ему бёдра, истово молясь, чтобы Сокджин ещё хотя бы немного побыл в шоке и не выдирался, не отталкивал, не вырывался. Потому что всё, чего хотелось Юнги в жизни, чего так искал его альфа в других омегах, в тех, кто был рядом и о ком когда бы то ни было мечталось, — всё сейчас было сосредоточено в этом человеке, который напряжённой стрункой подрагивал в его руках. Счастье от узнавания ощущений, по которым он, оказывается, так тосковал, от того, что его снова — как когда-то, казалось, так давно! — окружил этот аромат, от чувства, что омега не противится, не злится, — это счастье было сейчас тем, ради чего стоило дышать и без чего больше невозможно было жить. — Юнги… Ты пьян? Джин чувствовал, что страшно, безумно растерян, ему казалось, что всё это — продолжение сна, вот только он не мог понять, как относиться к этому сну — с радостью или… Он осторожно положил руки на склонённую перед ним голову альфы и закрыл глаза. — Юнги, подожди… — Джини, милый мой, милый… Пожалуйста!.. — И Юнги потянул его на себя. Сокджин не ожидал этого, он вообще не ожидал, что Юнги может вот так — нагло, откровенно, уверенно — с ним… И тем не менее, вот он уже сидит, оседлав бёдра альфы, а тот целует ему шею, гладит спину и, опускаясь на половинки, сжимает их, рождая внизу живота у несчастного и ничего не понимающего омеги томные, болезненно-приятные подрагивания. — Нет… — Это растёт внутри, но на губах лишь стон от того, как лижет Юнги ему шею, как прикусывает нежную кожу и пальцами снова стискивает задницу. — Нет, Юнги, погоди, погоди же!.. Сокджин гнётся в его руках, обвивает ему плечи, подставляет шею и отчаянно ёрзает, притираясь пахом к его паху. Но губы — эти непослушные, сладкие, отчаянные губы! — они шепчут непокорное, неправильное «Нет! Погоди!» — и Юнги бы просто заткнуть их поцелуем — крепким, жёстким, как безумно хочется, но… — Джини, любимый, пожалуйста!.. Сокджин замирает и вдруг шепчет почти срываясь на всхлип: — Зачем ты так со мной? Зачем?! И Юнги замирает, поражённый не этими словами, а тем, что, вопреки им, Джин прижимает к своей груди его голову и содрогается от сухого плача. — Я люблю тебя, — шепчет в ответ ему Юнги, обнимает крепче, поднимает голову и заглядывает в мокрые глаза. — Люблю, Джини! Я не могу тебя отпустить, не могу! Я попробовал, я правда думал, что смогу, что это всего лишь как всегда!.. Но не смог. Я… Мне так плохо без тебя, так плохо!.. Юнги слышит свой хриплый, срывающийся голос словно со стороны, потому что весь он, словно бы всем телом своим, обнимает Джина. Он пытается каждой клеткой прислониться к нему и мучительно стонет, потому что они одеты — и это невозможно, невозможно! Но тянуть с омеги одежду, валить под себя, как мечталось всё последнее время, зацеловывать, чтобы потерялся и уступил… Нет, нет. Только не с этим нежным, что тихо плачет у него в руках. — Джини, прости меня, — выдыхает он прямо в беззащитное горло и, закрыв глаза, вжимается лбом в ключицу. — Прости, слышишь? Дай мне один шанс, один! Я хочу попробовать быть с тобой другим… ну, понимаешь? Я хочу снова почувствовать себя таким, каким был с тобой… Я хочу узнать твоего сына, хочу снова в твою квартирку, я никогда и нигде не был так счастлив, как там, помнишь?.. В тот раз… — Но ничего не изменилось, — шепчет, глотая слёзы Джин. — Я всё тот же несчастный слабак, который драматизирует и все шансы, которые ему даются, прос… — Нет! — Юнги поднимает голову и тянется, умоляюще глядя в лицо Джину. — Нет… То есть… — Он опускает взгляд на губы омеги, и тот тут же облизывает их, от чего у Юнги встаёт окончательно накрепко, но он стискивает зубы и возвращает взгляд в глаза. — Неважно, Джини. Я понял, что ты мне и нужен именно таким, понимаешь? Я и люблю тебя — таким. Пожалуйста… Дай мне шанс… Всё в груди Джина переворачивается, сердце рвётся и заходится в испуганно-радостном бое, он смотрит в глаза альфе — и видит в них страсть, видит пожар, который пленяет его, но кроме того, он видит в них что-то, в чём боится себе признаться. Он наклоняется и, закрыв глаза, целует губы Юнги. Обнимает его голову и углубляет поцелуй. «Мне тоже, — стучит его сердце, — мне тоже ты дорог именно таким! Дай и мне шанс! Я хочу быть самым счастливым рядом с тобой, мой… любимый… альфа…»