bonus 6. Happy end.

Всё почти наладилось, если не считать того, что Волков всё равно ощущает себя каким-то пустым местом во всей этой истории. Столько лет он пытался доказать свою значимость, состояться как личность и как наёмник, обрести свое место в этом мире. А теперь, после всего, понимает, что первый снег имеет больший смысл, чем его собственная собачья жизнь. Белый холодный пух стелется на вершины гор. Небо серое, ноябрьское. Улицы и без того полуживой деревушки словно вымерли. Пожилые коренные алтайцы, как выяснилось, не шибко горят желанием общаться и взаимодействовать с чужаками, поселившимися в доме их покойного шамана, где ночью оживают все кошмары Олега. Сергея общая нелюдимость волнует мало. Радует, что он хоть оживился, стал более активным, помогает по дому, болтает что-то. Олега же как-то уже подзаёбывают косые взгляды и откровенное пренебрежение, когда он пытается просто поговорить. Такое чувство, что они видят, какой Олег на самом деле и потому на привычные уловки не ведутся. Даже о погоде не желают поговорить. Зато в селе дела лучше. Здесь к чужим всё также относятся настороженно, но стоило только подружиться с Натальей Николаевной, как в принципе, косых взглядов стало меньше, а заинтересованных только больше, то и дело попытается кто-то разговорить. Мужики, в своей привычной манере задают главный вопрос: «Служил?» - а Олег им отвечает с гордостью: «Служил, даже контрактником был». Морды вытягиваются, а бутыль самогона тут же возникает из чудо-карманов жилетов или курток. Женщины типичных русских селений, оказались хитрее, присматриваясь, переговариваясь и пытаясь всё у Наташки выпытать про него. Потом начиналась игра в сломанный телефон, где каждый горазд сочинять про Олега из Москвы, и про его друга всё и вся. Благо, что ничего из этого правдой не было, кроме того, что он не женат. Иначе бы ещё пришлось выжигать целое село. А Волков, вроде как, на путь исправления становится. Мирных трогать нельзя – установка чёткая, о которой он себе напоминает регулярно. Нельзя бить просто так, нельзя вступать в конфликты, даже если очень хочется, нельзя даже допускать мысли о том, что кому-то хочется врезать. Олег знает, чем это может закончиться, даже простая словесная перепалка, поэтому одёргивает себя, как непослушного пса, скалящего зубы на каждого прохожего и выдаёт оскал за улыбку. Впрочем, среди любопытного народа, находились и более отстранённые, спокойные, с которыми иногда было приятно зацепиться словом. Они не вытаскивают из Олега какие-то «секретики», могут обсудить погоду, могут какие-то новости из города принести, могут даже в поход позвать летом, потому что знают здесь живописные места. - Олеж, ты тама закончил? – голос Натальи Николаевны вырывает из вязкой задумчивости. Олег медленно моргает пару раз, отводя взгляд от прекрасных раскидистых гор и обнаруживает себя сидящим на крыше сельпо, с молотком в руке. Крышу чутка пробило. Ну как пробило. Олег уверен, что эта самая Наталья сама ночью сидела и разбирала её, чтобы потом загнать сюда Волкова. - Да, Наталья Николаевна! – отзывается мужчина. Слезать не хочется. Тут, вроде, неплохо, спокойно, но вот эта активность от женщины его напрягает. Она всё норовит заманить Олега то в тесное помещение, то как-то попросить помощи, а потом отблагодарить. Волков начинает скучать по старушке-соседке из Питера, с которой они целый год вместе куковали. Нинель Ивановна хоть относилась к нему, как к сыну, а у этой на Олега другие планы. Одиночество – вещь гадкая, толкает на необдуманные поступки. Иногда, на очень глупые. У Натальи вообще-то муж есть, но их отношения достигли такой точки нелюбви, где он от своего одиночества забывается с бабой в другом конце села и в бутылке пива, а Наталья отчаянно ищет кого-то помоложе и покрепче. Волков в эту игру играть не собирается. Им хотят воспользоваться, как предлогом к примирению. Муж же узнает, бросит любовницу, пиво, растопырит рыжие усы и попытается набить Олегу морду, Наташка поорёт. Они поорут. Простят друг друга, потом начнётся второй (или десятый) медовый месяц, страсть, всё такое. А через пару месяцев, может через полгода, всё по новой. Порочный круг любви-нелюбви. Олег думает, что ему бы со своей любовной драмой разобраться, а в чужую влезать нет никакого желания. - Ой, давай слезай тогда, умелец наш! Волков опять задумывается. Чей это «наш»? Слезать прям не хочется, но нужно. Дома ждёт Серёжа. С ним как-то отношения налаживаются, разговоры становятся более откровенными, хоть Олегу и не нравится, что даже родной человек норовит залезть в самую душу, старается идти навстречу, или же в моменте закрываться и молчать до последнего. Тактика детская, зато позволяет избежать открытых конфликтов. Волков берёт с собой ящик с инструментами и неспешно спускается по хлипкой деревянной лестнице вниз. Под его весом и чемоданчиком, она слегка скрипит, тонкие прогнившие ступеньки проседают. Благо высота небольшая, если падать, то не насмерть. Олег быстро оказывается на твёрдой мёрзлой почве – первые морозы всё-таки ударили знатно, на улице стало в разы холоднее, а дожди идут со снегом, осень оказалась какая-то быстрая в этом году, моментами тёплая, а потом совершенно неожиданно холодная. - Быстро так управился, - радостная встречает внизу, разве что, только без хлеба и соли, - А-то, который год на голову капает и капает. - Дык, конечно, кто-то там старательно крышу вам раз за разом пробивает, - уже заприметил, пару таких свежих следов преступления, которые, видимо, уже много раз латали, - Камеры бы установить, да приглядеть, кто такой шальной лазает, - глаза серые, хитрые, блестящие так сощуривает, что Наталья сразу улыбается неловко, нервно. Оказалась почти поймана. - Надо бы, надо, кто бы только помог с этим, - быстро соглашается, а потом отмахивается, - Ну это я так, найдётся. - Найдётся, - согласно кивает Олег. Инструменты относит внутрь сельпо, оставляет в хозяйственной зоне за прилавком, после чего выходит на улицу. Наталья стоит и курит у двери. Запах, пусть и женских сигарет, а всё равно манит. Волков всё ещё помнит каково это, затягиваться, ждать с пару секунд, а потом выдыхать. Голова сразу пустеет. Весь мир идёт нахер. Сейчас только втягивает носом тонкую дымку и прикрывает глаза. И всё равно, раз бросил, значит больше не возьмётся, как бы не хотелось. Он своим принципам хоть сколько-то да верен. - Друга твоего только не видать. - Не любит куда-то выезжать, - жмёт плечами, а сам думает, что надо будет вытащить Серёжу. Он-то гуляет редко, даже не выходит почти, разве, если только Олег за уши вытаскивает, чтобы тот просто походил, свежим воздухом подышал. Воздух же и правда свежий, чистый, горный – от этого ночью холодный. Разумовский не жалуется, вроде, исправно выходит погулять, когда тащит Олег, никуда не просится, похоже, решив прислушаться к нему и никуда не торопиться. Волкову нужно время. Банально время, чтобы набраться сил, подготовиться к дальнейшему движению и решить, куда им направиться дальше, потому что здесь не выйдет всё время отсиживаться. - Ну хоть вывези разок, всё село судачит, - женщина пропускает смешок. Волков молчит. Теперь самому не хочется Серёгу куда-то в люди выводить. Это Олега узнать сложно, он хоть и прославился, а всё-таки с бородой, даже с небольшой, его никто не видел. А растительность на лице серьёзно так меняет внешность. Серёжу же знает вся Россия, поэтому, могут быть проблемы с маскировкой. - Мне пора, - Олег коротко улыбается и направляется в сторону рядом стоящей «Нивы». - Давай, пока. - До свидания. Машина скрипит, покачивается на каждой кочке и проседает. Волкову приходится цепляться за руль и сильно не гнать. Вокруг сплошная серость. Депрессивность среди природного величия. Хотелось бы ему иметь эту непоколебимость горных хребтов в любое время года. Мир вокруг меняется. А они стоят себе и стоят. Из старых динамиков звучит песня Ариэль – «В краю магнолий». Весёлый мотив, ассоциирующийся исключительно с фильмом «Груз 200», и серый осенний пейзаж, нагоняют только ещё большей тоски и отрешённости. На кочках в бардачке гремит пистолет. Так, на всякий случай. Волков урчит себе под нос знакомый текст песни, не сводя взгляда с дороги. Она здесь такая необычная, живописная, но на один участок словно отрезан от всего мира. Каждый раз проезжая его, мужчина не узнает дороги: деревья не такие, небо не такое, сам старый асфальт будто иной, иногда валяются трупики животных. Будь тут развилка, он бы ещё и плутал. А вообще, старается здесь по темноте не ездить, один раз так заглох без связи, кое-как машину завёл. Уже показывается деревня. Иногда у него складывается ощущение, что она абсолютно пустая. Домишки пусть и не выглядят заброшенными, но будто декорации в каком-то фильме. Только уличные коты и лай собак как-то придают этому месту жизни. И то, собаки время от времени меняются, те, что живут на улице, надолго не задерживаются у хозяев. Только за время их с Сергеем жизни здесь, наверное, около троих псов задрали то волки, то медведи. Не то, чтобы это прям редкость в подобной-то местности, окружённой дикими лесами и горами, но факт неприятный. Благо, что к ним лишь пару раз наведывались лисицы, но уходили ни с чем. В остальном, на улицах деревушки редко увидишь кого-то из местных жителей. Обычно они выползают, когда приезжает буханка со всякими товарами, или летом, чтобы посидеть и поболтать на еле живых лавочках, сколоченных ещё в довоенные годы. Олег не вписался в местную тусовку, поэтому предпочитал проводить время либо с Серёжей и за хозяйством, либо в селе, болтая с тамошним контингентом. Но, если честно, ему иногда безумно не хватает каких-то весёлых встреч с теми же сослуживцами, посиделками за баночкой дерьмового пива и кальяна. В дом заходит привычно, шурша тяжёлыми пакетами – закупается сразу на неделю и с запасом. - Я приехал! – громко оповещает, пока снимает обувь, куртку и снова подцепив пакеты, тащится на кухню. Дома удивительно чисто. Олег поддерживает порядок и чистоту, но дело не совсем в этом. Свою очередную генеральную уборку он как раз запланировал на сегодня, а везде так всё убрано, что аж блестит. Стёкла, шкафы, пол, даже подушки на его диване разложены аккуратно и взбиты. Плед наброшен и красиво расстелен ярким узором наружу. В воздухе витает свежесть и запах чистящих средств с ноткой цитруса. Новая расстановка и порядок рябит перед глазами, однако раздражения не вызывает. Олег свой новый прикол с порядком старается контролировать. Ему самому это не сильно-то нравится, и считает своим успехом то, что отдаёт себе отчёт в этом. - Серый? – Волков зовёт главного зачинщика внезапной уборки. Слышит тихое шарканье со стороны кухни и направляется с пакетами туда. Осторожно заглядывает, тут же замирая с удивлённым выражением лица. Разумовский в серой футболке и чёрных шортах до колен, со собранными в хвост волосами, протирает столешницу. В ушах у него наушники, а сам Серёжа выглядит таким живым и даже счастливым, что потревожить его кажется самым большим преступлением. Волков уже думает оставить покупки и тихонько уйти во двор, дать Серому возможность насладиться моментом и провести время только с одним собой. Но Олег не может отвести взгляда, наблюдая за Разумовским. Все эти бесконечные таблетки не помогали ему, а делали только хуже, словно отбрасывая назад, заставляя вариться в котле воспоминаний и нескончаемой вины. Олегу сложно принять Серёжу. Сложно из-за пропасти в расставании, из-за пяти пуль, которые хоть и не убили, но принесли много хлопот и сорвали дальнейший план действий. Это «принять» - не заключается в одном «простить», оно собирает в себе множество факторов, в том числе которых, есть и обида, и собственный страх, и недоверие, и боязнь навредить. Когда Серому сорвало крышу, и он начал душить Олега, Волков тоже поспешил с действиями, достаточно сильно ударив Сергея несколько раз. Взять себя в руки оказалось непросто. Олег старался. Пока Разумовский сидел в комнате, Волков отчаянно пытался привести в порядок собственные мысли. - Твою же, Волче, - Серый шарахается в сторону, весь вздрагивает, бледнеет, а затем пытается отдышаться, - Давно там стоишь? - Извини, напугал? – Волков наконец-то и сам немного возвращается в реальность, проходит дальше и ставит пакеты на стол. - Есть такое, - Разум откладывает тряпочку, достаёт наушники и выключает музыку. Столешница уже натёрта до блеска, видимо, Сергей сам задумался, пока убирался. Олег еле заметно улыбается, начиная разбирать покупки, - Опять продавщица донимала? - Крыша у неё протекает, - жмёт плечами. - Фигурально? – Серый клонит голову набок, смотрит с любопытством. - Натурально, - фырчаньем отвечает Олег. Тонкие губы Сергея разъезжаются в улыбке. Кончик языка забавно зажат между зубов. Есть что-то такое весёлое, задорное и немного опасное в этом. Волков пропускает смешок. Серёжа берётся помогать разбирать пакеты. На самом деле, такая прыть и желание помочь, даже несколько удивляют. Олег ещё несколько раз ловит взгляд чисто синих глаза и немного успокаивается. Об этой Птице больше ни слуху, ни духу. Сергей тоже не жалуется. - Сам убрался? – спрашивает всё же, чтобы как-то зацепиться за диалог. Приятно же снова говорить с Серёжей, а не с кем-то чужим в теле дорогого ему человека. - Видишь кого-то ещё? – Разумовский отвечает с лёгкой язвинкой, но в их случае это же вполне может быть правдой, - Сам. Я не без рук и ног. Даже вещи постирал. - Да ты что? Когда я уезжал, у тебя были жёсткие контры со стиралкой, - вот тут уже Олег искренне удивляется, подпирает бедром кухонный гарнитур, руки на груди складывает, наблюдая за тем, как хлопочет по хозяйству Серёжа. - Пока тебя не было, вот и научился, - спокойно отвечает, - Не хотел, чтобы кто-то другой стирал мои трусы, - жмёт плечами, - А времени научиться было предостаточно. Теперь звучит как укол в сторону Олега, впрочем, он на него не шибко реагирует. Для него всё это время слилось в единой бурный поток, различить отдельные годы почти невозможно. Волков мог заметить это течение времени, только, когда наблюдал в телевизоре, как меняется его Серёжа. - А когда обогатился, прачкой не пользовался? – ему всё интересно, как жил его богатый Серёжа. - Нет. Говорю же, не хотел, чтобы другие видели, да и напрягать как-то тоже. Даже за деньги, - ставит тетрапаки молока в холодильник. - Ну их же не маленькие китайский дети стирают, - фырчит Олег, отталкиваясь от тумбы и цепляя пустой пакет, чтобы с шуршанием сложить его, - Машины. - А если не китайские, а индийские? Я видел передачу, у них эти прачечные как семейный бизнес, - хмурится, похоже реально озаботившись этой проблемой, - В машину же тоже кто-то загружает. - Господи, - Олег закрывает рукой лицо и смеётся. Только Серый мог такое напридумывать, - И полы в башне сам мыл? - Нет, - бурчит сразу, брови хмурит, заканчивает второй пакет разбирать, - Клининг заказывал. - О, а там не стыдно было? – Волков убирает один пакет в другой, - Ой, вот отстань, а, - отмахивается сразу, чайник включает, - Тебе чай сделать? - Ну давай, - весело отзывается Волков. Так дни складываются между собой в один сплошной быт. Олегу не сказать, чтобы было скучно, но скорее непривычно. Он всё время пытается занять себя хоть чем-то: бесконечная колка дров, которая не шибко-то нужна, и которые надо бы расходовать, а то складывать уже некуда; уборка, готовка, кормление кур и сбор яиц, поездки до села, попытка читать книги и залипание в игры на телефоне. А вокруг такая дикость, такая красота. Олег наслышан о том, что неподалёку есть горная речка, что где-то здесь поселилось семейство лисов. Можно далеко не ходить, просто побродить вокруг. Своей затеей поделился с Серёгой. Оторвать того от ноута оказалось сложно, но всё-таки согласился. С собой Волче на всякий случай прихватил бутерброды, термос, рюкзак и ружье. Учитывая то, что леса и правда диковатые, и живности хватает, а ещё вкупе с этим идёт везение Олега, то перестраховаться всё-таки надо. Оделись потеплее и двинулись на продолжительную прогулку. Небо всё такое же серое, воздух мёрзлый. Волков даже шапку нацепил, и на Сергея напялил. Тот во всём этом деревенском, великоватом ему и дутым напоминает недовольного подростка, которого вывели погулять родители. Сначала приходится идти немного в гору, из-за чего Серёжа долгое время канючит, но упрямо идёт. - Давай-давай, пионер, выше нос и хвост трубой, - посмеивается Олег, осматриваясь, пока Разумовский только-только добирается до него. - У меня уже и нос, и хвост замёрзли, - ворчит, тяжело дышит и поправляет шапку, которая съехала ему на брови. - Да не ной. Вон дом, а вон речка уже. Меньше километра, - для Волкова-то это ничего не значит. Он уже подготовлен. И есть вот что-то такое животное, инстинктивное, когда видишь воду поблизости. Есть вода – значит можно жить. Вода и напоит, и накормит. Когда видишь её, то сил идти прибавляется в разы. Впереди небольшой спуск, извилистая дорожка. Над головой скрипит крепкий сосняк. Ветра совсем нет. Волков ощущает наконец-то вот то, что ему так не хватало. Какой-то рывок на свободу из порочного круга сплошного быта и ночных кошмаров. И ему, на самом деле, радостно, что в этом рывке он не один. Серёжа плетётся позади, но не отстаёт. На телефон постоянно что-то фоткает, улыбается. От лёгкого холода и подъёма вверх у него забавно раскраснелись щёки и нос. Кожа-то бледная, любой морозец легко возьмётся. Под ногами хрустит мёрзлая земля, ветки, листья вперемешку с иголками. Воздух очень лёгкий, пьянящий. От речки неподалёку веет ещё большей прохладой, хотя, этот шумный ручей едва можно назвать прям уж полноценной рекой. Перейти можно в три-четыре широких шага взрослого мужчины. Да и глубина, едва достаёт до щиколотки. Зато шумная и быстрая, огибающая камни и уходящая дальше, вниз. Этот шершавый плеск рождает приятное умиротворение где-то внутри, действуя подсознательно и рождая ассоциацию с материнской утробой. Олегу хватает и одного слышащего уха и гул во втором, чтобы просто забыться. Тело приятно пылает от такой разминочной прогулки по горно-алтайскому рельефу, мышцу в ноге тянет, но Олег привык к постоянной зудящей боли, поэтому даже не обращает на это внимания. Обратит, когда уже не сможет нормально идти и начнёт загибаться от судороги. - Красотища-то какая, - набирает побольше чистого воздуха в грудь и так же выдыхает. Серёжа опять что-то фоткает, а потом шуршит ботинками по каменистому берегу и подходит ближе. - И правда, - выдыхает Разумовский, становясь рядом. - Замёрз? - Не очень, - переглядываются. Оба слегка тяжеловато дышат. Олег видит искренний восторг в глазах Серёжи. Хоть и ворчал, а всё же явно рад куда-то выбраться. Вывозить его в люди как-то страшновато. Это внешность Волкова не шибко выделяется, да и ему проще затеряться среди приезжих, легко изменить внешность, не прибегая к какой-то радикальной маскировке: волосы, где только можно отрастил, плечи вперёд, слегка сутулится и всё, готов обиженный миром сего, обделённый вниманием и любовью совсем не грозный волк. С Серёжей сложнее. Во-первых, о нём новости до самой Сирии дошли, а во-вторых, внешность яркая сама по себе. Портить же яркие всполохи волос какой-то краской не хочется. Это уже совсем крайняя мера. Рыжие пряди – то, что помогало Олегу выживать, двигаться дальше и идти сквозь невыносимую боль через пустыню. И эти же пряди до сих пор держат его рассудок, не позволяя окончательно свихнуться. А может наоборот, уже окончательно свели с ума? - Я достану перекусить, - уходит в сторону, находит какой-то несчастный пенёк, чуть в стороне, снимает рюкзак, рядом ставит ружьё. Достаёт термос, пакетик с бутербродами и украдкой поглядывает на Сергея. В груди наконец-то начинает щемиться нежность. Что-то кроме глухой пустоты показывает себя, зарождается по новой. Волков будто учится заново жить, потому что, всё, что помнил – давно забыл, отшибло ещё на службе. А сейчас, он любуется. Ловит себя на мысли, что откровенно любуется и не может оторваться от того, как Серёжа садится на корточки возле воды, как лезет пальцами в ледяную воду и ищет там гладкие камешки. Этим они занимались на заливе, когда сбегали из детского дома. Потом пуляли их, делали «блинчики». У Волкова, разумеется, получалось лучше. Ему отец когда-то показывал. У Серёжи хуже, но он не бросал попыток научиться, и уже потом, в студенчестве, уделывал Олега. Тут с такой рекой камушки не покидаешь. Серый что-то находит. Поднимает и радостный показывает Волкову. Олегу приходится пару раз моргнуть, чтобы прекратить залипать и ответить сдержанной улыбкой, но не более. Разумовский встаёт, идёт в его сторону, разглядывая камушек с ладошку. - Глянь какой гладкий, - показывает, всё не переставая так глупо радоваться. Камень и правда идеально выточенный временем и водой, тёмный с тёмно-рыжими вихрями. А внутри, наверное, складывается в красивый вихреватый узор. - Камень, как камень, - неопределённо ведёт плечом, как будто оно у него побаливает. Прихваченной салфеткой берёт бутерброд и протягивает Серёже. Разумовский прячет камушек в карман куртки, вытирает о неё же руки и берёт перекус. Следом Олег протягивает крышку от термоса, которая служит ещё и кружкой. От неё вверх поднимается пар. Сергей охотно кусает бутер, запивает его чаем и чуть хмурится. - Без сахара? - Это травяной сбор. Заправлять его ещё и сахаром, настоящее кощунство. - Ну, хоть бы лимон добавил, - не устаёт же вредничать. - В следующий раз молоком залью. Реакция моментальная. Сергей весь скривился, будто ему лимон просто так в рот сунули. Волков же не большой фанат чая с молоком, но иногда что-то находит, так и хочется кружек десять подряд навернуть, чтобы аж плохо стало. Серый отпивает ещё немного и передаёт Олегу. Олег тоже делает глоток, жует свой бутерброд. Вокруг такая потрясающая атмосфера, а они снова в этом мире совершенно одни. Лес готовится к глубокому зимнему сну. Потихоньку начинает дремать. Река шумит. Птиц не слышно. А небо серое и холодное. - Не о таком мы мечтали, да? – вслух озвучивает Олег. За всё это время он не слышал упрёков о разрушенной жизни, мечтах и это странно, почти непривычно. В юности они ссорились гораздо чаще и громче. - Так тоже неплохо, - и всё равно замечает небольшую тоску. Становится стыдно. Зерно вины, которое посеял Рубинштейн, начало прорастать после попытки Сергея молча, без объяснений задушить его ночью. Может, так было бы правильнее. - Ты на меня до сих пор обижен? – спрашивает, пока дожёвывает бутерброд и наливает Серёже ещё чая, тот уселся на край пенька. Пустой пакетик с салфетками ушли к нему в карман, - Из-за того, что я уехал… - Это меня уже меньше всего волнует, - тихо отвечает Разумовский, берёт крышку от термоса, медленно пьёт. - А тогда очень злился… - Тогда не понимал, что тебе это было нужно, - вздыхает. Олег смотрит украдкой, как виноватый побитый пёс. Лучше бы орал, обижался и обзывался, чем вот так реагировал. Термос держит в руках, садится с краешку, спиной ощущает спину Серёжи, - А вот почему не вернулся… мне это непонятно. Ты же мог догадаться, что известие о смерти меня точно не обрадует, - теперь слышна серьёзная обида, отстранённость, на этой почве становится немного легче. Разумовского это охуеть как задело, Волков чувствует, наверное, может понять. О своих причинах Олег говорить не хочет. Во-первых, до сих пор сам не разобрался. Во-вторых, это поставит его в невыгодную позицию, в слабую и уязвимую. - Мог, - тихо отвечает. Сергей смотрит на него через плечо, слегка голову поворачивает. Сам же Олег не оборачивается. И этого ответа достаточно, чтобы они оба не пытались продолжить разговор. Взгляд цепляется за берег через шумный водный поток. Вот ради чего они здесь. Олег аккуратно сползает с пенька, пересаживается на корточки. Серёжа смотрит на него с непониманием. Волков осторожно пальцами касается его подбородка и направляет чуть в сторону. Дальше по реке, на том берегу, маячит нечто рыжее, суетливое. Опасливо к воде крадётся и крякает – это Олег так окрестил звуки, которые издаёт лиса. Ну похоже же на кряканье, только такое весёлое, высокое, будто смеётся. Серёжа видит и губы расплываются в широкой детской улыбке. - Лиса? – с тихим восторгом выдавливает из себя, на Олега смотрит, будто желает убедиться в том, что тот тоже это видит. Волче прикладывает палец к губам, шикает и кивает, чтобы молча смотрел. Лиса подбегает к воде, наклоняется, шустро пьёт и тут же оборачивается. В лесу кто-то тоже есть, но теряется среди деревьев. А лиса видит. Крякает. Припадает к камушкам, уши жмёт, хвост топорщит и заигрывает. Вертится на месте, на спину падает, лапами в воздухе машет. А потом вскакивает и задорно убегает в лес. Волков жмётся щекой к ноге Сергея, а аккуратны пальцы касаются голой кожи шеи, обдавая её холодом. Обратный путь занял меньше времени, хотя бы потому, что сил прибавилось, а морозец хватал за щёки и жопу. Зато Сергей охотно согласился на баньку, потому что погреться там всяко лучше, чем просто стоять под горячим душем. Печь Волков растопил быстро, воды ещё заранее натаскал и в ванну большую металлическую, и в бак. В нём резко проснулся азарт, которого до этого времени не наблюдалось совершенно. В груди потихоньку начала разгораться жизнь, а мысли о всём произошедшем, о собственных страхах оставили на какое-то время. День складывается как нельзя лучше. - Жарко, - поднывает Серёжа, развалившись на пологе в парной. Какое-то старое полотенце не бёдрах едва держится и прикрывает их. Это странно, потому что они оба видели друг друга в разных состояниях, в том числе и без одежды, но сейчас, будто и желания оголяться нет. Олег проходится веником по спине, разгоняя кровь и замечая, как забавно липнут к мокрой коже берёзовые листики. Венику сто лет в обед, а держится ещё. Может вообще последние заготовки покойного шамана. - Жар костей не ломит. - Зато кожу плавит, - бормочет, тычась лицом в сложенные перед собой руки. Олег проходится по спине лёгкими похлопывающими движениями. Идёт по ногам, опускается к ступням и начинает слегка щекотать пятки. Сразу слышит хихиканье. Ноги Серый задирает, пальчики поджимает. - А можно мне попробовать? – любопытно голову поворачивает. Шапочка эта войлочная на нём смотрится мило. Олег же, наверное, в своей как какой-то придурок. - Ладно, - жмёт плечами, передаёт веник Сергею и занимает место на пологе. Руки тоже подкладывает под голову, наверное, он впервые так доверяет Разумовскому с того злополучной ночи. Подставляется, только глаза не закрывает, присматривает за ним. Серёжа кажется таким счастливым с этой своей красной рожей, с веником в руке. Довольный, как чёрт перед котлом с грешниками. А Разумовский пытливо его разглядывает, аккуратно похлопывая по влажной спине. - Откуда татуировка? – спрашивает робко, но с интересом. Волков понимает, что начинается время допросов. - Во время службы набил, - вспоминает тот весёлый вечер и спор с Вадиком. Правда день этому предшествовал просто ужасный. Один слом за другим. О своей татуировке Волков вспоминает редко, обычно если случайно видит в отражении. Паршивая она, кривоватая из-за свежих шрамов, пигмент впитался и устоялся плохо, плюс место такое подвижное и с прочной шкурой. Сраный Вадим, теперь плотно закрепил напоминание о себе на теле. И ведь объявился ещё, вытащил их. Это ещё им аукнется. - Прям там? – нотки брезгливости проскальзывают в голосе Сергея. - Нормальный салон был, да и мастер тоже, - жмёт плечами, умалчивая о том, что был порядком пьян, к тому же, адреналин и странное отчаяние херачили только так. Всё равно, какое-никакое воспоминание. Чувствует, как веник застыл в районе поясницы, а тонкий палец осторожно выводит татуировку, шрамы. Рассматривает. Олег только приглядывает и не вмешивается. Есть что-то интимное и сокровенное в том, как это выглядит со стороны и ощущается. Кожа и правда будто задубела со временем. Характер зачерствел. От личности Олега не осталось ничего. Одно какое-то сплошное месиво. - Надолго тебя не хватило. Упарился? – вздыхает Волков, желая сгладить неловкую паузу. - А, нет, всё нормально, прости, - снова возобновляет похлопывания, которые едва ли ощущаются. Олег присматривает за Серёжей, не давая себе расслабиться, но всё же показывая доверие. После отмены препаратов не было никаких инцидентов. Сергей и правда стал куда лучше себя чувствовать. Им ещё вместе жить, уезжать, как-то пытаться выжить, поэтому нет смысла совсем уж упираться и отстраняться от Разума. Пять пуль оказались неприятным сюрпризом, вероятно, как и смерть Олега для Сергея. Теперь Волкова начинает беспокоить какая-то собственная паранойя и крайне плохой сон. Ему всё время кажется, что рядом кто-то ходит, рычит. Это настолько бредово, что пугает до усрачки. Но не делиться же своими проблемами с Серёжей. Из парной в задумчивом молчании перекочевали обратно в баню. Волков разбавляет в отдельном тазу воду. Сергей рассматривает помещение, сидя у ванночки с холодной водой. Свет рассеянный сквозь дымку пара, жёлтый. За окном уже стемнело, хотя время едва перевалило за пять часов. Серёжа сидит, вытянув ноги. Перекрёстные шрамы на груди немного зудят, кожа вокруг некрасиво стянута и покрасневшая. Их наличие всё равно виной грызёт Олега. Мочка уха – такая ерунда, на самом деле, по сравнению с тем, что Сергей мог действительно умереть. Нужно было не поддаваться манипуляциям второй личности и собственному желанию отомстить, а просто забрать Разумовского и всё, но хотелось сделать как-то правильно, покрасоваться, отомстить красиво и легко выйти из отряда с кучей денег. Олег-стратег проебался. И видимо, слишком как-то долго стоит перед тазиком с пустым ковшиком, погрузившись в собственные мысли, не прекращая анализировать каждый сделанный шаг, что даже в этом поток не замечает, как сзади к нему подкрадывается Сергей. Пальцы ложатся на напряжённые бока, заставляя вздрогнуть. Ощущения странные, непривычные. Олег давно отвык от какой-то ответной ласки. А именно такими и являются прикосновения Серёжи: ласковые, тихие, бережные; он осторожно подступает со спины, смещает руки на напряжённые живот с тёмной полоской волос от пупка и ниже, к паху. Жмётся мокрой грудью к не менее мокрой спине. Слегка шершавые губы касаются плеча. Волкова всего коробит. Задирает слегка подбородок, смотрит через плечо. Шапка валяется на лавке, рыжие волосы взмокли и спутались. Глаза блаженно прикрыты, кончик носа забавно приподнят, упираясь в разгорячённую кожу плеча. Даже на подрагивающих ресницах собирается влага. Олег зачарован и очарован невинно-интимной близостью, когда вроде и не происходит ничего такого, но сердце заходится в груди с прежними перебоями. Ладони накрывают живот, одна ползёт вверх, ложась прямо там, где теплится солнце его бесконечной пустыни, а вторая зарывается в густой чёрный пушок под пупком. Становится так странно. И напряжение начинает потихоньку спадать. В печи ещё теплится огонь, совсем тихо трещит, сливается с дыханием за спиной. На секунду Олег позволяет себе забыть всё, окунуться в это приятное тепло и почувствовать себя любимым. За всё это время он же заслужил совсем немного этого чувства? Ладонь ложится выше, на вздымающуюся неспокойную грудь, тоже покрытой мягкими кучерявыми волосками. Тёплый нос скользит по плечу к шее, тычется в угловатый изгиб и слегка сопит. - Перегреешься же, - тихонько и низко урчит Волков. Перехватывает ладонь на груди, слегка сжимает в своей грубой шершавой руке, медленно, благоговейно подносит к губам. Серёжа в ответ несогласно мычит, жмётся сильнее, будто желая впитаться в Олега, стать с ним одним живым организмом: слиться как реки в один большой бурный поток, как краски между собой смешиваются, как грозовые тучи приносят за собой гром и молнию. Это что-то большее. Высшее. Волков в своём сознании чуть более примитивен. Его шапочка съезжает слегка вниз, когда Сергей начинает тыкаться носом в затылок, фырчать в мокрые тёмные волосы. Он находит это милым, интимным. Так делал обычно он сам, когда Серёжа сильно обижался, отворачивался и не хотел говорить. Такая привычка повелась у него с детского дома. Брал зарывался носом сзади в волосы, фырчал, раздувал их или хватал губами, зубами, чем бесил ещё сильнее. Разумовский же сейчас губами там шевелит, зубками клацает, тоже пытается ухватиться, но шапка у Волкова только сильнее съезжает, на самые брови. Лёгкий смешок вырывается прямо в тонкие белые пальцы. Волче их целует, бережно, нежно, начиная от самых верхних фаланг, где кожа у ногтей погрызена, и опускаясь к ладони. Нежная, аккуратная со множеством переплетений тонких линий. Олег легонько щекочет отрастающей щетиной, зубами прихватывает кожу у среднего пальца. Серёжа смеётся, в отместку привставая на цыпочки и хватая зубами Олега за загривок. Волче наклоняется ниже, чтобы быть ближе к руке и осложнить Разумовскому исполнение его коварного плана. Серёжа сзади клацает зубами, наваливаясь грудью на спину. Что-то такое глупое и забавное есть в их действиях и ласках. Ладонь полностью жмёт к лицу, жадно вдыхая запах родного ему человека. Безумно родного и любимого. Попытки покусаться у Сергея не шибко успешные. Ноготками царапает пузо Волкова, словно требует своего, а в итоге соскальзывает в сторону, отнимает у Олега возможность погрызть ладонь и сам льнёт теперь спереди, губами тычется в губы, посылая маленькие игривые разряды по всему телу. Как будто их первый поцелуй, только не неловкий, а скорее долгожданный, трепетный, к тому же, совершенно не похож на тот звериный, с которым на него набросился Олег ночью, ещё, когда только приехал. Сейчас Волков и вовсе не проявляет активной инициативы, вместо этого будто медлит, пугаясь собственных чувств; совсем осторожно обнимает, жмёт к себе, рыщет пальцами по спине, пояснице. Полотенца, закреплённые на бёдрах, сбиваются, сползают и грозятся совсем упасть. Думать об этом не хочется и не можется. Губы у Серёжи такие влажные, несмотря на маленькие трещинки – кусает и облизывает их постоянно, никак от этой привычки не избавится. Олег выдыхает в них, ловит ответные взволнованные вздохи. Прикосновения со стороны Сергея становятся всё настойчивее, всё более жадными, а Волков всё сильнее отстраняется. Коротко рычит, после чего решает прекратить всё это. Не сейчас. Не так. Неправильно. Теперь это ощущается как-то неправильно, спешно и даже грязно. Волков не то, чтобы может похвастаться высокими моральными принципами и ценностями, но есть какие-то вот такие странные границы, а может и нормальные, которые ему не дают сделать шаг в пропасть. А именно это и произойдёт, если не остановятся. Волков совсем растворится в человеке, снова станет преданным псом, пойдёт на поводу у собственных эмоций и ничем хорошим это не закончится. Не сейчас. Пока нет уверенности в собственных силах, собственной устойчивости. Он хочет Серёжу. Хочет во всех отношениях. Он хочет зарываться в волосы, хочет нюхать, обнимать, целовать, прикасаться к самым сокровенным и нежным местам, хотел бы залезть ему в самое сердце… Но сделать бы это хотел не от жадности и отчаяния, а от огромной нежности и чувства безопасности. - Почему ты не вернулся? – вопрос звучит так тихо и отчаянно, что убивает своей громкостью. Олег открывает глаза, видит ответный болезненный взгляд, полный глубокой обиды, и всё резко становится на свои места. Плотно сомкнув губы, зажмурившись и с мычанием отвернувшись, Олег также убирает руки Сергея со своего лица. В бане стало как-то разом прохладно, - Олег, ну скажи, пожалуйста. - Потом, - когда-нибудь потом, не сейчас, не в момент уязвимости.

< . . . >

Холод собачий. Сигаретный огонёк подкрадывается к оледеневшим пальцам и обжигает их. Олег смотрит сквозь поднимающуюся дымку, втянув голову в плечи. Не сдержался. Даже тут проебался со своей выдержкой. Сбежал в очередной раз в село, стоит у сельпо, опираясь задницей о «Ниву», тоскливо курит, пряча вторую руку в кармане тёплой, но заношенной куртки. Серость и надвигающаяся темнота нагоняют тоску, приправленную отчаянием и нежеланием снова брать ответственность за кого-то на себя. Как же Олегу хочется, чтобы хоть кто-то взял ответственность за него. Хоть кто-то вот просто позаботился по-настоящему, позволяя Волкову просто творить че угодно и попутно приговаривая, какой же он хороший. Страшно. Ему ужасно страшно, что дальнейшие планы нужно строить ему, придумывать, как улизнуть из страны. В одиночку сделать легче, но с ним Серёжа, который хоть и умный, а ужасно тревожный. И сам Олег рядом с ним начинает тревожиться. Заразительная херня. - Мам? – откуда-то издалека вдоль улиц доносится жалобное мальчишечье блеянье. Волков тут же медленно моргает, головой лениво вертит, прислушиваясь кое-как, пытаясь понять с какой стороны звук. Дверь сзади слегка натружено кряхтит, холод-таки прихватил, надо бы смазать. Слышится мужской и женский голос. Олег оборачивается, выкидывая бычок под ноги к другим затоптанным давным-давно бычкам и растирает носком ботинка. На улицу выходит Наталья вместе с мужем. Выглядят довольными, что-то шутят, и Волков с облегчением понимает, что от него наконец-то отстанут на какое-то время. - О, Олеж, - голос у плотного мужичка весёлый, усы над губой задорно подёргиваются. Василий – мужик-то неплохой, обыкновенный, весёлый, плотноватый, но не полный. Мужичок. Волосы рыжие, уже частично начали покрываться сединой и лысеть. Короткие волосики смешно торчат из виднеющейся кожи головы. Губы розовые, полные. Щёки розовые. Глаза тоже рыжие, янтарём отливают. Ох, не любит Олег такое, не любит. Но мужик добрый, весёлый, не кажется, что может супруге изменять, а может и не изменяет, просто ревнует она. Волков тихонько выдыхает. Не его это дело, - А че ещё не уехал? - Не хочется, – вяло отвечает, зато вполне честно. Не хочется возвращаться к Сергею. Они всё сближаются и сближаются. Олег боится снова потерять себя, раствориться в человеке полностью, как было раньше. Это страшное чувство. Вот только Олег будто не может жить просто так, ему надо раствориться в деле, в человеке, в вещи – в чём угодно, лишь бы от себя подальше убежать. - Ц-ц, а ты всё пропустил, чё я Наташке рассказывал, - очередная сплетня небось, но Волков слушает, смотрит вопрошающе, - Да леса вокруг вырубают. Китаёзы сраные. Ездил на днях в город. Вот-вот к нам подойдут. А у них мужик такой, здоровый, белобрысый, рисунки на шее, - Олег ощущает неприятную тошноту и лёгкое раздражение, - Я у него спросить подошёл, ну, он-то точно бельмеса по-русски. А он лыбится и говорит, чтобы чапал домой, да пузо успевал в штаны заправлять. А у меня же и пузо не такое большое! Вот и пожалуйста, чего и следовало ожидать. Вадик что-то задумал со своим боссом. И, разумеется, Волков не желает его видеть даже при таких обстоятельствах. Другого же места не нашёл рубить, здесь решили, значит точно заявится по его душу. По ощущениям, неподвижные стены клетки начинают давить. - Ма-а! – снова доносится, но уже ближе. Наталья, возникшая за плечом супруга и попутно доставшая свои тонкие женские сигареты, тяжело вздыхает. - Ох, Тёмка. Не забьет никак на мать, - женщина щелкает зажигалкой, затягивается и прячет её в карманы смешной пушистой жилетки. - Ну так, мать, - жмёт плечами Василий, - Понять можно. - А чё с мамкой? – вливается в разговор, легко и просто, как всегда. - Да чё с ней, - отмахивается Василий. - Пьёт. После смерти мужа не просыхает, собутыльники у неё так себе. Убьют её рано или поздно, - привычным сплетничным тоном отвечает Наталья, головой покачивает, глаза закатывает, будто у неё лично пьют, - Органы опеки ничего не делают. - Да кому хочется возиться лишний раз, - поддакивает муженёк. - А им и не надо с нами возиться, - вдруг голос недавно блеющего парнишки оказывается совсем рядом, сбоку от Олега. Подошёл с глухой стороны, засранец. Волков смотрит на него и признаёт. Видел часто. Да ещё, когда только приехал. Самый хмурый, не шибко высокий, голова бритая, а взгляд как у волчонка. Свой. Такой же зверёнок, - Вы мамку не видели? - Не видели, - огрызается Наталья. - Ясно, - Артём разворачивается и продолжает свои поиски. Волков стоит, думает, что не его это дело, да и пацан не пустит. - Не себя, так хоть бы сестру пожалел, - продолжает ворчать продавщица. Волков вздыхает, отталкивается от машины, проверяет, чтобы закрыта была, а потом за парнем начинает следовать, - Ты-то куда?! Олег отмахивается. Чего могут эти знать о горе пацанячьем? А может знают, но помочь не могут или не хотят, вот и оправдывают свое бездействие таким образом, злобой и раздражением. Волков идёт след в след, не спешит, смотрит на фигуру не шибко развитую. Как будто пацану лет так двенадцать, но по лицу и голосу – четырнадцать, плюс-минус. Одежонка заношена, но чистая, ухаживает кто-то. Курточка только тонковатая и большевата, рукава ладони прячут. - Че приебался, дядь? – пацан только голову поворачивает, а Олег видит напряжённый профиль, нахмуренные брови, взгляд дикий. - Помочь хочу, - так беззащитно отвечает, даже не знает почему. - Сам справлюсь. - А вдруг чё? - А чё? - Ну чё-то, - жмёт плечами, губы облизывает. Интересно, он его за маньяка принимает или за чурку недобрую? Олег думает бросить дело, но вот они сворачивают, Артём оборачивается, из-под рукава лезвие «бабочки» сверкает. Драться собрался. Олег сразу замирает, морду вытягивает. - Съебись, пока так прошу, - а парнише палец в рот не клади – по плечо откусит, ещё и в шею метить будет. - Твоя? – Олег за плечо заглядывает, а там мать в маленькой канавке среди застывшей земли и жёлтой замёрзшей травы лежит. Артём тут же оглядывается. Вот она детская святая наивность, но Волков ею не пользуется, стоит. Видит, как ножик из-под рукава выныривает, не глядя Тёма его складывает и в карман прячет. - Ма-ам, - растерянно мямлит, тут же носом шмыгает и бросается к матери. Вид у женщины такой себе, конечно. Неживой, сказал бы Олег. Волков подходит ближе, но не спешит помогать, выжидает. Парнишка наклоняется, одно ногой спускается в канавку, трясёт за плечо, пытается перевернуть. Женщина чет бормочет. Она всё ещё не до конца пропита, есть черты человечности, даже какие-то звуки издаёт, но лицо припухшее, помятое, грязноватое слегка. Куртки нет. Футболка зелёная, яркая, слегка задрана, оголяет мягкий небольшой живот. Джинсы тёмные. Кроссовки заношенные. Олег вздыхает. - Давай помогу, - снимает с себя куртку, протягивает её Артёму. Тот смотрит недоверчиво и ещё совсем, вот-вот начнёт плакать, - Просто так, Тём. Просто так. Мальчик забирает куртку, отходит в сторону, пока Волков пытается поднять мягкое тело женщины. Даётся с трудом, приходится кряхтеть, пыхтеть, при этом стараться относиться, как… как к женщине, как к живому организму. Пока ещё живому. Даже надо как-то вернуть себе человеколюбие. Олег себя носом в дерьмо тычет и повторяет, что это он так за все прошлые свои проёбы отвечает. Проёбы перед Всевышним – это же грехи? Ну, пусть так будет. Здесь, в горах, ближе к небу, кажется, что Всевышний есть. Мать вытаскивает, через плечо себе её руку перекидывает, морщится. Эх, раньше бы закинул на это самое плечо и потащил бы насвистывая задорную мелодию, а теперь не выйдет, нога ноет, спина подвывает, даже некогда поломанные рёбра, будто бы снова трещать начинают. Хотя женщина и не шибко тяжёлая, обыкновенный взрослый человек не больше семидесяти килограмм. - Куртку напяливай, замёрзнет же, - сквозь зубы цедит. Мать на землю усаживают, Артём её сам одевает, кутает. Волков старается не обращать внимание на запах дешёвой спиртяги, какой-то нотки рвоты и ссанины. Олег парня смущать не хочет, видит, что тому и так не по себе, поэтому стойко терпит. И похуже вещи унюхивал, когда служил. По сравнению с гнилым мясом и сапогами сослуживцев ничего хуже быть не может. - Я верну… - Не сомневаюсь. Бери под руку и веди. Вот так, водрузив обе руки не шибко вменяемой женщины на свои могучие плечи – а у Тёмы явно плечи могучее будут, - шагают, будто крест несут. Олег думает, что в хуйню ввязался, а с другой стороны, без дела не стоит, помогает, вроде как отмазка есть, что не возвращается так быстро к Серёге. Аж от себя тошно. Мать чёт даже соображать начинает, звуки подавать, ноги шаркают. А они молча несут этот непосильный крест. Добредают до заборчика. В этой части села Олег не был, поэтому немного вертит головой, хоть так разминая напряжённую затёкшую шею. Заборчик тёмный, слегка покосившийся, поредевший в некоторых местах. Двор, в принципе, нормальный, чистый, вытоптанный. Сам дом из тёмного дерева. Окна деревянные, синяя краска на рамах облупилась. Тут же на территории колода для рубки дров и рядом топор. Хреновый какой-то. Лезвие вот-вот отвалится. Чуть дальше маленькая банька тоже из брусьев. А в окне дома мелькая девчонка лет шести с распущенными волосами. В одной руке держит потрёпанного зайку, а другой прислоняет ладошку к стеклу. Тёма кое-как открывает калитку, они проходят дальше, доходят до самых дверей. - Тут обжди, - приходится послушаться. Сажают мать на землю, Тёма дверь открывает дышит тяжело. А потом мамку пытается уговорить встать. Олег не мешает, чуть в сторону отходит, опять на величественные горы смотрит. Только холод бежит по спине. По рукам. По затылку. Носом шмыгает, стоит, ждёт. Мать всё же поднимает, упорный малый, а потом скрываются в доме. Олег ждёт. Смотрит. Хвалит себя. Помог же. Помог. Он хороший. Он может быть хорошим, а не только убивать. Он даже может помогать детям, а не видеть в них сплошную взрывчатую начинку. Он сможет снова открыто и искренне показывать любовь к Сергею. Он сможет стать ещё лучше. Не знает, сколько прошло времени, но нос уже стал красным, уши тоже, а голову непроизвольно втянул в плечи. Холодно-то без куртки. Опять вот-вот снег пойдёт. Дверь скрипит. Выходит Тёма, куртку несёт и протягивает её Олегу. - Спасибо, - а в другой руке пачка сигарет. Мятая. Сигареты дешёвые. Он достаёт и губами прихватывает, а другую Волкову протягивает. Олег думает отказаться, ляпнуть про вред курения, но понимает, что пацана этим не пронять, а угощает, потому что это вроде как бы мужской знак доверия, что ли. Ну чет вот такое, что понятно подсознательно, сразу располагает и вызывает симпатию. Всё равно странно. Вот он сидит с малолеткой на старой скамейке перед баней и курит. - Она не всегда бухала, - оправдывается, - Она нормальной быть может. - Верю, - чуть погодя, выдыхая дым, отвечает Олег. - Просто… просто запуталась, - на детском лице растерянность. Вот ведь, ребёнок, а в глазах столько мужества, столько взрослости. - А чё, опека правда хер забила? – старается шибко не материться. - Да нет, просто у меня всё под контролем. Нас не надо забирать, - в тонких пальцах дрожит толстая сигаретка. Олег смотрит в окошко, но девчонку там уже не видит, - Мы не детдомовские. У нас есть семья. - В детдоме не прям так плохо… - врёт, а вроде и утешает наперёд. С такой жизнью, как у мамки, рано или поздно они там окажутся. Куртка пахнет отвратительно, но запах перебивают сигареты. Кислые такие. Вонючие. - Ты хоть там был? – смотрит сердито. Маленький воин. - Вырос. - Родаки пили? – тут же смягчается. - Не, их убили, - говорит легко, а на языке до сих пор горчит. Пацан молчит, видно, что ему неловко. Не всё потеряно, хороший мальчуган, дальше по жизни пойдёт и порядок будет. Хотя бы на те же грабли не наступит. Лишь бы только с другим миром не связался, куда более криминальным. Хотя и там люди нормальные встречаются, с большим таким сердцем. Волков тихо пропускает смешок, - Я к тому, что всякое может случиться. А у тебя… сестра? - Да, Верка. - О, значит вера ещё жива, - щурится по-доброму, смотрит на него, видит себя же когда-то давно. Когда тоже нёс свой груз ответственности за человека, да и сейчас несёт. И этот человек ждёт ответы на свои вопросы. У Олега их нет. Вся правда в том, что ответов нет. И правду он не сможет никогда сказать, - Просто, знаешь, о себе ещё не забывай. - Я – не имею значения. Вера и мама – имеют. Я папе обещал, - мальчик цепляет верёвочку на шее и достаёт из-под куртки мужское обручальное кольцо, - Понимаешь? Олег достаёт свой кулон и тоскливо кивает. - Понимаю. Получается, они в ответе за тех, кого сами под опеку взяли. Олег докуривает, тушит сигарету о скамейку. Артём тут же достаёт из-под неё банку кофе, заполненную наполовину окурками. Олег выбрасывает туда свой, а потом уже Артём. Волков же лезет во внутренний карман куртки, достаёт кошелёк. - Чё эт… - не понимает паренёк, хмурится. Олег вытаскивает несколько разменянных купюр, а потом протягивает Артёму, - Э-э, не! Мне подачки не нужны! - Так не тебе, а сестре твоей, - Олег от совести своей откупается за прошлое. - Нет! - Пацан, ну уважь. Не хочешь – выкинь потом, когда уйду. Старику хочется напоследок чет хорошее сделать, - и морду свою щенячью строит. Сразу глазками блестит, брови ломает. Артём прям теряется, видно, как такого не ожидал. Деньги берёт неохотно, неуверенно, словно под гипнозом, - Молодчик, уважаю. Нужно уметь помощь принимать. - Спасибо…- теряется, встаёт вместе с Олегом. Деньги ещё держит, не знает куда себя деть. Заплачет вот-вот. А Волков ему руку для рукопожатия протягивает. И тот снова теряется. Ребёнок. Это просто ребёнок. Перед глазами всё ещё та картина с мальчишкой, который тянет к нему руки, а уже через пару секунд повсюду кровь и ошметки детского тела. - Тебе спасибо, - голос резко садится, становится сиплым. Ладонь у Тёмы холодная, но мягкая. Олег уходит, а Артём ещё какое-то время стоит с деньгами во дворе. Волков надеется, что тот додумается не показывать их матери, да и сумеет правильно распорядиться. А если нет… пусть хоть чипсов с колой обожрётся вместе с сестрой. Простая она радость в таком возрасте. Начинает темнеть, значит пора ехать обратно. Только вот всё внутри противится, волнуется, сжимается и разрывается. Что-то тревожное оседает в груди. Как тревожно, оказывается, возвращаться. Ноги приходится подволакивать, мышцы нещадно простреливает болью от колена до бедра. Когда же садится в машину, то становится чуточку легче, можно даже немного покривляться, помассировать бедро, чтобы стало легче, а потом двинуться в путь. В селе тут и там загораются окошки, из них льётся тёплый свет. Кто-то ещё возвращается с работы, кто-то со школы, кто-то плетётся в магазин. Олег выезжает на дорогу и именно тут его накрывает. Он слишком долго держался и пытался быть сильным для всех, но теперь, изнутри, на него смотрит маленький Олежа, чьи принципы оказались преданы, которого никто так и не защитил, не дал дельных советов. Тот всё чаще молчаливо осуждает взрослого себя. Стоит остановиться, оглянуться назад и понять, что Волков причинил многим людям боль, которую сам не сумел вынести. Эта тупая вскормленная озлобленность нашла выход таким образом. И у него был выбор не поступать так, были другие варианты – он всё это понимает. И осознание крадётся вверх по позвонкам, заставляя волосы становиться дыбом. По железному корпусу машины начинает колотить мёрзлый дождь вперемешку с тяжёлым снегом. Дорога и так хреновая, заледенелая, так ещё хуже становится. Тот пацанёнок тоже не в шоколаде живёт, а ниче, держится. Олегу бы хотелось сломать его надежды, сказать, что всё будет только хуже, но не смог. Наверное, это правильно, что заткнулся. А пацан… пацан, наверное, даже не знает какой Олег мудак. И, что Олег предал ту же собачью верность, плюнул, бросил, уехал, слился и спокойно смирился с тем, что мёртв для всех, не представляя, каким ударом это окажется для Серёжи. Тут же с ним спорит другая его часть, более здравая. Он же не обязан нести вину за Сергея, не обязан был возвращаться и устраивать взрывы, не обязан был убивать. Едва ли вообще виноват в происходящим, это всё Сергей и его припизднутная вторая личность. Голова разрывается. Глаз начинает подёргиваться. А что ответить на то, почему он не вернулся? «Я никогда, блять, не хотел возвращаться. Я хотел забраться от тебя и твоей удушливой любви так далеко, как только возможно. Сейчас, правда, предпочёл бы Эверест Сирии, но так уж вышло, сорян», - злой едкий голос отравляет изнутри. И это, наверное, будет жестокой правдой, которая никак не уживается с любовью Олега. Машина слегка юлит. Дорога хуевая. Видно тоже так себе. Задержался, надо было раньше выезжать. Сейчас ещё и этот говняный участок будет. Перед глазами пролетает убийство родителей. Детский дом. Первое знакомство с Серёжей, тоже с таким мелким, напуганным. Постоянные драки, зажимания по углам, избивание толпой. Почему все думали, что ему не больно и не страшно? Пальцы сильнее впиваются в руль, сердце болезненно колотится. Школа. Армия. Попытка подстроиться под новый ритм жизни. Снова жизнь с Сергеем, попытки найти нормальную работу, прокормить себя и этого гения. Контракт. И подсознательно, это был крик отчаяния, не озвученная надежда на смерть в первый же день службы там. Просто, чтобы всё закончилось. И в итоге, он находится в конце сраного пути, весь перебитый, не оправдавший ничьих надежд, с новой необходимостью отвечать за свои действия и думать о новых. Потому что никто больше не решит их проблемы. Маленький Олежа хотел не этого. Маленький Олежа не хотел видеть взрослым себя вот таким. Голова разрывается от попыток оправдать себя, обвинить кого угодно в своих бедах, но по итогу хотелось бы просто исчезнуть. Навсегда. Чтобы его просто не стало в один миг, без боли, без раздумий, без ничего. Просто раз и нет Олега Волкова. И нет ничего. В свете фар возникает поджатая фигура пса. - Блять! – Волков даёт по тормозам резко, упирается руками в руль, но тормозной путь по скользкой дороге слишком длинный. Не успеет. Руль выкручивает в другую сторону. Машина скрипит, визжит, корпус громыхает. Снова пытается вырулить обратно, но его сносит в сторону, пару резких качков, грохот. Дерево. Темнота. В нос бьёт машинный запах. Холод охватывает повисшие кисти рук, больную шею. Голова, по ощущениям, раскололась надвое, как переспевший арбуз. Грудь разрывает внутри. Вдохнуть практически невозможно. Во рту металлический привкус крови. Приходится приложить уйму усилий, чтобы просто слегка, со скрипом и хрипом приподняться. Вес переносит назад, откидываясь на спинку сидения. Перед глазами всё плывёт. Один и вовсе не удаётся разлепить, залит чем-то липким, неприятным. Кровью – чем же ещё. Дерево, в которое он врезался, подсвечивается от света фар. Дальше них и ничего не видно. Сплошной мрак. Волков понимает, что нужно выбираться, но сил нет даже пошевелиться. Всё отзывается нестерпимой болью. Хотел исчезнуть, а в итоге мучается теперь. Дрожащая онемевшая рука поднимается к тугой дверной ручке, слегка дёргает пальцами на себя, и дверь открывается. Волков ногой отталкивается от пола, переваливается набок и выпихивает себя наружу. Приходится ухватиться за корпус машины, чтобы устоять на ногах. Перед глазами всё кружится, из-за темноты не удаётся даже сначала сообразить, что вообще за местность, какой именно участок дороги, но автомобиль находится слегка под наклоном, а значит придётся немного приложить усилий, чтобы выйти непременно на проезжую часть. Для начала Волков обходит «Ниву», ковыляя и придерживаясь за неё руками. Дышит через рот, прерывисто, осторожно. Нос заложен, отёк, струйка крови засохла под ним, очертила губы и пошла трещинами. Открывает дверь с другой стороны, вскрывает бардачок и достаёт из него пистолет. Зверья здесь хватает, мало ли, защищаться придётся, от той же дикой псины. Отовсюду раздаётся шорох, идёт какой-то мелкий грязный снег, который тут же тает, оседая на фигуре Волкова. Сырость. Холод. Дышать и без того почти невозможно, а теперь ещё и каждый вдох жжёт горло, студит зубы. Оборачивается, набирается сил и начинает выбираться на дорогу. Пару шагов, слегка подтянуть тело и вот на проезжей части. Растерянно обводит взглядом пространство. Глаз-таки удаётся разлепить. Подступающий ужас собирается где-то в горле тугим комом. Тишина, разбавляемая шорохами и собственным перебойным стуком сердца. Волков вертит головой, лихорадочно дышит, весь перекошенный набок, припадающий на одну ногу, как раненый и брошенный на обочину зверь. В руке подрагивает пистолет, на глаза почему-то от отчаяния наворачиваются слёзы. Волков вспоминает про телефон в кармане, лезет, но заранее знает, что увидит – связи нет. Да и кому звонить? У кого помощи просить? Серого дёргать себе дороже, а ни с кем из посёлка не обменивался по понятным причинам. Для него всё это проходные люди, какой-то этап в жизни. Зато, сука, неизменны две переменные – Сергей и Вадим. Второй же опять в затылок дышит, специально всё делает, он чего-то хочет, но Олег не в силах понять, чего именно. Из всех возможных земель бескрайней России, тот выбрал именно этот участок. Волков так и видит, чем закончится их противостояние: Олег окажется на крюке, уже на нём будут отрабатываться удары, а потом всё закончится ножом по шее или брюху. И хер бы с ним, но Сергей… Волкова мотает. Он вертится как зверь на этой трассе, не зная куда себя деть. Только если в таком состоянии ковылять до самой деревни, да и там никто не поможет. Придётся ещё подниматься, тащиться до самого порога. Состояние беспомощности отвратительное. И нигде нет ориентира. В пустыне были рыжие волосы, синие глаза, а сейчас сплошная темнота, боль, шорох и звериное рычание, которое раздаётся, то здесь, то там. Решает двигаться. Всегда лучше двигаться, чем стоять на месте. Ноги переставлять тяжело. Идти тоже. Тошнота накатывает комом. Пистолет продолжает подрагивать в оледеневшей руке. Лунный свет едва-едва пробивается сквозь осенне-зимнее небо. Холодно. Дышать невыносимо. Всё спирает в груди, разливается горячим потоком. И он едва ли узнаёт местность, скорее всего, тот самый стрёмный участок, где всё время что-то не так. Машина остаётся где-то гудеть позади, обувь шаркает по старому асфальту. Тьма сгущается. Сырость становится тяжёлой, холодной и невыносимой. А что-то продолжает следовать за ним, что-то, что не оставляло его после того визита Рубинштейна в тюрьму. И это нечто продолжает изматывать Олега каждый раз, стоит ему выключить свет. И это нечто подбирается к нему, дышит в затылок. Волков понимает, что это бред, но сил терпеть это не остаётся. Влага собирается в глазах и плотину прорывает совершенно неожиданно, и он так рад, что Серёжа его таким не видит. Олег вообще не уверен, что когда-либо плакал перед Сергеем. Иногда это были совсем скупые слёзы, ночью, в детском доме, когда Серёжа просыпался от шмыганья носом рядом с собой. Волков всегда говорил, что это насморк, что просто приболел. Ему хотелось быть сильным в глазах Разумовского. Всегда быть сильным, храбрым, стойким. Настоящий волк. Со спины раздаётся рычание. Олег не признавался, и никогда не признается, что у него всё внутри тряслось от страха, когда пацаны постарше окружали их и начинали дубасить. Он не сможет признаться в том, что ему всегда было больно после побоев. Всегда. Ему было страшно. Он хотел плакать, хотел, как любой ребёнок, забраться к маме на руки; хотел бы, чтобы за него тоже заступались. Отдавая последнюю шоколадку Сергею, Олег всегда мечтал о ней же с горячим чаем, но никогда не жалел о том, что отдал сладость, потому что Серёжа радовался. Олег Волков – человек. Живой человек. Он такой же сложный живой организм, как любая тёть Вера по соседству, или дядя Коля из соседнего двора. Ему бывает больно, страшно, весело; у него есть желания, есть свои взгляды на этот ёбанный мир и свои методы решения тех или иных проблем, которые по итогу завели его сюда. Он, бля, человек. Но по ощущениям, лишившийся человечности. Если раньше хотя бы мог понимать себя, свои чувства, эмоции, то Дальний Восток пропустил его через мясорубку. Речь не о шрамах – они затянулись, иногда фантомно болят, но к боли Волков плюс-минус привык, умеет игнорировать её, хоть это и не означает, что ему всё равно и он ничего не чувствует, просто это превращается в надоедливое жужжание комара. Раздражает. Речь о том, что стало с головой, с внутренним наполнением. Утром он видел мирную жизнь, в обед на его глазах рвало людей на части, а вечером он пел песни вместе с друзьями и выпивал. Только за один день в Сирии, Олег мог пережить огромный противоречивый спектр эмоций. Спроси его о лучших днях, он не сможет ответить однозначно. Слишком много хорошего и столько же плохого происходило. Запутавшись во всей этой адской какофонии, его моральный компас дал сбой. Бешено вращающаяся стрелка просто отвалилась и затерялась где-то в жгучих песках. И сейчас, когда верный ориентир маячит на горизонте, когда нужно просто собраться из последних сил… Олег понимает, что от его истинной цели не осталось ничего, никого и даже он сам более никто. Ноги подкашиваются. Колени ударяются о влажную твёрдую землю. Сдерживать плач больше нет сил. Рыдания выходят детскими, отчаянными и такими слабыми. Взгляд застилает влага. Ком в горле удушлив и отвратителен, напоминает о собственной слабости. Взгляд опускается вниз и цепляется за оружие, лежащие в расслабленной мокрой ладони. Решение всех проблем находится так близко, что даже глупо расстраиваться. Всё решается одним разом, выбивая дурь из головы буквально. Отчаянный взгляд носится по округе, словно в поисках того, кто мог бы его отговорить. Никого. Нет никого, кто бы подтолкнул или остановил. Он остался наедине с собой и с чем-то нечто, что дышит ему в затылок, ерошит мокрые волосы. С другой стороны, вокруг благодать, свобода, горы, свежий воздух. Никакого тебе удушливого песка и голодной хищной птицы, никакой тебе тюрьмы и могилы под простой табличкой с номером. В худшем случае, его растащат звери, почти идеальная смерть в слиянии с могучей природой. Взгляд устремляется вверх, в светло-серое пятно туч, где скрывается луна. Пальцы смыкаются на рукояти. Пистолет необыкновенно лёгок. Холодное дуло направляется в висок. Предохранитель. Курок. Нельзя. Не у виска. Он же хорошо помнит, что в висок нельзя, это не всегда верная смерть. Чуть приподнять подбородок, упереться дулом прямо под ним, слегка под наклоном. Тут не очень приятно, кожа тонкая, жизнь под ней пульсирует. Почему-то всегда проще туда, где твёрже и надежнее. Инстинкт в надежде выжить? Одно нажатие и все проблемы закончатся. Олег старается дышать ровнее, чтобы успокоить взволнованное сердце. Вдох. Выдох. Сзади снова шорох. Умереть, смотря на затянутое небо, или взглянув своем страху в глаза? Волков медленно оборачивается, собираясь с силами, чтобы заглянуть в хищные белые глаза смерти, улыбнуться ей, как старому другу и выстрелить. Грохот страшным воем разливается по местности. Сергей, уже накрывший на стол ужин и тревожно ожидающий Олега, вдруг ощущает, как внутри него что-то обрывается. Осознавая полностью свою вину за всё произошедшее, смирившись с неизбежностью этой самой вины, он хочет извиниться открыто, прямо, в конце концов, просто сказать, что любит Олега и очень-очень благодарен ему. И почему-то складывается ощущение, что чем дольше он оттягивал этот момент, тем всё позднее и позднее становилось. Внутри него тревога смешивается с опустошением, рождая настоящий сумбур. Сил ожидать нет. Что-то случилось. Олег так не задерживался без предупреждений, а дозвониться до него не получается весь вечер. Терпение заканчивается. Сергей вскакивает с места, прихватывая телефон, выходит на веранду, залитую тёплым светом. Если не найдёт, если не будет Олега рядом где-то, то лучше уж следом пропасть. Ему даже не связаться с Шурой и Святом – все контакты у Олега. В груди заходится от тревоги, но решительности всё же больше и ощутимее. Хоть что-то хорошее он должен сделать. Сергей уже хватает куртку, надевает, собирается влезть в ботинки, как о дверь что-то ударяется. Тяжёлое, стонущее. - Олеж… - Разумовский открывает дверь не думая. Волков перед ним валится на пол. Серёжа только успевает подставить руки, чтобы его всего грязного и в крови поймать, опуститься вместе с ним, - Господи, Волче… что случилось? - Ещё раз, - хрипло просит, почти надрывно из последних сил. Сергей пытается удержать его хотя бы в таком положении, рассмотреть разбитый лоб, нос. Поймать такое тупое страдание в серых глазах. У самого в ушах шумит кровь, настоящая паника, растерянность. - Что?! - С-скажи ещё раз… - Волче? Треснувшие белые губы растягиваются в улыбке. Олег всё же подталкивает Сергея, заставляет того плюхнуться тощей задницей на деревянный пол. Тяжёлую голову укладывает на бёдра, ладонь кладёт рядом, устало сопит, вытянувшись на пороге. - Я вызову врачей, так нельзя, Олег! – холодные руки шарят сначала по его волосам, по шее, по плечам будто ища ещё какие-то повреждения. Потом достаёт телефон. Волкову всё равно. Хотя бы сейчас ему всё равно. - Җаным, - смакует такое ласковое обращение, которым уже давно не обращался к Серёже. Его нежные пальцы зарываются в чёрные слипшиеся волосы на макушке, даруя такой долгожданный и незаслуженный покой. - Олеж… - Я дома. Дома, который он обнаружил в самой глубинке, где теперь нежными руками убаюкивается ещё один мудак.