bonus 5. Вопрос доверия.

Голова нещадно трещит, раскалывается. Сергей буквально ощущает эту ползущую трещину от затылка до лба. Даже сделать вдох невыносимо тяжело, кажется, сейчас тело раздуется и лопнет, а каждый выдох заставляет скрючиться на постели ещё сильнее, превращаясь в маленькую сморщенную изюминку. Не сразу приходит понимание, где он находится. В сознании вспыхивают картинки грязной палаты с разрисованными стенами, в носу ощущается запах затхлости, и вот, панический страх начинает разгораться в груди. Дышать становится всё тяжелее и тяжелее. Сергей мечется на кровати, часто моргает в попытках согнать страшную картину прошлого, где целый год жизни обернулся кромешным адом. Потихоньку она рассасывается, уступая место настоящему. Сквозь задёрнутые шторы просачивается серый свет осени. Серёжа облизывает сухие губы, моргает ещё пару раз. Это не палата. Всего лишь комната в доме сослуживца Олега. Здесь нет белых разрисованных стен, лишь старенькие светлые обои с еле заметным узором. Нет запаха затхлости. Интерьер даже чем-то напоминает комнатку в общежитии. На стене над кроватью болтается ловец снов. Сергею кажется, что каждое утро тот выглядит всё уродливее и уродливее, будто, действительно, как может сдерживает кошмары и ловит их в свои хлипкие сети. Разумовский пытается неспешно подняться. Даже от простых телодвижений, в области виска и затылка начинает пульсировать. Половина головы будто превращается в один сгусток боли. Сергей зажмуривается, садится, обратно решает не ложиться, иначе потом не встанет. Ещё с момента, когда к нему пришла популярность на фоне развития социальной сети «Вместе», он понял, что себя жалеть не получится. Если на день запланирована презентация, то, как бы плохо тебе не было, как бы сильно не болела голова – нужно вставать, собираться, готовиться и идти. Тревожность, болезни всякие, панические атаки – они подождут, нужно работать. Только эта боль отличается от той, что бывает, когда Сергей просиживает ночи напролёт за ноутбуком в скрюченной позе. Пальцы тянутся к лицу: щека слегка вспухла, кожа горячая и мягкая. Затылок тоже болит, как от удара. Невольно вспоминает взбесившегося Игоря, его жёсткие кулаки, безжалостные удары и вспышки боли. Серёжа не злился и не обижался в тот момент – не первый раз же; только было страшно, очень и очень больно, а ещё хотелось потерять сознание, чтобы ничего не чувствовать. Зеркала в комнате нет. Сергей осматривается. Нет ноутбука и телефона. Становится не до боли. Он подрывается с места, чуть шатается, но всё-таки подходит к столу. Здесь просто стерильный порядок. Лежит купленный Олегом альбом, цветные карандаши и сборник рассказов Чехова. Разумовский ищет в выдвижных ящиках стола, в тумбочке, в шкафу, даже опускается на четвереньки и заглядывает под кровать. Ноута и телефона нет. Растерянный сидит на полу, осматривается и лихорадочно поправляет рыжие волосы, заправляя отросшие пряди за уши. Страх перерастает в панику. Закрыть глаза. Сделать глубокий вдох. Выдох. Опустить руки. Сжать кулаки, подержать какое-то время, отпустить. Снова вдох и выдох. Облизывает губы в какой-то нервной привычке. Думать. Вспоминать. Сергей вспоминает вчерашний день, восстанавливает хронологию событий, не обнаруживая провалов в памяти. Обычно их и не было, Птица умело всё это дело маскировал. Провалы начали обнаруживаться уже в самой лечебнице, когда Рубинштейн плотно так взялся за изучение своего пациента. Серёжа помнит, что вчера день прошёл даже отлично. Всё было хорошо. Они с Олегом много взаимодействовали, разговаривали, а потом лежали вместе и смотрели что-то. Сергей плохо помнит, что именно, но ему было хорошо. Олег сильно изменился, стал совершенно другим человеком, но Серёжа смог снова испытать это спокойствие рядом с ним, вдохнуть его запах. Сразу вспоминались детдомовские годы, когда они жались к друг другу, словно отвергнутые всеми воробушки; вспоминается юность, когда началась самостоятельная жизнь, тогда казалось, как же всё это сложно и невыносимо. Сейчас же, безумно хочется вернуться туда и надавать хороших подзатыльников и одному, и второму. Вчера они лежали вместе. Шумел телевизор. Потом ничего. И вот он уже здесь. Кусок воспоминаний будто бы отсутствует. Длинная кинолента, откуда на монтажном столе вырезали пару кадров. Пытается теперь вспомнить, достроить недостающие фрагменты. Пальцы снова зарываются в длинные рыжие волосы, ползут выше, касаются кожи головы и начинают массировать. Диван. Телевизор. Олег. Теперь всё в обратном порядке. Олег. Телевизор. Диван. До этого был ужин – там воспоминания не пропадают. Надо спросить самого Олега. Только Разумовский хочет подняться с пола, как слышит звук отодвигания щеколды. Странно, ведь на его двери нет никаких замков, щеколд и прочего. Олег стоит на пороге, но вид у него порядком потрёпанный. Под глазами залегли синяки, лицо всё перекошено в выражении очевидной неприязни и презрения. Серёжа хотел бы встать, но вид такого Волкова заставляет усесться обратно. Взгляд опускается на шею, где на коже заметно проступили синяки. Вот их Сергей не помнит. - Опять? – спрашивает быстрее, чем успевает осознать. Боится, что Птица снова вернулся. В последнее время, всё чаще начинает казаться, что так оно и есть. Все эти странные шумы, тени, ощущение пристального взгляда на себе. Сергей ведь пытался об этом поговорить с Олегом, но тот настаивает лишь на таблетках, видимо, надеясь, что так всё пройдёт. Серёжа и сам пытался себя убедить в этом, а лишний раз нагружать Волкова своими страхами попросту не хотелось. - Ага, - Волче окидывает его взглядом, стискивает зубы. Сергей больше на него не смотрит, боится. Такого Олега он боится, - Весьма подло, должен заметить. - Прости, - значит, всё-таки Птица. Вторая личность уже успела натворить дел, разрушить всю его жизнь, а теперь, пытается порушить и остатки. Это странно, потому что последнее присутствие Птицы Серёжа ощущал там, на полу в разгромленной телестудии. Боль захватывала всё тело и то появлялась, то пропадала странными вспышками. Птица был рядом. Он всё ещё контролировал сознание и какую-то область тела, не давая Сергею почувствовать весь спектр боли и обезумить от неё. Последнее, что делала его вторая личность – спасала самого Серёжу, забирая всё себе и отправляя сознание истинной сущности Сергея, в глубокий сон, из которого он вышел только спустя пару дней и сразу оказался в окружении наёмников. - Я принесу завтрак, - Олег говорит спокойно, буднично, но есть в этом и полная отстранённость. - А я… - вопрос повисает в воздухе. - А ты будешь сидеть здесь, пока я не буду уверен, что тебя можно выпустить, - с ответом Олег опережает. Сергею это не нравится. Раньше его вполне устраивала возможность сидеть дома, заниматься своими делами, даже находились развлечения в виде игры в приставку, чтение комиксов и книг. Это всё, конечно, стало возможно после внезапной популярности социальной сети и росту доходов с неё. Разумовскому, который перебрался в собственную башню, хватало контактов с людьми и выездов на разные мероприятия, поэтому отсиживаться в офисе ему нравилось. Теперь же любая запертая комната ассоциируются с больничной палатой. - Мне может захотеться в туалет, или в душ, - хмурится, пытаясь хоть как-то отстоять свою возможность свободно передвигаться по дому. - Постучишь в дверь. Я тебя провожу. - Издеваешься? – звучит отвратительно, хоть и Олега понять можно, - Я буду пить таблетки, не буду к тебе подходить, но… хоть ноутбук и телефон верни. - Тебе уже дали один раз доступ к компьютеру, - Волков кривится, всем видом демонстрирует неприязнь. Серёжа помнит. После «смерти», все те сворованные воспоминания Птицей, наконец-то вернулись. Вернулись и те, которые хотелось бы не просто забыть, а даже не допускать возможности такому произойти. Доверие подорвано не только временем, но и поступком Птицы. Их поступком. Взгляд Сергея цепляется за ухо Волкова, где отсутствует мочка. Взгляд опять падает на шею. Ночью опять пытался убить Олега. Такое недоверие полностью оправдано. - Я понял, - приходится согласиться. Другого выбора всё равно нет. Вряд ли получится уговорить на что-то Олега, только если просто слушаться и попытаться самому понять, что же всё-таки происходит. - Ну так, пойдёшь в туалет? Сергей вздыхает, но поднимается с пола. Как выяснилось, как раз с двери туалета Олег снял щеколду и за ночь прикрутил к другой, ведущей в спальню. В доме, в целом, ничего не изменилось. Никакого погрома или следов драки. Вероятно, могла быть, но всё закончилось раньше. Рука у Олега всегда была тяжёлой. И Серый хорошо понимает, что синяк с лица не сойдёт ещё продолжительное время. Разумовский разглядывает своё отражение в зеркале над раковиной, пока моет руки. Ничего страшного в этом нет. Сергею не привыкать получать по лицу, а Олег всего лишь защищался. - Закончил? – вопрос Волкова заставляет поторопиться, быстренько умыться и выключить воду. Снова комната, где Сергея уже ожидает завтрак на столе. Дверь закрывается. Всё кажется таким странным, убогим, тупым. На окне и вовсе отсутствует ручка. Не то, чтобы Разумовский планировал сбегать через окно – в этом просто нет смысла, учитывая его положение, но, похоже, Олег решил перестраховаться. Бутерброды какие-то безвкусные, кофе пресный. Таблетка идёт вместе с едой. Состояние странное, подвешенное. Зато не наполнено бесконечным страхом и болью. Всё же за окном лес, огородик, там свобода и свежие порывы ветра. Разумовский этого не ценил, постоянно стремился запереться в своей башне, после уезда Олега. До этого тоже не особо любил гулять, но вот Волкова сложно было удержать на одном месте. Тот обожал шляться где-нибудь, гулять, тусить с ребятами – это, уже, когда стал постарше. А Сергею всегда хотелось быть рядом. Олег сильно изменился. По обрывкам воспоминаний Птицы, по наблюдениям их совместной жизни здесь – Волков другой, совершенно. Серёжа заметил, что иногда он хромает, но не всегда, а ещё заметил странную любовь к порядку, которую сам Олег даже не замечает. Ложки к ложке, вилки к вилке, кружки ставятся ручками по одному направлению, а тарелки по размеру и набору. Это происходит не специально, потому что иногда всё стоит в здоровом порядке, а потом резко появляется какая-то система. Сергей не то, чтобы прям следит за Олегом, ведь большую часть времени старается проводить вне поля его зрения, боясь вызвать негативную реакцию. Просто, ему как раз не хочется доставлять неудобства. Каждый раз, пытаясь взять кружку или поставить на место, обращает внимание, как они стоят. Ему не хочется рушить систему и тем самым злить Волкова, или расстраивать. То же самое происходит с вещами, которые Олег может долго и долго гладить, чтобы не было складочек, или складывать таким образом, чтобы были идеальные углы, заломы. А потом возьмёт и просто на отвали сложит. Его система, которую он создаёт случайно и специально же рушит. Сергей об этом не спрашивал и пока спрашивать не собирается. Когда он готовился к приезду Волкова, - а ведь надеялся, что тот приедет хотя бы в отпуск, - то тщательно изучал тему ПТСР и различных проявлений этого расстройства, относительно людей, вернувшихся из зоны боевых действий. Иногда это что-то страшное, когда человек выпадает из реальности просто из-за любого громкого звука, будь это разбитый стакан, шум из телевизора или фейерверки. А иногда, что-то совсем незначительное, бытовое. Но, незначительное только для обыкновенного человека, который живёт себе и не имеет привычки ставить обувь точно по линейке, которому вообще-то всё равно в какую сторону повёрнуты ручки кружек и в какой последовательности стоят тарелки. Кажется, это проявление какой-то другой болезни. Сергей не берётся судить и ставить диагнозы, уж это точно не ему делать. Но, тогда, изучая этот вопрос, Разумовский хотел сделать возвращение Олега домой более комфортным, чтобы тот не чувствовал себя чужим или каким-то не таким. Серёжа хотел быть готовым к разным ситуациям. Серёжа очень хотел помочь. Сейчас Разумовский старается просто не доставлять лишних хлопот. Пытается не шуметь, не мешать, даже не разговаривать. По правде, нескончаемое отвращение к себе, удушающее чувство вины, и даже страх перед Олегом не дают нормально поговорить с ним. Потому что плюсом ко всему, Волков стал убийцей, а жестокость и ужасы войны отпечатались на нём многочисленными шрамами, жесткостью характера и диким взглядом повзрослевшего волчонка. Серёжа так долго его ждал, но по ощущениям, так и не дождался. А Олег так и не встретился с ним. И даже сейчас, они не успевают узнать друг друга по новой, как Сергей всё рушит. Пустую тарелку и кружку оставляет стоять на столе, сам же перебирается на кровать, забираясь на неё с ногами и усаживаясь спиной к стене. Колени подтягивает груди, обхватывает их руками и просто смотрит перед собой. Тихий шелест окутывает собой, будто сзади кто-то расправляет крылья и потряхивает ими. Вполне ясно, кто это. Приходится сильнее зажмуриться. Этот звук стал привычным, иногда стихал, а иногда появлялся снова и снова. - Почему ты опять всё рушишь? – собственный голос невыносимо тих. Серёжа усилием воли заставляет себя открыть глаза. Тень растянулась от самой кровати до стены. Такая длинная уродская, широкая и живая, но совершенно молчаливая. Перья снова шуршат за спиной. Сергей опускает голову, прячет лицо в коленях. И ведь даже так никуда не деться от себя, от Птицы, который решил показаться только сейчас, когда Сергей и Олег остались наедине. Разумовский так и не заметил, как тихо и полностью сполз на кровать, а после уснул. Обед. Таблетка. Макароны по-флотски. Сок. Тревожное шуршание. Втыкание в стену до ужина. Ужин. Те же макароны по-флотски. Таблетка. Сок. Олег с ним не разговаривает. Вопрос о самочувствии за разговор можно не считать. Ответ у Серёжи дежурный: «Всё нормально, прости меня». Потом идёт кивок. Олег его окидывает взглядом и уходит. И даже желание погреться, понежиться под горячими струями воды в душе, как-то не даёт о себе знать. Поэтому первый день Серёжа провел в постели, лишь пару раз попросившись в туалет. На отвращение к своей же слабости попросту нет сил. Вспоминаются дни в психушке и эти «приятные» водные процедуры, когда стоишь обнаженный, перед толпой глумливых санитаров и пытаешься помыться. От воспоминаний становится настолько противно, что Сергей весь заныривает под одеяло, прячась и от странной тени, и от воспоминаний. За окном стемнело. И если днём просто хотелось спать всё время, то почему-то к ночи, даже после таблетки, сон совершенно не идёт, превращая всё это в какую-то странную мучительную пытку. Воспоминания становятся такими навязчивыми, душащими. Хотелось бы забыть навсегда всё то, что было за последний год в этой больнице. Сначала ведь была и палата, и какая-то терапия, и даже выпускали из палаты посидеть в солнечном холле, ограждая от других пациентов. Там было много солнца. Много света. Серёжа верил, что ему хотят помочь. Серёжа верил. Так отчаянно верил и хотел снова стать нормальным. Наверное, больше не получится. Наверное, он действительно сошёл с ума ещё в далёком детстве, и, если тогда это каким-то чудом притихло, галлюцинации не было, то после известия о смерти Олега, всё просто покатилось в какую-то пропасть. Он бы не смог справиться с этой болью один. И как он только мог принять тот вылизанный облик Волкова, возникший в его голове из ниоткуда, за настоящего Олега? За вот этого живого, взъерошенного, дикого мужчину? И, самое страшное, что это совершенно чужой ему мужчина. «И опасный», - твердит уже знакомый ему голос. Хотя бы, звучит где-то в голове, а не в пространстве комнаты. Только легче от этого не становится. - Нет, - коротко шепчет Серёжа, зажмуриваясь посильнее. Ему нельзя даже думать о таком. Волков рядом. Не бросил. Они всё ещё вместе. Вместе в одной лодке, которую после сильного шторма вышвырнуло куда-то в открытый океан, и наступил штиль. Лишь где-то на горизонте маячат грозовые тучи. - Всё в порядке? – голос Олега раздаётся совсем рядом, над ухом. Разумовский вздрагивает, резко открывает глаза, отодвигается к стене одним рывком. Смотрит в сторону открытой двери. Голос звучал рядом, а Олег стоит у выхода, придерживая дверь и хмуро смотря на Сергея. Сердце внутри колотится со страшной силой. Накатами душит паника. - Д-да, - сбивчиво отвечает против воли, испытывая помимо паники, ещё и стыд за очевидное враньё. Олег всё видит, но ничего не говорит. - Хорошо, зови, если что, - его разочарование ощущается неприятной липкостью на коже, - Спокойной ночи. - Подожди, - Серёжа садится ровнее. Сбоку опять что-то неприятно шуршит. Олег ждёт, слегка наклоняет голову, - Включи свет, - Сергей кивает в сторону выключателя возле двери. Волков кивает, щёлкает им, и комнату тут же окутывает приятный тёплый свет. Становится как-то спокойнее, - Спасибо… Волков кивает и просто уходит. Это так странно, видеть угрозу в человеке, который ранее был защитником. Серёжа помнит их непростые дни в детском доме, помнит начало студенчества, помнит всё. У Разумовского нет и не было никого ближе. «Был», - настойчивый голос в голове, раздающийся под аккомпанемент шуршания перьев, продолжает гнуть свою линию. И самое страшное, что ему не нужны развёрнутые монологи и подбрасывание новых страшных картинок. Сергей справляется сам. Настолько хорошо это выходит, что Птице для этого необязательно даже показываться. Достаточно шорохов. Достаточно теней. Достаточно собственного чувства вины. Серёжа не должен был выжить. Свежие шрамы на груди – напоминание о слабости, об ошибках и тупой наивности. Был ли хоть малейший шанс оказать сопротивление Рубинштейну? Не дать ему возможности уничтожить Сергея, как личность? Едва ли. Олег хотел просто спасти его. Птица воспользовался ситуацией. Серёжа лишь одним глазком успел взглянуть на Волкова издалека и помнит это болезненное чувство обиды, страха и, вероятно, любви. Ночь превращается в пытку. Спальня – единственный островок света, в котором всё равно никуда не деться от теней и самого себя. За окном темно. Совсем. За дверью тоже. Тёмная черта выключенного света во всём доме, будто запирает Сергея здесь и сейчас. Пусть у Олега и включен небольшой ночник, но его свет не достигает спальни, а потому будто бы не существует. Серёжа сидит на кровати, подобрав к груди ноги, грызёт и съедает кожу вокруг ногтей. Когда он не прислушивается к собственному телу, к мыслям, то становится легче, становится пусто. Стоит только попробовать почувствовать себя самого, как тут же раздражают волосы, обкусанные губы, трясущиеся пальцы. По телу кто-то ползёт. Сергей ведёт плечом, но ощущение мерзкого движения по ключицам, вниз, по груди, оглаживая шрамы… что-то такое тонкое, зудящее, неприятное. Голова непроизвольно дёргается. Зубы сильнее впиваются в кожу на пальцах. Это нечто неприятное опускается на живот. Разумовский вскакивает с места, как ошпаренный, отшатывается от кровати, сдёргивает с себя великоватую ему футболку, роняет на пол и принимается судорожно разглядывать живот. Рыжий длинный волос. Идиотизм какой-то. Серёжа разжимает пальцы, роняет его на пол, но продолжает шарить руками по телу, словно выискивая то самое насекомое, которое недавно ползало по нему. Ничего. Никакого насекомого нет. Больной. Разумовский медленно садится на пол, ощущая, как передёргивает всё тело от любого касания воздуха. Псих. Снова обхватывает руками колени, словно так способен защититься, сделаться маленьким и незаметным для всего на свете. И он такой маленький, одинокий, существует всю ночь, окруженный ужасами больного разума. А с первыми лучами солнца, страх начинает отступать. Это ведь золотое правило – дождаться рассвета, когда минуется порог смерти и ужасов. Только с наступлением осени световой день становится всё короче и короче, а это значит, что впереди тяжёлая зима. Следующий день не отличается ничем от предыдущего, а последующие точно такие же. Если Сергея, когда-то спросят об этом периоде его жизни, он не сможет даже вспомнить отличия этих дней друг от друга. Одинаковая череда действий, диалогов без каких-либо изменений. Олег почти перестал интересовать Сергея от слова совсем. Тот предстает перед ним как надзиратель в той же психушке: молчаливый, угрюмый, приносит поесть и таблетки, потом уносит грязную посуду, сопровождает до туалета и душа. Дежурные вопросы почти не меняются даже в своей череде: «Как себя чувствуешь? Всё ок? Таблетки выпил?» - и так всё время. Между ними ещё вклинивается пресловутое «доброе утро» и унылое «спокойной ночи». На этом все их разговоры заканчиваются. Втыкание в стену – теперь любимое занятие Серёжи, а усталость – перманентное чувство, приправленное накатами тревожности и ощущением постоянного присутствия кого-то чужого. Разумовский пытался сесть рисовать, но сил не хватало даже просто держать спину ровно, а идей и желания попросту не было. Заставить себя не удавалось. Всё сводилось к тому, что Сергей возвращался в постель, сидел, лежал, потом опять боролся с самим собой за возможность посидеть. Всё его тело словно погрузилось в вязкий жидкий янтарь, а он лишь маленькая мушка, которая отчаянно пытается бороться за свою жизнь. Лапки и крылья слиплись. Глаза уже ничего не видят. Да и дышать почти невозможно. Пошла вторая неделя. А сердце каждую ночь замирает. - А таблетка? – очередной завтрак, но порядок вещей будто нарушен. Яичница. Стол. Серёжа сидит. Сутулится. Шарит глазами по тарелке. Шарит по столу. Красной капсулы нет. - Попробуем без них, - у Олега взгляд более внимательный, впивающийся в Сергея, пытаясь уловить какую-то реакцию. Разумовский же поднимает на него помутненные собственным сумасшествием глаза. - А если… если станет хуже? Я чувствую его рядом. - Посмотрим, Серёж, - выдержав небольшую паузу, ответил Олег. И это «Серёж» - звучит так мягко, так тихо, с такой надеждой, будто Волков что-то сумел разгадать. Решил маленькую задачку, решение которой всё это время было недоступно Сергею. Такое иногда случалось в школе. Олег, который привык списывать и плеваться бумажками во время какого-то урока, завидев затуп Серёжи, мог внезапно помочь. Разумовского это безумно обижало: ему приходилось учиться, стараться, сидеть за книжками и тетрадками, а Олег… Олег чаще просто прикидывался дураком, будто наличие ума для него, это какой-то личный позор. Пацаны не поймут. А ещё, у Сергея появилось странное чувство, что Волков наблюдает за ним и за его изменениями. Разумовский и сам стал обращать на это внимание. Первые сутки после отмены прошли странно, почти также. Вторые и третьи – будто легче, к ночи начинало клонить в сон, но тревожность срабатывала по инерции. А к концу недели, Сергей смог вытащить собственную морду из липкой смолы. К середине третьей – наконец-то, сумел вздохнуть полной грудью.

< . . . >

- Серый, пошли, воздухом подышишь, - предложение от Волкова прозвучало неожиданно, а отказать, Разумовский не мог и не хотел. Осенняя прохлада наконец-то вступила в свои права. Солнечные дни всё ещё бывают, но редко, а в лучах уже не согреться. Жёлтая хвоя валяется под ногами, устилает собой уставшую землю. Листва на деревьях тоже пожелтела и почти опала. Впрочем, двор, что перед домом, что за ним, убран и чист. Куры всё ещё могут гулять. Они забавно вышагивают по вольеру, что-то находят в земле и поклёвывают. Серёжа сидит на скамье, в тёплых спортивных штанах, в носках и галошах, что слегка ему велики. А бывают ли галоши вообще по размеру? Сверху куртка, в которую он довольно укутался. Лицо то и дело подставляет редчайшим лучикам, зажмуривает синие глаза и улыбается. Никогда не думал, что будет так скучать по свежему воздуху и солнцу. Общую тишину разбавляет кудахтанье кур и ритмичные удары топора. Олег стоит поодаль, недалеко от стайки и разрубает крупные поленья на более мелкие. Вообще, до зимы и настоящих заморозков ещё далеко, но Волков либо хотел найти предлог для прогулки без неловкого молчания, либо просто заскучал и захотел физической активности, которой, к слову, ему явно хватает, учитывая то, что от Серёжи никакой помощи по дому. Надо бы это исправить. Олег, в отличие от закутанного в сто слоев Сергея, колет дрова в сером свитере крупной вязки. Рукава закатаны по локоть, и Разумовский залипает на Волкова, замечает, как напрягаются мышцы, как вздуваются вены. Руки стали грубее, мужественнее. Сам Олег выглядит гораздо внушительнее и более угрожающе, чем, когда они виделись последний раз, перед его отъездом. Тогда совсем ещё парнишка. Серёже же кажется, что он сам ни капельки не изменился, может быть, только более нервным стал, дёрганным, но это уже последствия «лечения». - Ты изменился, - решает всё-таки начать разговор Серёжа, не сводя внимательного и слегка уставшего, но нежного взгляда с Олега, пока тот ставит очередное полено, переводит дыхание и даже не смотрит на него. - Ага, а ты на голову ебнулся, - резко огрызается Волче, скосив беспощадные суровые льдины глаз на Разумовского. Тот, от такой грубости со стороны Олега, мелко дёргается, удивленно хлопает ресницами. Такого он и правда не мог ожидать, учитывая то, что Волков о нём продолжает заботиться, в его голосе не было с утра ни агрессии, ни раздражения, наоборот, даже как-то тепло улыбался. Сейчас же, реагирует так, будто Сергей ему истерику закатывает или плюется в его сторону оскорблениями. - Я… я же в хорошем плане, - быстро пытается оправдаться, а голос слегка вздрагивает и сквозит ответной обидой. Олег молчит, расслабляет нахмуренные брови, а затем поднимает задумчивый взгляд на неровную горную линию горизонта, - Причёска только не очень, - бурчит рыжий, тоже отводя взгляд и пряча нос в высоком горле куртки. Вот со стрижками у Олега всегда были проблемы. Сейчас, хоть и оброс, а всё равно, есть у Серёжи подозрения, что тот кривовато сам себя пытается стричь, чтобы сильно не обрастать. - Свою видел? – с коротким смешком фырчит Волче. И снова молчат. Ворчат куры. Дует прохладный ветер. Волков рубит дрова. Сергей прикрывает глаза. Хотя бы не в больнице. Дальше как-нибудь справятся вдвоём. - Почему перестал давать мне таблетки? – всё же оставлять разговоры на потом, уже попросту нет смысла. Куда они оба денутся друг от друга, когда вокруг сплошные горы, низины, да и до ближайшего города далековато. Хотя, наверное, Олега не стоит недооценивать. - Ты же гений, Серый. Не можешь два и два сложить? – замахивается. Лезвие топора входит в дерево и застревает. - Из-за них мне было плохо? – вполне логично. Сергей пытается вспомнить, приносили ли эти таблетки хоть когда-то ему облегчение. Было такое, в больнице, но на фоне всего кошмара, он предпочитал и правда, как бы проваливаться в это странное состояние, и в нём же полностью игнорировать наличие Птицы. В этом же состоянии, он не мог кому-то навредить, как ему казалось. Да и кому? Один среди мягких стен. Только, если самому себе. - Знаешь, эта херня, которой тебя пичкал докторёнок, - Волков кряхтит, пытается вытащить топор, - Вообще-то не имеет лицензии. Экспериментальная херня-я, - издает забавный крякающий звук, когда всё-таки удаётся высвободить лезвие, - Я как-то сразу не врубился, хоть и дело твоё изучил. Кормил и наблюдал. А тебе хуже и хуже. - Мне могло быть хуже и просто из-за четырех стен, - тихонько бросается упрёком, что Волков его запер. Сам же понимает, что это было ради безопасности – и Сергея, и Олега. А эти таблетки… мороз неприятно ползёт по коже. - Я перестал запирать дверь через два дня, - Олег смотрит на него внимательно, голову наклоняет, есть в его взгляде обеспокоенность. А Серёжа растерян, - Просто кто-то даже не замечал ничего, кроме таблеток. И если бы я не напоминал тебе есть, мыться, умываться, да даже в туалет ходить, то так бы и втыкал в никуда. Полено разрубается надвое. Серёжа задумывается, заставляет себя вспомнить. Ему и правда стало хуже, когда Рубинштейн начал на постоянной основе пичкать красными капсулами. Первое время, таблетки были другими, маленькими, белыми. От них состояние становилось вялым, но голоса в голове затихали. А потом появилась капсулка. И именно после её появления, Птица стал беситься, стал появляться чаще и гораздо легче захватывать контроль над телом. Сопротивляться ему уже было невозможно. Но, по многим причинам, тот просто не хотел показываться в больнице и принимать на себя всё это отвратительное вялое состояние. - Ясно, - тихонько шепчет Серёжа, - Спасибо. Олег кивает. А у Разумовского внутри всё неприятно свербит от осознания собственной глупости. Вот как он так мог? Неужели не мог понять, что к чему? - Ты раньше о нём не говорил, - Волков втыкает топор в колоду. Собирает наколотые дрова, ойкает. Укололся, видимо. Оттаскивает в стайку, раскладывает там. Потом отряхивает ладони, возвращается. - Раньше я о нём не помнил, - в своё оправдание отвечает Серёжа. А если помнил бы, то стал бы говорить? Скорее всего, нет. У Сергея не было друзей до Олега. Вернее, был один кандидат, но потом его забрали в приёмную семью и всё. Разумовский даже имени мальчика не помнит. Лица тоже. Просто знает, что был. И вот, если бы без того странный Серёжу, ещё бы делился с новым другом, что у него есть воображаемый – это всё, проще было бы тогда убиться. Серёжа вообще об этом часто думал, особенно в моменты одиночества, в невыносимые наплывы тревожности. Убиться и всё тут. Но, в нём никогда не находилось смелости. Олег бы сказал, что Серёжа часто позиционировал и позиционирует себя как трус, а им никогда не был. Волков такое решение проблем никогда не признавал. И всегда вдалбливал Разумовскому, что нужно бороться, биться. Не можешь идти – ползи. Не можешь ползти – ляг по направлению к цели и лежи. Никогда нельзя сдаваться, даже если хочется. Меняй вектор движения, ищи новые решения, отказывайся от трудностей и ищи лёгкий путь, даже если он не по душе. Это лучше, чем ничего. Боль можно пережить. Боль пройдёт. А если нет, то именно боль – признак того, что ты живой. Не болит только у мёртвых. Но и не любят, не радуются, не создают чего-то нового, тоже мёртвые. Сергей часто вспоминал слова Олега, даже будучи запертым в психушке, даже терпя унизительные ритуалы душа, кормления, как пса, это убитое состояние и… многие моменты, которые он бы не хотел вспоминать. Туалета в комнате с мягкими стенами не было. Не всегда получалось дозваться кого-то. Всё человеческое в Сергее было растоптано напрочь. И виноват в этом явно не только Птица, а сами люди, которые когда-то его и породили своей жестокостью. И всё же. Слова Олега заставляли Разумовского держаться за остатки разума. Волков садится рядом. От него пахнет деревом. Пахнет тем отвратным шампунем-гелем-бальзамом «ЗОВ ТАЙГИ». Пахнет терпко, немного потом, но это непротивный запах. Скорее, напоминает горячую кожу. Серёже хотелось бы снова дотронуться до Волкова. Он ведь горячий, как и всегда. Разумовский этого не делает, просто утешает себя мыслью об этом. Олег тяжело дышит сначала через рот, потом начинает забавно, как пёс, сопеть носом. Пальцами ковыряется в стёртых ладонях. - Надо было перчатки надеть, - запоздало бубнит Волче. Сергей хотел об этом тоже напомнить, но решил не лезть под руку. - Я бы тебе тогда и не сказал, даже если бы помнил, - признаётся Разумовский, выныривая из-за ворота куртки. Олег его слушает, смотрит косо, не в упор. Больше сосредотачивается на собственных руках в поисках маленькой занозы, - Ты был единственным, кто захотел подружиться со мной… - Я знаю, - жмёт плечами Олег. - Можешь хотя бы сейчас меня не перебивать? – раздражение резко накатывает на Сергея, едва ли не отбивая желание всё объяснить и рассказать. А Волкова всего передёргивает от этой фразы. Серёжа поджимает губы, - Извини. И за выстрелы… извини… - Да ладно, квиты, - отмахивается. - То есть? – не понимает Сергей. - Ну, - Олег теряется, - Ты же из-за меня почти умер, - Волков осторожно поднимает взгляд от своей ладони, и в груди у Сергея всё сжимается. Как давно он не видел этот пропитанный болью щенячий взгляд Олега. Он, вроде, держится, старается говорить, как бы увиливая, как бы без чувства вины, а она прекрасно ощущается. - Господи, Волче, - Разумовский выдыхает, - Не ты это был. Точно не ты. У вас там с Хольтом свои разборки были, - поджимает губы, видит смесь непонимания на лице Олега. - Всё равно, должен был защитить… - Ты сделал всё, что мог, Олег. Если бы не Птица, - закрывает глаза, руками шуршит в карманах куртки, - Я не знаю… не знаю, кого во всём этом винить. Мне хочется всех, но… всё упирается в меня одного. - Ну, знаешь, в таком случае, - Волков снова ковыряется в своей руке, - Пообижаюсь ещё чутка. Раз это были твои пули. - Серьёзно? – Серый поворачивается к тому, смотрит внимательно. Волков наконец-то находит мелкую-мелкую щепку и вытаскивает её самостоятельно. Стряхивает с пальцев. - Да. Почему нет? Ты на меня всё время обижаешься, - и кажется, абсолютно серьёзен. Недосказанность всё равно повисает между ними. Слишком неловкий разговор. Слишком суетливый какой-то. Но, наверное, за всё это время, они впервые обсуждают произошедшие хоть с долей серьёзности и с какой-никакой искренностью. Серёже отчаянно хочется верить в это. Себя он ощущает вывернутым наизнанку уже слишком давно. И эту изнанку рассмотрели все, кому не лень. Олег остаётся словно закрытой книгой. Он что-то говорит, как-то показывает эмоции, но всё это словно ненастоящее. Кружки на кухне говорят больше о состоянии Волкова, чем он сам. - Не обижаюсь, - тихонечко выдыхает Сергей. Ему хотелось бы спросить о большем. Поговорить обо всём на свете. Понять, что же всё-таки происходит с Олегом, который точно так же боится темноты, иногда оглядывается, иногда слишком агрессивно реагирует на какие-то мелочи. Но, пожалуй, на сегодня хватит откровенных разговоров. У них впереди ещё много времени. Они успеют обсудить всё. Не сегодня. Такие разговоры – это вопрос доверия и времени. - Что дальше? – снова спрашивает Серёжа, замечая, как Волков залипает на горы и разбросанные по склону деревья. - Суп пойдём хлебать. А к чаю «Муравейник» сделал, - так обыденно говорит Олег. - А… в глобальном? - Серый, давай хоть на год с тобой остановимся и не будем далеко планировать? – переводит на него взгляд, оба выглядят, как побитые жизнью псы, - На экстренный случай, у меня есть план и пути отхода. Но давай подумаем просто об обеде, об ужине, о чём-то… простом, - на последнем, аж выдыхает. Серёжа кивает. Олег свою войну ещё не окончил. Однако явно поймал момент спокойствия и мирного неба. По-настоящему мирного. И мир тревожить не хочет. Разумовский кивает. Совсем осторожно улыбается уголками губ. Тут же ловит ответную улыбку от Олега. И снова молчание, но приятное. Горы успокаивают своей монументальностью, своим величием и спокойствием. Смотря на них, хочется дышать полной грудью, и совсем не хочется возвращаться в дом. В этом их желания полностью совпадают. Просто сидят вместе, как когда-то на заливе, любуются видом и всё. - «Муравейник» - это который со сгущёнкой? – вдруг осеняет Серёжу. Олег не отвечает, но по его коварной лыбе, по внезапно возникшему живому блеску в глазах, Разумовский понимает, что тот решил всеми возможными способами доказать, что сгущёнка – это лучшая сладость.