♠

      Скучно.       До предсказуемого — наскучившего, вот сюрприз — ленивого отвращения, заставляющего оглядывать разношерстную ничем не примечательную публику, вздергивая верхнюю губу.       Вечеринки Феликса давно уже не прельщали. Ничего нового, практически одни и те же надоевшие за будни лица, торопящиеся накидаться до беспамятства и осуществить влажные фантазии. Тела в дешевых шмотках (его смешит даже сама мысль о том, что они, в самом деле, часами вертятся перед зеркалами, выбирая себе самое лучшее), пропахшие резковатым потом, духами из масс-маркета и пролитым алкоголем.       Пятна обязательно застирывать в ванной в присутствии того, на кого положил глаз, невинно хихикая и моргая как минимум три раза за секунду, краснея пятнами от собственного полуобнаженного тела под хриплое дыхание пассии, ловя едва скрываемые взгляды. Неловко качнуться вперед, со смешком посетовать на «дешевый» алкоголь, залить кучу вранья, в которое никто не поверит — все играют в эту игру. Приземлиться слюнявыми губами на точно такие же. Доползти до ближайшей спальни, спотыкаясь о тела тех, кого спермотоксикоз настиг раньше.       До тошноты скучно.       Очередная певичка сидит на его бедре, закинув ногу на ногу — рука поверх дешевого капрона горит и зудит, тяжелея с каждым наигранным высоким хохотком, — Феликс рассеянно сжимает и разжимает пальцы, рассматривая тех, кого наверняка встречал в университете. Только вот, в отличие от брата, не утруждался запоминанием имен и будущих профессий. К чему тратить лишнее время и мозговые клетки на ненужные знакомства, если вокруг и без того толпа желающих ухватить хотя бы слово. Хотя бы взгляд. Улыбку или смех — и вовсе сорвать джек-пот.       Он ведь не Ёнбок-и, внимательный ко всем своим пассиям и смотрящий щенком на каждого нового знакомого; брата Феликс находит за долю секунды, и черт его знает, виной тому светящиеся белым в дешевом неоне волосы или близнецовая связь. На самом деле, и думать не хочет, кривясь еще больше и сильнее стискивая хватку на образцово-упругих бедрах. Не потому, что братец заливисто хохочет очередному капитану хуй-пойми-какой сборной — с его ориентацией Феликс давно примирился до уровня постоянных подколов и дурацких шуточек. Не потому, что тому действительно весело в дерьмовом болоте, совершенно не пригодном для таких, как они, дрезденских куколок, сыгравших в генетическую лотерею по высшему разряду. И даже не потому, что как-там-ее-зовут порядком заебала со своим фальшивым акцентом и постоянными вздохами в попытке прижаться грудью ближе.       Из-за того, кто хохочет рядом с Ёнбоком.       Чертов дружочек братика, постоянно ошивающийся рядом с ним. В коридорах, в столовой, на ступеньках университета, в их собственном доме с неизменно влюбленным взглядом, от которого хочется тут же блевануть. Не на Ёнбока, который вполне может срать радугой после каждого второго свидания (в активной позиции братца Феликс, предсказуемо, сомневается) — на него самого. Краснеет, отводит глаза, щебечет что-то противным высоким голосом, спотыкается обо все возможные поверхности, кривит ноги и надувает щеки, высоко поднимая внутренние уголки бровей. Пытается завести разговоры, поддакивает в очередном близнецовом споре, и совершенно не замечает обращенных на него глаз-сердечек со стороны Ёнбока.       Хан, мать его, Джисон, и его ебучая первая влюбленность.       Феликсу, если честно, до геев дела никакого нет — пока они не пытаются залезть в его совершенно точно гетеросексуальные штаны.       Джисон не то что бы пытался, но желание свалить куда подальше и демонстративно подцепить очередную одноразовую девчонку определенно вызывал. Пофигуристее, посочнее, с длинными волосами и максимально милым личиком, которое очаровательно трескалось во время секса — покрасневшее, вспотевшее, залитое слезами и слюнями. И если с тем, что его привлекает именно подобное, вкупе с просьбами и мольбами, Феликс смирился довольно-таки быстро, то вот от отвращения несоответствия идеальной картинки из головы — все еще пытался избавиться. Как и от полной потерей интереса к очередной Мэнди-Сэнди-Брэнди сразу же после оргазма. Одинаковые. Не идеальные. Червивые до тошноты от встающих перед глазами белых гусениц, отчаянно торопящихся к новой форме жизни.       Влюбленный в него лучший друг брата по шкале критериев был даже ниже опарышей. Хотя бы своим молчаливым щенячьим обожанием. Куда больше — неспособностью сложить два и два и обратить внимания на таскающуюся рядом его копию, мечтательно залипающую, когда «никто» не видит. Феликс видел, брата искренне жалел за дерьмовый вкус, но вмешиваться не собирался от слова совсем, держась подальше от проклятого Джисона и его ебанутости. Но, в самом деле, чувак, разница ведь лишь в цвете волос, одежде и незначительных деталей фигуры — все же, танцоры более упоротые по части физиологии, чем будущие звезды театров и ситкомов. Так нахуя просирать свое время, пуская слюни на того, кому ты нахрен не нужен?       Был.       Определенно был, определенно будет, но едва ли есть.       Потому что Хан-блядский-Джисон улыбается очередному капитану хуй-пойми-какой сборной влажными губами с идеальным бликом-полумесяцем, что не стирается, даже когда острый кончик языка то и дело пытается его смазать. Глаза в окружении темной подводки и растушеванных теней, кажутся не просто больше — блестят влажно, и едва ли не искрятся. Шею туго обхватывает черная полоска определенно бархатного чокера, за которым в вырезе футболки проступает не только ямка, но и сочленения ключиц с грудиной.       Не футболка.       Кроп, заканчивающийся за несколько миллиметров над тугой черной резинкой, исчезающей сетчатой паутиной прямо под грубой крупной клеткой ниже. За идеально отглаженными зеркальными от оси складками, чтобы снова вернуться на пару ладоней выше колена.       Хан Джисон в девчачьей юбке и черных колготках в крупную сетку.       — Ай, Ликси, больно же, — прорывается вместе с оглушительной музыкой через повисшую тишину. Феликс видит собственные побелевшие пальцы, сжимающие мясистое загорелое бедро через дешевый капрон — и стискивает их сильнее. До испуганного взгляда в ответ, из которого исчезает вся фальшивая покорность. Наигранность. Влюбленность.       Попытки изображать из себя идеал, до которой как-ее-там никогда не допрыгнуть.       — Никогда не смей меня так называть, — выплевывает он без лишней деликатности. Спихивает с собственного бедра, вытирая руку об обшивку мебели прежде, чем встать. Фыркает надменно, не обращая внимания на непонимающие глаза и дрожащую нижнюю губу, подкрашенную дешевым смазавшимся блеском. Поднимает подбородок повыше, смотрит равнодушно и плетется на кухню.       Феликс ненавидит алкоголь и пьяных людей.       Феликс не просит — требует у очередного друга Ёнбока, устроившего вечеринку, налить чего покрепче и подороже, запихивая в нагрудный карман столько налички, что можно спокойно прожить пару месяцев на съемной квартире со всеми расходами. Сравнительно сносный виски обжигает гортань и стекает в пустой желудок с волнами отвращения, оттесняя подальше два — на сто процентов — лишних факта. Хан Джисон вовсе не видел, как он на него пялился, и совершенно точно не поймал его вернувшийся снизу взгляд, задержавшийся на слишком долгие секунды. И вставший в брендовых джинсах член на все сто процентов связан лишь с рукой на мясистом бедре изнеженной дурочки, пытавшейся за счет Феликса подняться повыше в университетском общественном рейтинге.       Никак иначе.       Никаких юбок и сетчатых колготок на раздражающем до тошноты дружке Ёнбока. Феликс действительно ненавидит алкоголь, предпочитая контролировать происходящее до мили-секунд и микро-движений. Расчетливо, как идеальный шахматист, просчитывая манипуляции на десятки ходов вперед, принимая во внимание все возможные развития событий. Подобно пауку, плетущему свою изящную сеть, которую не в силах повторить ни одна, даже самая искусная швея.       Бедра Джисона под крупным переплетением черных нитей вызывают ошеломляющее желание прикоснуться. Забраться пальцами под давящие, но все еще эластичные, натянутые до идеального соотношения мягкого и настойчивого, нити. Напрячь до побелевшей ладони, покалывающей жаром — до пульсации между вторыми и третьими фалангами, — чтобы только тут же обрушиться крепким сжатием, подминая, вдавливая подушечки до разбитых капилляров, оставляя отметины.       Виски щекочет язычок и горло около-рвотными позывами; Феликс сглатывает лишь поэтому, вовсе не представляя рвущийся на резцах и клыках нейлон. Блестящая слюна на едва тронутой загаром кожей, запутавшаяся между крупной сетки, смотрелась бы восхитительно. Ищет взглядом хоть кого-нибудь, кто смог бы помочь сбросить пар быстро и без лишнего мозгоебства — пожалуй, зря он нагрубил той певичке. Стоило бы, наверное, найти и сделать вид, что ему очень жаль, вот только это определённо не в его правилах. Другое дело — остановить взгляд на длинноногой танцовщице, подмигивающей из дверного проема. Обвести языком губы, идеальный блик на идеальной гладкости наклонить голову набок, над тугой полосой черного бархата пульсирующая вена выделяется при малейшем наклоне сжать стакан посильнее.       Он, видимо, порядком накидался, да и воздух вокруг пропитан травкой. Душно, тесно, плещется гормонами и общими низменными потребностями. Феликс, вообще-то, выше этого.       Только вот ненавистное лицо мелькает за плечом безымянной девушки, отражая гладкими округлыми щечками неоновый свет, а содержимое бокала выливается мимо рта прямиком на белую футболку.       — Ликс-и, ты облился, — Джисон до невозможного быстро оказывается рядом; Феликс едва ли успевает взглянуть вниз, загипнотизированный черной полосой на вытянутой шее. На идеально напряженной жилке, обтянутой тонкой кожей. На вырезе блядской футболки, который от наклона вперед показывает в разы больше — достаточно, чтобы сглотнуть и отшатнуться, когда во рту набирается слишком много слюны в ответ на случайно увиденный сосок. Темный. Аккуратный. До невозможного.       — Нужно застирать, а то пятно останется, — щебечет чертов Хан-нахуй ты надел юбку-Джисон, и Феликс даже не пытается возразить. Лишь отдергивает руку от теплой нежной ладони, что пыталась его ухватить.       — Я сам, — выплевывает злобно, сглатывая в спину. Джисон пожимает плечами и идет вперед, ледоколом пробивая путь среди озабоченной толпы. Феликс сверлит взглядом выступающий позвонок и тщетно пытается не обращать внимания на то, как сильно чешутся зубы. Лучше это, чем опустить глаза ниже; память и без того подсовывает детали, накапливая вязкую слюну во рту и пульсируя в животе. Видимо, в местной выпивке или травке, а то и в арома-диффузоре какие-то ебучие феромоны. Жидкая виагра, вынуждающая превращаться в спермотоксикозника и поправлять вставший член. Феликс возбужден до вспышек перед глазами — почти спотыкается на лестнице, все же находя в себе силы резко одернуть руку заботливого Хан Джисона. Косится на полуживые тела вокруг, но чувствует лишь отвращение.       Члену, впрочем, не помогает.       Феликсу, собственно, тоже.       Пятна обязательно застирывать в ванной, невинно хихикая и смущаясь.       Коробка для грязного белья практически трещит под его задницей, пока Джисон мягко размазывает мыло для рук по его футболке, определенно нежничая и не травмируя дорогую ткань. Феликс смотрит пристально, не обращая внимания на собственные напряженные мышцы — в себе он точно уверен, да и краснеть тут явно может только Джисон.       — Жалко, что у них нет кускового мыла для стирки, получилось бы лучше, — бурчит Хан куда-то в раковину, и рот не закрывает. Нижняя губа изгибается влажной дугой, выпирая вперед, заканчиваясь стремительным обрывом четко над едва заметной тенью свежесбритой щетины. Феликс облизывает собственные и впивается пальцами в колено, отгоняя подальше зудящую темноту.       На девчонку Джисон точно не похож.       — На джинсы не попало? — спрашивает Хан, поворачивая голову.       И краснеет.       Пятнами, ужасно несимметричными, странными, зудящими и отвратительными — Феликсу хочется языком стереть каждое из них, и это в разы больше, чем он планировал почувствовать за сегодня. До порывистого движения к двери, игнорируя вопросы и взгляды.       Потому что Хан-все еще не для гетеро-Джисон смотрит не в глаза, а куда-то в душу. Потому что юбка и чертовы чулки в крупную сетку.       Потому что влажный блик на идеально гладких губах и глаза, подведенные черным.       Замок щелкает под чей-то возмущенный стон снаружи, когда Феликс оборачивается и склоняет голову набок.       — Отсосешь? — вместо случайного падения ради первого поцелуя. Джисон моргает растерянно и хлопает губами, как рыба, все еще бережно обхватывая пальцами застиранную футболку.       — Что? — едва ли на грани слышимого, зато читается лучше, чем хотелось бы. Феликс вскидывает голову повыше, скользя взглядом по сгорбленной фигуре. Короткой футболке, задравшейся на спине. Поясу колготок, впивающемуся в тонкую талию до едва заметной красноты. Юбке, съехавшей вбок и потерявшей идеальную ось. Крупной сетке, обхватывающей ноги. Тяжелым высоким ботинкам, пытающимся закосить под армейские.       — Сними ботинки.       Хан-ненавижу-Джисон определенно залипает на парней. И совершенно точно влюблен в него, даже если рядом лучший дружочек Ёнбок-и, готовый ответить взаимностью. Вот только на секунду Феликс думает не о собственной ориентации, явно поехавшей куда-то в сторону (да и исключения лишь подтверждают правила, к тому же, как можно воротить нос от лука, если ты его не пробовал?), а о возможном отказе. Первом и позорном, о котором после будет говорить весь университет, а с внутренним рейтингом навеки будет покончено. Только вот Хан-блядская юбка-Джисон до невозможности нежно укладывает мокрую футболку на край раковины прежде, чем совсем по-девчачьи присесть. Смотрит в глаза снизу-вверх, обхватывая пальцами замок молнии на ботинке. И тянет, задержав дыхание, едва заметно прищуриваясь.       Феликсу до отвратительного хочется увидеть больше.       Пальцы, закрытые плотной полоской, идентичной той, что сжимает тонкую талию, не дают ему ничего. Лишь отзываются недовольно вздернутой верхней губой, пока Джисон снимает второй ботинок, аккуратно отставляя оба в сторону. Носок к носку, пятка к пятке. Педантично и правильно — настолько, что внутри Феликса лишь зреет желание разрушить все вокруг.       В ванной пахнет мылом и освежителем воздуха, а лампочку давно не меняли — светит тускло, мешая сосредотачиваться на деталях. Вот только коврик выглядит вполне уместно; Феликс сглатывает накопившуюся слюну и расстегивает пуговицу на брюках, делая лишь один короткий шаг навстречу.       — На колени.       Хуже Хана Джисона в юбке и колготках может быть лишь Хан Джисон, не сводящий взгляда. Опускающийся коленями, затянутыми черной сеткой, на упругий коврик. Расправляющий плечи. Ждущий следующего движения или… приказа. У Феликса голова кругом идет от одного лишь факта, что ему подчиняются беспрекословно. Без лишних «зачем», даже без намека на вопросы. Доверяя. Заинтересованно.       Джисон выглядит так, словно ему не терпится узнать, что будет дальше. Без лишних комментариев и страхов, готовый зайти так далеко, как только позволят. Усаживающийся на собственные сведенные пятки, практически не моргающий — любая Мэнди-Сэнди-Брэнди на его месте уже давно сорвалась бы навстречу. И все они, до отвращения, не выглядели настолько идеально. Самое время задуматься о стандартах, тщательнее выбирая девушек даже на одну ночь; Феликс делает несколько шагов навстречу, расстегивая молнию на штанах.       Глаза, подведенные черным, не отрываются от его лица.       Вперед и назад, внимательно следя за чужой головой: Джисон, вопреки разумному, не двигается, как все остальные. Не оборачивается, не двигается и не дергается — лишь пальцы в колготках едва заметно поджимаются. Феликсу до жажды во рту хочется увидеть их без плотной нейлоновой полосы, открытые, выбивающиеся из крупной сетки. С мизинцем, отклоненным в сторону, с красным следом между ним и безымянным от излишне сдавливающей нити. Увидеть пульсацию сосудов под тонкой кожей, почувствовать пальцами разогретую кровь.       — Умничка, — хрипло выдыхает Феликс и едва сдерживает довольное хмыканье от того, как в ответ едва заметно колышется плотная ткань юбки. Той, под которую хочется заглянуть. Приподнять пальцами, задрать до самой талии, чтобы только увидеть округлые бедра и ягодицы, затянутые в сетку. Провести пальцами и языком, ударить с оттяжкой, чтобы остался припухший след — вместо этого Феликс лишь глубже вдыхает, обходя по кругу. Впивается пальцами в пухлые щеки, подтягивая на себя.       Джисон смотрит преданно и взволнованно, а пятна на его щеках практически обесцветились.       — Высунь язык, — очередной приказ. Очередное отсутствие сопротивления. Джисон открывает рот покорно, вытягивая язык навстречу — Феликс мысленно благодарит за скрещенные за спиной руки, о которых он даже не успел обмолвиться. Идеальный. Совершенный. Понимающий без слов.       Это кружит голову даже больше коротких юбок — в прочем, увидеть действительно короткую юбку на Джисоне Феликс бы не отказался. Если только пьяным. Если только с оправданием, потому что он совершенно точно, на все двести процентов, не гей. Даже близко не так, просто травка, алкоголь, блядская юбка и сетчатые чулки, которые стоит запретить законом.       Феликс кончиком большого пальца проводит по влажному языку — Джисон шевелит губами, торопясь обхватить и погрузить во влажность рта. Получает за это лишь тычок ногтем, наверняка болезненно надавливающий на чувствительную зону.       — Так и знал, что ты жадная сучка, Сон-и, — усмехается Феликс, закусывая губу на слишком очевидное копошение напротив. Легкое, сдерживаемое, но все же слишком явное посреди ванной комнаты, где фокус внимания сосредоточен лишь на этом. Джисон отвечает движениями, и напряженные бедра, потершиеся друг о друга — одно из них.       Достаточно, чтобы толкнуться большим пальцем обратно во влажный рот, забираясь между рядом зубов и гладкой внутренней поверхностью щеки. Погладить размеренно, оттягивая в сторону — рот наполняется слюной не только у Джисона, вот только Феликс гонит подальше бархатное ощущение на подушечке, касаясь языком собственной слизистой во рту.       Палец выступает едва заметным бугорком.       Джисон вновь едва заметно ерзает, смотря прямо в глаза и практически не моргая.       — Блядство, — вырывается изо рта Феликса прежде, чем он успевает подумать. До того, как свободная рука тянется к расстегнутым брюкам, оттягивая боксеры вниз до давящей прямо под яйцами резинки. Член — предсказуемо — стоит до того крепко, что подергивается от каждого шумного выдоха напротив. Даже больше.       Только потому, что Хан-блядско влажный рот-Джисон так и не отводит взгляда, упрямо высовывая язык вперед, шире раздвигая челюсть.       Феликсу лишние приглашения не нужны — даже если какая-то часть него все еще сопротивляется, напоминая, что на коленях перед ним стоит парень (опционально и совершенно не важно: лучший друг его брата-близнеца, в которого тот влюблен до щенячьего взгляда и звездочек перед глазами), а он совершенно, абсолютно точно, на все проценты этого мира, даже близко, даже под алкоголем и воздухом, пропитанном травкой, все еще не гей — рука сама собой обхватывает вставший член, резко ударяя головкой по высунутому языку.       Джисон моргает с подрагивающими ресницами — Феликс любуется растягивающейся прозрачной нитью смазки, прекрасно отражающей тускловатый свет. Как можно дальше, медленно и сосредоточенно, словно разломал корн-дог и проверяет сыр на эластичность.       Только голода от того, что перед глазами, Феликс испытывает не в сравнение сильнее.       — Очаровательно, — бубнит себе под нос, вытаскивая палец из совсем уже мокрого рта, перенося на шею. Размазывает слюну вниз от угла губ к подбородку, перехватывая под нижней челюстью, едва подтягивая на себя и выше. Хан-чертов-Джисон не убирает высунутый язык, даже когда в его рот проталкивают головку. За щеку, до тихого шипения от прохладного прикосновения гладкости зубов и идеально оттопыренной щеки. Щеки у Джисона больше похожи на хомячьи, и черт возьми, натянутую выпуклость Феликсу хочется даже не погладить — прихватить зубами, ощущая самого себя внутри, если бы только физиология позволяла. Или принципы.       На самом деле, он мог бы проверить; вместо этого лишь толкается за щеку еще несколько раз, едва прикрывая глаза от восхитительной гладкости слизистой, скользящей по чувствительной головке.       Изо рта Джисона уже стекает блестящая жидкая слюна, попадающая на его руку.       — Ты в разы выносимее, когда не болтаешь, — бросает Феликс перед тем, как резко податься назад. Усмехнуться на движение навстречу; Джисон выглядит до невозможного нуждающимся, особенно когда вновь потирается бедрами друг о друга и преданно смотрит в глаза. Напряженные руки — Феликс видит отчетливо проступившие мышцы — все так же скрещены за спиной.       Язык — все так же — высунут навстречу.       Он даже не заботится о том, чтобы вытереть испачканный рот.       Руки под челюстью сжимаются сами собой, вытягивая пережатую чокером шею. Феликс никогда не был из тех, кто любит прогулки под луной, долгие прелюдии или пост-оргазменные объятия. С тем же, чтобы насадить чей-то рот на собственный член, проблем обычно не возникало: быстро, четко, до противных звуков рвотных позывов, слезящихся глаз и соплей во все стороны. Только вот выглядело это всегда недостаточно. Не красиво. Не идеально.       Хан-чертово совершенство-Джисон смотрит круглыми глазами, позволяя натягивать себя посреди чье-то ванной комнаты, не произнося ни звука. Влажный, горячий и узкий; Феликса ведет от первого толчка, задевающего заднюю стенку горла. От взгляда. От давящих стенок. От послушно вытянутого языка вдоль его члена, коснувшегося мошонки. От настойчивого сглатывания, торопящегося вобрать в себя полностью, насколько это вообще возможно.       Только вот Джисон парень, а Феликс все еще не гей.       Впрочем, сейчас ему плевать даже на это.       — Хорошо, Сон-и, — выдыхает Феликс перед очередным толчком, рукой подтягивая выше и ближе. Задирает ладонью до идеальной линии, наклоняясь вперед до четкого совпадения.       Мокро до безобразного, чужую слюну он ощущает не только на члене и руке — кажется, даже на бедрах, когда Джисон булькает от движения навстречу, сдавливая рвущийся кашель, практически растерянно моргая. Не отстраняется, не убирает рук из-за спины. Не отводит пронзительного взгляда, лишь смаргивая накатившие рефлексом слезы. Феликс видит отчетливо мельчайшие детали: сжатые ноги в крупной сетке колготок, сдавленные пересеченные за спиной руки, напряженные до выступивших вен. Соединенные носки, сжимающиеся в такт глубоким толчкам. Стекающая изо рта пузырящаяся слюна — Феликс бездумно собирает ее большим пальцем, отправляя в собственный рот.              Зрачки Джисона, кажется, полностью закрывают радужку на это, но куда важнее другое.       Стон.       Хан-все еще парень-Джисон совершенно несдержанно стонет, посылая мелкую вибрацию прямиком из горла куда-то, где Феликс определенно кончается как личность. До ответного рыка, до несдержанного порывистого движения навстречу, сильнее сдавливая ладонь. Так глубоко, что нос впечатывается в лобок и шумно вдыхает под грубое бульканье, от которого лишь в животе сильнее сворачивается тяжесть. До пелены перед глазами, заставляющей пробираться пальцами в мягкие волосы — кожа возле корней холодит влагой, и Феликс впивается в нее, держась, как за спасательный круг. Навстречу, больше, глубже, быстрее, сжимая ягодицы и скалясь от напряжения брюшных мышц. Всего несколько раз, чтобы оттолкнуть стремительно, переводя дыхание и жадно вглядываясь.       На щеках Джисона — равномерный румянец. В глазах смаргиваемые слезы и немой вопрос, лишенный сожалений или запретов. Покрасневшие губы все так же идеально очерчены.       Вязкий блик на нижней губе наверняка отдает на вкус солью.       — Пиздец, — шевелит Феликс беззвучно, заправляя прядь темных волос за ухо. Бережно. Практически ласково. Не типично.       Пальцы ложатся на горячий язык до невозможного правильно; Феликс давит указательным и средним на самый корень. Джисон едва сглатывает, краснея сильнее от случайно изданного звука. Не отталкивая и не захлебываясь рвотой.       — Блядский пиздец, Сон-и, — шепчет Феликс уже громче, поглаживая бархатную под подушечками щеку. Кивает едва заметно, даже не рассчитывая, что его поймут. Хан-очевидно читающий мысли-Джисон протягивает обе руки к его бедрам, вбирая в рот до уткнувшегося в лобок носа, все так же не отводя слезящихся глаз. Наверное, Феликс успел откинуться от дешевого виски и отказаться в раю — рука сама собой находит затылок, вновь зарываясь пальцами во вспотевшие корни волос, направляя навстречу в такт размеренным движениям бедрами.       Взгляд Джисона задевает что-то, к чему Феликс не собирался даже близко приближаться буквально никогда в любой из своих жизней. От взгляда Джисона не избавиться даже за закрытыми веками. Слишком.       Всего слишком, и Джисона в первую очередь. Феликс повторяет про себя, что все это лишь алкоголь и травка в воздухе, магнитные бури, подсыпанные наркотики, спермотоксикоз или ультразвуковые волны; не суть важно, когда перед глазами лишь смотрящий на него сквозь слезы Джисон, покачивающийся навстречу.       Снова.       И снова.       И снова.       Пока — на мгновение — не моргает растерянно, давясь членом и ощутимо вздрагивая. Феликс давит в себе желание подтвердить догадку, облизывая нижнюю губу и косясь на подол юбки. Хан-блядский-Джисон, насаживаясь, не жалея горло, все так же смотря в глаза, тянет тяжелую ткань выше, обнажая собственные бедра. Белые густые подтеки и пульсирующую, все еще изливающуюся, головку аккуратного члена.       Феликс даже не успевает понять — вселенная перед глазами сужается стремительно, закрываясь по периферии пронзительной чернотой. Скручивается внизу живота, надавливая и требуя выхода. Заставляет задерживать дыхание и бездумно толкаться несколько раз навстречу горячей влажной узости, сильнее стискивая пальцы в мягких волосах.       Дышать через рот, восстанавливая дыхание. Моргать в ответ на смазанное движение чужих пальцев, возвращающих смесь пузырящейся слюны, смазки и спермы обратно в рот. Сглатывать. Осознавать.       Кажется, он только что спустил в глотку Джисона лишь потому, что увидел, как тот кончил, отсасывая ему.       Кажется, ему только что сделали лучший минет в его жизни.       Кажется, это совершенно не вяжется с определением стопроцентного гетеросексуала.       Феликс обещает себе не думать об этом никогда в жизни, делая шаг назад. Запихивая все еще подрагивающий и слишком чувствительный член обратно в белье. Борясь с ширинкой. Не бросая ни единого взгляда на все так же сидящего на коленях Джисона в блядской юбке и колготках, устроивших настоящую катастрофу. Ему никогда не нравились вечеринки. Он ненавидит алкоголь. Парни — уж точно, не в его вкусе.       Исключения ведь только подтверждают правила, не так ли?