bonus

      К концу третьего часа ожидания внутри Феликса доминировало три вещи.       Забивший носоглотку и легкие запах слегка подгорелой мучной корочки, едва заметно отдающей маслянистостью от пепперони и моцареллы.       Выдержанное красное вино, осевшее на губах не только танинами, но и вишневым колером по внутреннему краю подсохших губ (забившись во все незначительные складочки у кромки слизистой).       Животная ярость ко всему человечеству и одному человеку в частности, что вынудил его проторчать слишком долгое время за столиком итальянского ресторана под жалостливые взгляды официантки.       Хан — блядский игнорщик телефона — Джисон и добрая дюжина пропущенных вызовов вовсе не мотивировали успокоиться и подумать о мирских благах. Закинув в рот остатки третьего бокала пино-чего-то-там черт знает какого года (идеальный выбор для свидания по словам сомелье), Феликс спешно расплатился и тщетно отправил очередное гневное сообщение.       Он все еще не был геем, а вот Джисон все еще вел себя совершенно по-пидорски.       Проигнорировать годовщину отношений и выключить телефон, прекрасно зная о назначенном времени и месте, не показав и носа? Заставить торчать в ожидании, нервно барабаня ногой под дорогой скатертью, сжимая в руках начищенное серебро? Да даже Ёнбок бы посмеялся над подобным, добавив (наверняка), что так братцу и надо. Отличная пощечина за все месяцы тайных отношений, переросших в ревнивые «он занят», когда очередной подкаченный мудила прикатит свои яйца к пухлощекой белочке. И ради чего? Чтобы получить наказание и расплату в тот самый день, когда романтичность вдруг возьмет верх?       Феликс злился. Ненавидел, пылал яростью, крепко сжимал пальцами руль и топил на полной скорости по улицам, не дожидаясь красного — педаль в пол на мигающий желтый, гудки со всех сторон и щекочущее чувство в животе от скорости.       Опционально: отгоняемые подальше мысли о том, что с Джисоном могло случиться что-то страшное. Он прекрасно знал, что это не так, но желание обзванивать полицию и больницы, все же, не покидало, нервируя еще больше. Сверх меры, вынуждая гнать в сторону их квартиры быстрее и быстрее.       В конце-концов, это же Джисон. Тот, который из дома может не выйти, если нужные кроссовки порвались, или персонажи в дораме расстались, и он не в духе, даже если назначена встреча с президентом.       А если и вовсе забыл про годовщину, а приглашение, что должен был доставить первокурсник с актерского, не получил?       Мысли превращались в кашу с каждым мелькающим на периферии зрения светофором — от блядского Джисона, зависшего перед сломавшейся рисоваркой, через того, что бросает его со словами «ты недостаточно мужественный для меня» к вовсе мертвому, задушенному шторкой для ванны или сбитому машиной по пути к ресторану. Феликс — определенно — не переживал. Чувство любви было ему уж точно не знакомо, одна лишь задетая самооценка и только.       Но телефон оставался без ответа.       Сообщение оставалось не прочитанным.       Заказанный столик — так и остался ненужным, а выпитое вино ударяло не только по гражданской ответственности и грозило лишением прав и тюремным сроком, но и вынуждало думать о самом худшем. Том, в котором больше никаких пухлых щек за завтраком, никаких шуточек Ёнбока про «ну да ты гетеро», и точно никакого теплого тела, прижимающегося в темные ночи.       Феликс — до тошноты — переживал.       Феликс — до бездумья — злился.       И черт его знает, что было страшнее: состояние Джисона или возможное расставание.       Квартира — словно разгоняя все самое худшее — встречает Феликса глубоко тишиной. Наспех разувшись, даже не успев посетовать на смятые задники дорогих ботинок, он двигается вглубь, абсолютно уверенный в том, что в шкафах не обнаружит ни намека на чужие вычурные вещи, лишь остаточный пряный древесный запах.       Вместо этого — находит на кровати смиренно сидевшего виновника своих эмоций. На коленках, подсвеченного лишь вечерним светом, падающим с улицы.       — Какого черта? — щелкнувший под пальцами включатель света заставляет проморгаться, привыкая к яркости. Представшая перед глазами картинка — зависнуть и медленно сглотнуть.       Хан — закройте эту ебучую фабрику где такое делают — Джисон вполне невинно моргает, сложив ладони на собственных коленях, подогнув под себя ноги. Ноги в тех самых сетчатых колготках, что однажды явно дали понять Феликсу, что он искал свою римскую империю не в тех местах. Ноги, что на бедрах закрываются очередной юбкой — короче, чем он помнил, и именно такой, о которой тогда мечтал.       — Ты охуел? — выдыхает Феликс сразу же, как глаза привыкают к неожиданному пейзажу, вновь возвращаясь к прежним чувствам. Жив же. Вполне себе в порядке, смотрит побитым щенком, поджимает пальцы на коленках и — вот же черт — губы прикусывает. Издевается, не меньше. — Я три ебучих часа тебя ждал в ресторане, чтобы сделать сюрприз!       — Я три ебучих часа тебя ждал здесь, чтобы сделать то же самое, — практически не язвительно отвечает Джисон, коротко пробегаясь языком по губам. Феликсу до тошноты хочется ухватиться зубами за красный кончик, лишь бы только заткнулся и сменил тон на более подходящий.       Вранье.       Блядская натура Джисона, сплошь состоящая из изящных манипуляций, периодически сменявшихся на откровенные вызовы, кружила ему голову на протяжении последнего года. Била под дых, заставляла включаться в игру, вытесняла из мыслей все постороннее. Перечеркивала черным жирным спиртовым маркером все, что было до него — все, что его никак не касалось. Одно лишь имя поверх остальных.       Один лишь наигранно-наивный взгляд, за темнотой которого не просто желание подчиняться. Каждый раз, позволяя Феликсу выиграть и показать себя, Джисон неотвратимо и бескомпромиссно возводил себя в божество.       — Мог бы взять трубку или написать сообщение, — практически сдаваясь басит Феликс, расстегивая верхние пуговицы черной рубашки. Закатывая рукава и все так же, как и много месяцев назад, жадно облизывая обтянутую черной сеткой белую кожу.       — Телефон разрядился, — спокойно отвечает Хан — въебать или выебать — Джисон, оставляя рот едва приоткрытым. Перенося руки за свою спину, упираясь в покрывало позади и вытягивая изящную шею с ебучим черным ошейником вместо чокера. Феликс сглатывает, замечая стальное колечко прямо под кадыком — где-то неподалеку наверняка валяется короткий поводок, который они уже несколько раз использовали, и память тут же услужливо подкидывает нужные картинки.       Те, в которых его рука наматывает тонкую кожаную полосу на кулак, притягивая ближе между разведенных ног — глаза Джисона блестят влагой, а между губ медленно протискивается язык, подминающий нижнюю к подбородку.       Те, в которых стальное кольцо перекручивается к выступающему шейному позвонку, пока голова запрокидывается под сбитый скулеж и влажные шлепки вспотевшей кожи.       Те, в которых аккуратные пальцы Джисона вкладывают в его руку петлю, ощутимо шлепая по ладони, отвлекая от скопившихся отчетов и работы в выходной — словно шелкового халата глубокого темно-синего цвета могло оказаться недостаточно.       — Ну и насколько ты меня ждал? — тянет Феликс, склоняя голову набок, задерживаясь взглядом на кромке короткой черной юбки. Расстегивает пальцами ремень, медленно, но уверенно вытягивая его из шлевок, сдерживая рвущуюся ухмылку — Джисон отвлекается лишь на мгновение, провожая взглядом дорогую кожу, тут же возвращаясь к своему спектаклю.       Только вот Феликс заметил.       — Если ты собирался меня выпороть за то, что я сидел с пробкой в заднице, ничего не выйдет, — Хан — возможно Ёнбок был прав и пора перестать называть себя не геем — Джисон отзеркаливает наклон головы, плавно подтягиваясь обратно навстречу. Живот, обтянутый резинкой сетчатых колготок, сокращается в едва заметной волне — Феликсу даже не нужно прикрывать веки, чтобы представить собственные руки на тонкой талии, пока Джисон с мучительной танцевальной грацией седлает его бедра. — Я прекрасно помню, что ты любишь растягивать меня сам, Ликс-и.       — Вставай, — практически вырыкивает Феликс, тяжело наблюдая за мелькнувшей на губах улыбкой. Сюрприз, значит.       Сюрприз — послушно приподнявшийся на коленях Джисон, едва заметно склонивший голову и задержавший дыхание. Покорная куколка, прекрасно знающая, когда лучше подчиниться — или подчинить? Феликс о подобном вовсе не думает, обходя кровать и застывшую фигуру на ней. Исследует взглядом, как статую в музее. Опущенные глаза и подведенные темными тенями веки. Приоткрытый рот с блестящим от слюны бликом. Ошейник вместо чокера, недостаточно плотно облегающий шею — настолько, что под него точно можно просунуть один палец и дернуть на себя. Или пробраться ладонью под кромку, усиливая давление и лишая воздуха (об этой опции стоит подумать несколько позже). Короткая футболка, съехавшая с плеча; белоснежная ключица едва заметно сверкает, а ямка над ней так и просит широкого мазка языком. Едва заметно вздымающаяся грудь с напряженными мышцами и выступающими под тканью точками сосков. Тонкая талия, в которую впивается широкая черная резинка — шире, чем Феликс помнил с той вечеринки.       Юбка сидит ниже, позволяя увидеть за угольной сеткой выступающие тазовые косточки — облизать, укусить, оставить полумесяцы, как голодный пес, дорвавшийся до мяса (после). Короче, сильно короче, стоит двинуться дальше, чтобы увидеть не спереди, не сбоку — сзади.       Едва прикрывающая округлые ягодицы, позволяя вдоволь рассмотреть идеальные складки под ними.       Феликс замирает, не чувствуя онемения в слишком давно и сильно сжатых пальцах, инстинктивно расслабляясь. Переводит взгляд, чтобы дать себе передышку и не сорваться в ту же секунду — следит за успокаивающим однообразием клетчатого узора. Плавно облегающий бедра, становящийся мельче под коленом, собравшись в мелкие складки. Вновь растягивающийся на икрах, чтобы после мягко замельтешить на лодыжках и…       Выбившиеся из сетки, не закончившейся плотной полосой, пальцы.       Оттопыренные в сторону мизинцы, едва скрытые сбитым покрывалом.       Едва заметная краснота на белоснежной коже.       Ебануться.       — Руки, Сон-и, — хрипло выдыхает Феликс, проталкивая между металлическим прямоугольником конец ремня. Джисон слушается тут же, складывая запястья прямо над задницей. Лишь шипит почти не слышно, когда кожа затягивается слишком туго. Феликсу, вообще-то, плевать.       У Феликса, вообще-то, есть оправдание.       Только вот пальцы сами собой перекручивают ремень заново, ослабляя давление.       — Спа… — тихий голос исчезает в сдавленном оклике, стоит только Феликсу с силой толкнуть в спину.       Юбка — предсказуемо — задирается, подставляя его взору то, что стоило увидеть еще на той вечеринке.       Белье — предсказуемо — отсутствует.       Феликс тяжело сглатывает, пока Хан — проклинаю день когда тебя встретил — Джисон ерзает по покрывалу и прогибается в пояснице еще больше, подаваясь бедрами навстречу. Бедрами, обтянутыми черной крупной сеткой. Ягодицами с красными следами от сидения и натяжения, рябью идущими перед глазами под тонкими нитями.       Пробки, впрочем, действительно нет.       В отличие от крепкого стояка в Феликсовых штанах, от которого хочется взвыть или присунуть прямо так, на сухую, и срать он хотел на дальнейшие последствия.       — Пиздец, Сон-и, — вырывается бормотанием под нос, когда протянутая рука все же ложится поверх нейлона. Пальцы вжимаются, забираются под натянутое переплетение, сдавливают медленно бледнеющие следы — до белоснежного, наливающегося красным, стоит лишь ослабить давление. Кажется, этого он тогда хотел?       Вовсе не этого.       Мысли отлетают напрочь — тело движется само собой, упираясь коленом в край кровати. Зубы щелкают прямо над копчиком, подцепляют, скрипят друг от друга. Натянутая сетка рвется со звуком лопнувших струн, расходясь по кругу. Оставаясь на бедрах, и совершенно бессовестно обнажая нужное. Феликс даже внимания не обращает на бормотание впереди (что-то про смазку, подумать позже), вновь разминает пальцами покрытые черными нитями ягодицы и пялится в розовый подрагивающий кружок.       Мишень.       Накопившаяся во рту слюна стекает с напряженных губ вязкой каплей, попадая четко в середину — мышцы сокращаются от холода, а Феликса окончательно ведет.       Он вообще-то не гей, и год отношений с парнем ничего не меняет.       Задницы — не гигиенично, и лучше уж сожрать подтухший пибимпаб, чем это.       Только вот на Хане — как меня угораздило настолько тебя полюбить — Джисоне юбка и черные колготки в сетку, а язык между его ягодиц оказывается невероятно органичным.       Феликс не думает — Феликс окончательно кончился, как личность и человек, как только во рту оказалась собственная слюна и легкая отдушка геля для душа, а в уши просочился сдавленный удивленный стон. Пальцы сжались сильнее, кончик языка прошелся по самому краю прежде, чем надавить размашистее. Джисон что-то всхлипнул и дернулся вперед — Феликс с негромким рыком вцепился в сетку, притягивая обратно.       Это точно не обычная растяжка.       Скулеж снизу вперемешку с его именем — определенно стоят того. Отвлекаясь на давление и размашистые движения, царапанье и шлепки, укусы поверх нейлона и кружащий голову скулеж. Хан — только попробуй сказать моему брату что я делал — Джисон подавался навстречу и вертелся ужом, вынудив все же ударить сильнее и оторваться.       Найти подготовленную смазку.       Смахнуть челку со лба.       Расстегнуть еще несколько пуговиц на рубашке.       Джисон молчит — лишь сбито дышит куда-то в покрывало, прогибаясь еще больше в пояснице. Феликс ухмыляется, теребит в руках флакончик со смазкой и забирается с ногами уже полностью, не обращая внимания на собственный пульсирующий член. Представляет, как другой наверняка тяжело оттягивает сетку, провисая и потираясь об натянутые нити — тут же вспоминает про ситуацию на вечеринке и тянется пальцами прямо под мошонку, впиваясь ногтем в нужное местечко.       — Даже не думай, Сон-и, — рычит предупредительно под недовольный скулеж, вновь собирая во рту достаточное количество слюны.       Достаточное — до второй вязкой капли, попадающей прямо на расслабившиеся приоткрытые мышцы. Рука тянется сама собой, обхватывая ягодицу с впившейся сеткой, пока подушечка большого пальца подхватывает всю вязкость, мягко проталкивая внутрь. Джисон сжимается и расслабляется часто-часто вокруг первой фаланги, и Феликс жалеет о том, что успел оставить пиджак в коридоре — картинка едва растянутой розовой влажной дырки, пульсирующей на его прикосновения, должна точно остаться в памяти.       — Блядский пиздец, Сон-и, — шепчет он под тихие всхлипы и движение навстречу, вновь и вновь ныряя кончиком пальца, оттягивая в сторону.       Джисон был прав — Феликс пиздец, как любил растягивать его самостоятельно. Вот только они оба не имели понятия, насколько это было лучше вот так.       Поглаживать подушечкой тугие мышцы, пришедшие в тонус.       Размазывать собственную слюну, заталкивая ее внутрь.       Растирать и дразнить, чтобы тело подавалось навстречу нетерпеливо.       Подчинять и подчиняться.       Капля холодной смазки падает прямо на приоткрытую темноту — Феликс завороженно следит за густой смазкой, стекающей по его пальцу прямо внутрь Джисона. Усмехается на поджимающуюся от холода дырку, растирая ее изнутри, толкаясь настойчиво и уверенно. Проглаживая изнутри, разгоняя кровь и опуская свободную ладонь поверх нейлона со звонким шлепком — Хан — моя римская империя — Джисон тут же подскакивает, насаживаясь до самой ладони со сдавленными ругательствами. Феликс — вопреки самому себе — мягко кусает за ремень колготок, оставляя несколько поцелуев между черных тонких линий. Вытаскивает большой, добавляет больше смазки, и мягко проникает уже двумя пальцами, даже не собираясь затрагивать простату. Лишь растирая и разогревая, отвечая шлепками на каждую несдержанную попытку насадиться под правильным углом.       — Ликс-и, блять, мы ебались вчера вечером, хватит уже, — скулит Хан — в постели лучше чем любая девчонка — Джисон, и Феликс в отместку сгибает пальцами, надавливая подушечками четко в нужной проекции, перехватывая член через сетку у основания.       — Ты заставил меня ждать в ресторане, — ухмыляется, поддевая носом короткую футболку, чтобы влажно мазнуть языком между перетянутых ремнем запястий.       — Я в душе не ебал, что в тебе проснется романтик, — стонет Джисон, насаживаясь на пальцы сильнее и тут же подаваясь обратно. — Возьми меня уже, господин ебучий.       Феликс давит в себе тихий смешок — пальцы выходят с влажным звуком стекающей смазки, что тут же собирается по бедрам и остается на ладони. На секунду он действительно жалеет, что не успел еще расстегнуть брюки — размазать бы по члену и толкнуться в растянутую пульсирующую дырку, что настолько растянута, что даже не закрывается до конца.       Лишь на секунду, растирая скользкую вязкость поверх черной сетки, прежде чем оставить мягкий поцелуй на чужом запястье. Расстегнуть ремень, оглаживая пальцами красноватые следы на бледной коже — черт возьми, Ёнбок точно назвал бы его больным и был бы абсолютно прав, потому что полосы на руках Джисона выглядят до того аппетитно, что слюна вновь скапливается во рту.       Пальцы путаются, скользят от оставшейся смазки — Феликс нервно дергает пуговицу, случайно отрывая ее ко всем чертям. Спускает пониже брюки вместе с трусами, напряженно передавливает член с покрасневшей от долгого ожидания головкой. И залипает вновь, не в силах оторвать взгляд от розовых раскрытых краев, меж которыми свербит голову точка черноты. До очередного сглатывания и звука открываемой смазки, льющейся сразу поверх разгоряченной кожи.       Отрезвляюще.       Отвлекающе.       Недостаточно — потому что Хан — я никогда тебя не отпущу Сон-и — Джисон оборачивается через плечо, вглядываясь черными глазами куда-то в душу и приподнимаясь на руках.       Скользнуть по покрывалу, прижать рукой головку меж ягодиц — засмотреться на черную сетку, обтягивающую прогибающуюся поясницу — и надавить.       Феликсу было с чем сравнивать.       Чрезмерная узость и полная пустота дальше в противопоставлении мышцам на всем протяжении — первое, откровенно, проигрывало. Слишком сложно, долгая подготовка, постоянные заботы о смазке, побор правильного угла, неприятно бьющиеся о чужие яйца, необходимость закончить раньше того, кто под тобой или одновременно. Девчонки были удобнее.       Вот только никто из них не выстанывал так его имя, насаживаясь плотнее вопреки удерживающим ладоням. Не трепетал ресницами ответом на размашистый шлепок. Не облизывал губы на крепкую хватку за шею или плечо.       Джисон был совершенством.       А Феликс был безоговорочно в него влюблен.       Он действительно достаточно растянут, чтобы двигаться размашисто с самого начала, вжимая пальцы под черной сеткой. Выгибающий лопатки под дурацкой футболкой, от которой отчаянно хотелось избавиться, хныкающий от недостаточной амплитудой и резко рвущийся назад.       Непокорно.       Стремительно, обхватывая рукой за шею и отчаянно целуя, выстанывая в поцелуй на очередной толчок.       — Ликс-и, — перед открытыми глазами вовсе не сетка и юбка — чужие зрачки за подрагивающими ресницами, вынуждающие переходить на более медленный, но резкий, темп.       — Юбка охуенная, — бормочет Феликс в приоткрытые губы, сжимая пальцы поверх черного пояса колготок. Плавится от тугого пережатия у основания, подаваясь назад и тут же вторгаясь внутрь на полную.       Плевать он хотел на других, он у себя самого в приоритете.       Эгоист и садист — сказал бы Ёнбоки.       Только вот Хану — кажется я готов на тебе жениться — Джисону нужно иное. И плевать на чрезмерную стимуляцию у основания, и слишком уж слабую у головки — Феликс точно знает, как именно двигаться, чтобы тело перед ним мелко дрожало, переходя на едва слышное тяжелое дыхание. Знает, что стоит скользнуть пальцами под футболку и мягко ущипнуть за сосок. Поцеловать в губы. Прикусить за загривок. Скользнуть ладонью к юбке, забираясь под нее, под монотонные движения, раздражающие простату — прямиком к оттягивающему колготки члену, раскатывая нейлон по нему в такт собственным движениям.       У Джисона глаза почти закатываются, а все тело стремится навстречу — внутри Феликса зудящее «сюрприз» и зубы, прикусывающие мочку уха.       — Я люблю тебя, Сон-и, — выдыхает он не слышно для самого себя, но определенно значимо для подрагивающих мышц и открытого рта.       Хан — я бы не был собой без тебя — Джисон пачкает его руку спермой и сжимается внутри, от чего все сворачивается в несколько финальных толчков. Стоит бы подумать об этом, только вместо этого тело клонит вперед — навалиться на разгоряченное тело, оставить смазанный укус на загривке, и рухнуть на простынь. Феликс плавится в запахах, чувствах и температуре, недовольно подмечая, как с его члена снимаются и слегка отползают в сторону, притягивая знакомыми объятиями.       — Рубашка охуенная, — бормочет Джисон куда-то ему в плечо между короткими поцелуями. — И я тоже. Я тоже.       Но об этом Феликс подумает позже.       Как и об остальном.