Вернутся к фанфикуЮнги Господин Мин действительно похож на вино. Во-первых, он со временем лишь хорошеет, во-вторых, пьянит Чонгука даже малой дозой.
Казалось, это наваждение должно было исчезнуть за несколько месяцев. Гук надеялся, искренне пытался забыть, уйдя с головой в работу. Но реальность сегодня обжигает его, используя в качестве орудия искорки в глазах Мин Юнги, обращённые к другому. К другой.
Отказ именно этого человека невозможно принять. Чонгук сердце себе готов вырвать, лишь бы не чувствовать чёрную безысходность, но любовь (ли?) действует, не обращая внимания на желания своих рабов. Она хочет жить.
Наверное, если он вырвет себе сердце, то только ради того, чтобы принести его на блюдечке Мин Юнги.
Красное полусладкое снова орошает язык. Чонгук, уже вовсе не случайно, находит его взглядом. Господин Мин что-то шепчет на ухо Соён, и она хихикает, поглаживая свой выделяющийся живот. Хёрин находится чуть поодаль, словно даря возможность семье пообщаться без её наблюдения. Наверное, она тоже чувствует здесь себя не до конца уютно.
— Он будет отличным дедушкой, — Чимин подходит к Гуку, вальяжно закидывая руку ему на плечи.
— Господин Мин? — нелепо уточняет.
— Больше здесь отцов моей беременной жены вроде не наблюдалось, — смеётся друг.
Чонгук невпопад отвечает Чимину на какие-то реплики, а сам не может оторваться от каждого жеста Юнги, он впитывает его образ, ошибочно полагая, что это хоть немного залечит.
Нет. Всё так же больно. Глубоко. Губительно.
Вино не помогает, не отвлекает. И все попытки его забыть сейчас кажутся такими глупыми и бесполезными. Три с половиной месяца разлуки стираются, исчезают мгновенно. Чонгук внутренне смеётся над собой — ну разве Мин Юнги можно забыть? Даже идеальный, казалось бы, Ким Тэхён не способен сместить его с пьедестала.
— Пойдём, — Чимин берёт его под руку, — Соён так по тебе скучала, хватит прохлаждаться с другими, — конечно, шутит.
Чонгук подчиняется, хотя страх оказаться лицом к лицу с Мин Юнги немного его тормозит. Кто он такой, чтобы сопротивляться лучшему другу? Соён, уже глубоко беременная, выглядит потрясающе, свежо, счастливо. Чонгук присутствовал на их гендер-пати по видеозвонку, и знает, что под сердцем она носит мальчика. Уже любимого сына и внука.
— Гуки! — она бросается его обнимать, позабыв на миг, что теперь не может так сильно прижаться, как раньше.
Чонгук распахивает свои объятия, чувствуя, как твёрдый округлившийся живот упирается в его собственный, и это безумно странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Там, всего в нескольких сантиметрах от его тела, формируется новый человек. Уму непостижимо!
С трудом отпуская горячо любимого друга, Соён отходит, позволяя и отцу поздороваться с Чонгуком. Мин Юнги прекрасен, запах, такой уникальный и такой вкусный, окутывает Гука с головы до пят, и он дышит глубже, чаще. Шрам на его щеке выглядит ощутимо лучше того, что можно было себе представить. Тонкая невыпуклая полоска виднеется сквозь непривычный для кожи господина Мина тональный крем. Чонгук еле сдерживается, чтобы не растушевать его пальцем. Они замирают в большом зале, казалось бы, навечно, изучая друг друга, подмечая малейшие изменения, улавливая каждый новый штрих. Для окружающих это ощущается долей секунды.
— Привет, Чонгук, — Юнги протягивает ему руку. Почти всё, как и обещал. Объятия, правда, не предлагает.
— Добрый вечер, — Гук сглатывает, — господин Мин.
Кожа к коже. Горячее к холодному. Любящее к противящемуся. В этом недолгом касании Чонгук успевает почувствовать, что ладони Мина стали чуть шершавее — образовались мозоли, должно быть, из-за регулярного поднятия гантель. Его рукопожатие сильное, уверенное, и Гуку грустно, что этот миг единения такой короткий.
Стоит его коснуться, и всё, ничего больше не существует ни здесь, ни в этой стране, ни вообще в мире. Соён активно начинает незамысловатый рассказ, а Чонгук прячет ладонь в карман, надеясь унести тепло чужой кожи с собой. Юнги следит за ним, то и дело они пересекаются взглядами, и Гук чувствует, как скручиваются его внутренности. Что-то в глазах Мин Юнги кажется другим, он не замечает в них отвращения, не замечает отторжения, лишь интерес и что-то ещё, неопознанное. Можно списать это на глупые фантазии, но Чонгуку тоже уже далеко не пять лет. Он умеет считывать симпатию, и сейчас, на удивление, ощущает именно её. То ли господин Мин с ним играет, то ли, наоборот, наконец-то перестаёт это делать.
Глупое сердце цепляется за надуманные надежды, Гук корит себя. Бред.
Юнги смотрит на него и не видит остальных. Хёрин подходит со спины, берёт его за руку, но её касание не даёт никаких эмоций, кроме раздражения. Хочется вырвать ладонь, но вместо этого он лишь сильно её сжимает, самому себе доказывая, что именно рядом с этой женщиной его место.
— Юнги, мне больно, — шепчет Хёрин, пытаясь высвободиться.
— А? — он поворачивается на звук её голоса. — Извини, я задумался, — он отпускает её, виня себя за то, что сейчас, помимо перманентной моральной, причиняет ей и физическую боль. Ничтожество, какое же он ничтожество!
А Чонгук стал ещё краше, ещё приятнее. Ни одна фотография не сравнится с реальностью, никакие сообщения не заменят его манеру говорить, его смех и его весьма частые взгляды исподлобья. Хосок крадёт Хёрин на танец, а Юнги не противится, с лёгкостью позволяя это лучшему другу.
Уже не первый месяц он замечает, что у Хосока к этой женщине нечто глубже, чем обычная привязанность. Всё встаёт на свои места, становится понятно, почему за столько лет Юнги так никогда и не услышал имени таинственной возлюбленной, от которой друг сходит с ума. Конечно, как он мог назвать Хёрин, как мог в этом признаться? И она, к сожалению, слепа, смотрит лишь на него, Юнги, и не видит того, кто способен показать ей, что такое любовь. Юнги пытается их сблизить, то и дело просит Хосока в чём-то помочь Хёрин, но пока что это тщетно. Ему нужно, чтобы она ушла сама, чтобы решение её было взвешенным и искренним. Потому что сам он бросить не в состоянии. Разбить ей сердце — слишком жестоко. Хотя не любить её — вовсе не лучше.
Гостиная, такая пустая и одинокая почти круглый год, сейчас наполнена важными людьми, и Юнги нравится царящая здесь атмосфера. Приятная музыка, отличный кейтеринг, самый отборный алкоголь. Последнее Рождество без внука — он уже не может дождаться, когда возьмёт его на руки. И пусть формально праздник наступает лишь через пару дней, плевать. Всем хорошо, все в атмосфере волшебства, что может быть лучше?
Он улавливает взгляды Чонгука, буквально чувствует их плавные мазки на своей коже — там, кажется, остаются яркие следы. Напряжение меж ними осязаемо. Бегать от самого себя, когда он так губительно близко, становится куда сложнее. Как он по нему скучал, как его здесь не хватало! Но Юнги ни за что не признает это вслух. Почти четыре месяца вдали от него — испытание, и чувства проверку, к сожалению, проходят. Половину этого срока Юнги даже не целуется с Хёрин. Сегодняшнее появление вместе — скорее попытка самому себе что-то доказать, доказать и стоящей в углу Джису, и прилетевшему Чонгуку… Посыл «я не один и мне хорошо» слишком лживый. Он сам себе не верит.
Еле слышимые шаги позади заставляют Юнги ухмыльнуться. Чонгук, конечно же, идёт вслед за ним. Юнги толкает тяжёлую дверь, выходя на террасу. Зябко. Холодный воздух резко окутывает, заставляя пожалеть о том, что он весьма глупо не захватил свой висящий на одном из кресел пиджак. Юнги зажимает меж губ желанную сигарету, а сбоку непозволительно громко чиркает зажигалка. Чонгук медленно подносит трепещущий огонёк к его лицу, прикрывая второй ладонью от ветра, стараясь сохранить это хрупкое и искусственное, но такое яркое пламя. Юнги делает затяжку, ощущая жар на своём лице, и смотрит Гуку прямо в глаза, так некстати вспоминая старину Фрейда с его фаллическими символами. Чёрт, ну самое настоящее издевательство!
Лицо господина Мина в тёплом оранжево-жёлтом свете кажется по-особому красивым, Чонгук зависает, ещё какое-то время держа так зажигалку, откровенно любуясь даже этим чёртовым шрамом, напоминанием о том, как четыре месяца назад он опоздал. А потом всё же снимает палец с колёсика, убирает зажигалку обратно в карман.
— А ты не будешь?
— Не хочу.
Ему хватает вдыхать дым от чужой сигареты, хватает пассивного курения, хватает наблюдения за тем, как губы Юнги плотно обхватывают тонкий фильтр.
— Ты как будто и не улетал вовсе, — озвучивает, наконец, Юнги. До террасы музыка доходит лишь на доли процента, и фон для их разговора — только метания ветра.
— Такое же ощущение, — в полутьме глаза Чонгука сверкают. Юнги нравится, что это от взгляда на него. — А Вы всегда были в моём телефоне, господин Мин, так что я умудрился почти не соскучиться.
— Врёшь ведь?
— Вру, — Гук делает шаг, оказываясь в опасной близости и от огня на кончике сигареты, и от огня внутри Юнги. — Я даже сейчас скучаю, потому что знаю, что через двенадцать дней полечу обратно.
— Мы же договаривались, Чонгук. Ни слова о любви.
— Я о ней и не заикался, господин Мин. Уговор помню. Вы видите то, что хотите, да?
— Не неси бред.
— Ладно, извините, — опускает взгляд вниз, рассматривая в полутьме его острые туфли. — Может, это и правда бред. Я пьян, так что язык не слушается.
— Рад тебя видеть, — признаётся только в этом, за неимением возможности сказать больше, — и слышать тоже. Даже пьяные бредни, правда. Они тоже иногда нужны.
— Не говорите со мной так, — Гук глубоко вдыхает выходящий из его рта дым.
— Как, Чонгук? — Юнги сглатывает, чувствуя вместе с оседающим на языке никотином привкус желания.
— Так, словно для Вас я не просто глупо влюблённый мальчик.
— Это не так, — Юнги делает последнюю затяжку, приканчивает сигарету, лишая их двоих даже маленького источника света.
— А кто тогда? — Чонгук хмыкает, вспоминая их нескончаемые переписки, не теряющиеся в разных часовых поясах и вечной занятости, их разговоры ни о чём и обо всём. Они дружат? Они знакомые? Они — пародия на отца с сыном? Что ж, только вертикального инцеста здесь не хватало, конечно.
— Ты мне не «кто-то», Чонгук. Но и не «никто». Ты смешал мои мысли своим признанием, и я до сих пор не решил, что с этим делать.
— Но Вы ведь и до этого знали, господин Мин. Продолжали держать меня рядом, — Гук смотрит ему в лицо, сталкиваясь с весьма очевидно прорисованным на этой коже страхом. Страхом, что его раскроют? Страхом, что его поймут? — Я помню уговор, я знаю, мы решили не болтать об этом, но я устал, устал говорить обо всём, кроме своего сердца! О сраной погоде, о работе, о религии, о семье, но не обо мне? Я настолько не стою Вашего внимания?
— Что ты хочешь? Снова услышать отказ? Чтобы я тебя ещё раз послал? — Юнги повышает голос в ответ, делая шаг назад. — Так я могу, Чонгук, но только готов ли ты оборвать со мной общение? Мне-то это ничего не стоит, — блефует, боясь, что предложение на эмоциях будет принято. — Это поможет тебе переключиться? Это поможет тебе не любить меня?
— Нет, господин Мин, нет, — отвечает Чонгук на всё сразу. — Вы выглядите счастливым, кажется, у Вас всё хорошо, но я нутром чую противоположное, мне кажется, Вы смотрите на меня иначе.
— Конечно, иначе, — Юнги тут же отводит выдающий его взгляд. — С жалостью, Чонгук.
Это настолько не похоже на правду, что Гук не выдерживает. Вино явно добавляет ему решимости, а может тут больше работает неумолимая тоска, но он мгновенно приближается, чувствуя тепло его тела и слыша тихое дыхание, смешанное с ускоренным биением сердца. Юнги сглатывает, смотря на него округленными глазами, но не может шевельнуться, не способен отпрянуть, как стоило бы. Как нужно, как правильно.
Чонгук горячими ладонями его лицо обхватывает, заставляя смотреть себе прямо в глаза, пытаясь напитаться этой сумасшедшей близостью, тем, что его не отталкивают, не останавливают. Он чувствует, как кожа Мин Юнги начинает гореть — впервые с их знакомства она совсем не похожа на вечную мерзлоту. Большим пальцем Гук проводит прямо по шраму, смазывает тональный крем, касается самого уязвимого места на теле Юнги. Даже Хёрин не позволено его трогать.
Запах дурманит, сводит с ума. К чёрту вино, если есть аромат, источаемый кожей Мин Юнги. То, что он ещё не ударил Гука, говорит больше, чем любые слова, чем любое молчание. Их тела максимально сближаются, отдаляемые лишь дурацкой одеждой. Чонгук не скрывает своего возбуждения и, к удивлению, чувствует бедром чужое. Все рамки стираются, все грани исчезают. Никакой стены, лишь открытые нараспашку двери.
Не было разлуки. Всегда Чонгук рядом был, всегда его мысли занимал, никуда не улетал. Желание Юнги такое острое, что он ранится об него сам, чувствуя в груди ужасную раздирающую боль. Так ломаются его принципы. Ломается его броня.
Юнги руками впивается в сильные предплечья, сжимает так сильно, словно это его единственная опора, словно гравитации нет. Чонгук и сам упасть готов — но только к его ногам, другого места не нужно. Он сближает их лица, лбы соединяет и смотрит в распахнутые глаза, почти ощущая на своей коже взмахи прекрасных ресниц.
— Господин Мин, — шепотом, но напористо, — Вы точно хотите отказать мне? Точно ли жалость я сейчас вижу в Ваших глазах?
Юнги его слова, разрезавшие тишину, отрезвляют. Он понимает, что от разлуки, от тоски просто потерял голову. Без него было до одури плохо, а с ним так до одури хорошо… Юнги бы довольствовался и простыми переглядками в зале, а сейчас зажимается с Чонгуком, словно они парочка подростков на школьном выпускном.
Оба они так долго томились, так долго желали запретной близости, что этот срыв был ожидаем и неминуем.
Лучше бы Чонгук молчал, просто поцеловал бы его, ничего не спрашивая, не уточняя! Сейчас на Юнги лежит ответственность выбора, и его нужно сделать правильно. Права на ошибку нет. Куда проще было бы просто принять его губы на своих, как до этого сотни раз представлял в мыслях.
Но на деле он мягко отстраняет от себя Чонгука, чувствуя, как общее сожаление пропитывает разгоряченный воздух. Они оба тяжело дышат, не разрывая зрительного контакта, но слова не находятся. Они и не нужны. Чонгук буквально читает панические метания на его лице, и сейчас вспоминает, как Юнги столько раз и сам к нему льнул. Подарок в виде тех сиропов, почти что прикосновение к губам на балконе в доме у Соён и Чимина, его наблюдение на съёмочной площадке, бесконечные встречи, даже когда они были не нужны… Что бы Мин ни говорил, но его тоже тянет, и сейчас Чонгук это, наконец, понимает кристально ясно. Это не прикрыть дружбой. На друзей у тебя не должно стоять.
— А Вы умете удивлять, господин Мин.
— Иди к чёрту, — Юнги пытается вернуться в дом, огорошенный своим бездействием несколько мгновений назад, но его удерживают за руку, заставляя развернуться. Жаль, что касания для них уже разблокированы. Чонгук слишком часто пользуется этой возможностью.
— Вы боитесь меня? Или всё же себя?
— Я никого не боюсь, Чон Чонгук. Отпусти мою руку.
— Теперь уж я ни за что Вас не отпущу.
— «Теперь»?
— Теперь, когда я понимаю, что шанс есть.
— Шанс у тебя есть сейчас только довести меня до точки кипения. Отпусти.
— Я знаю, это сложно принять, сложно изменить устои, которые…
— Отпусти. Мою. Руку. Нотации от тебя мне не нужны.
Чонгук слушается. Всё-таки Мин Юнги умеет говорить так, что спорить с ним кажется самым бесполезным занятием на Земле. Его приказы Гук готов выполнять, особенно сейчас, когда знает, что их сердца вполне себе могут биться в унисон.
Юнги быстрыми шагами покидает террасу, оставляя его наедине со смятением на душе. У Чонгука голова кругом идёт, и дело далеко не в выпитом алкоголе — о нём он вообще успевает позабыть, хотя его эффектом, конечно, можно прикрыть вольность собственных действий.
Садясь в плетеное кресло, он тут же обмякает, расслабляется, потому что слишком много сил ушло на то, чтобы не сорвать с чужих приоткрытых губ такой желанный поцелуй. Будто что-то чувствуя, ему пишет Тэ, но Чонгук, не читая уведомление, включает авиарежим на телефоне. Вот бы и в голове такой установить, ох, было бы просто прекрасно.
Мыслей слишком много, и он не успевает за них цепляться. Одна лишь горит так ярко, что её невозможно пропустить: «Господин Мин Юнги готов был поддаться».
Пиздец.
II. Personal space. Pity.
9 июня 2025, 01:29Сентябрь.
Отрывок из дневника Мин Юнги:
«…больше не больно. Дышу свободно, хоть и не играю с огнём, конечно. Здравый смысл ещё остался в этой побитой голове. Вижу, как смотрит на шрам Хёрин, вижу, как Соён поджимает губы, вижу, как Намджун сжимает челюсти. Он лично занялся делом этой троицы, и я могу забыть обо всём. Работаю. Усталость невыносимая, словно все силы остались там, на парковке. Или улетели? Ха. ЧЧ не выходит из головы, да. Обещал себе не писать о нём, чтобы не было соблазна перечитывать, и всё равно пишу, как тринадцатилетняя школьница о своей первой любви. Не хватает розовой перьевой ручки. Хм, а может, купить? Ладно, старик, заигрался ты в любовь, конечно. Но мне хочется ему писать. Я ищу повод, чтобы отправить смс, ищу в своей жизни то, что ему могло бы быть интересно, но он на всё реагирует максимально ярко — видимо, ему просто нравится то, что я его не заблокировал. Да даже если бы заблокировал. О, он бы присылал мне голубиную или совиную почту, я не сомневаюсь. Хёрин словно чувствует, что я ушёл слишком далеко. Она всё ближе, её слишком много, и я задыхаюсь. Кажется, вот-вот она ко мне переедет, так часто здесь бывает. Рад, что у Виена аллергия на шерсть. А Холли я ни за что за порог не выставлю. На днях мы ужинали с Хосоком. И мне показалось… А впрочем, неважно. Или важно? Не знаю. Я впервые заметил, как он смотрит на Хёрин. Мне кажется, таким же взглядом на меня смотрят из Лондона. Почему я раньше не видел? Неужели во мне должны были проснуться собственные чувства, чтобы я смог замечать чужие? Боюсь заговорить с ним об этом. Нужно понаблюдать, проверить самого себя, иначе это будет похоже на бред сумасшедшего. У Соён жуткий токсикоз. Джису на удивление проводит с ней много времени, помогает, и я решил, что сейчас женская поддержка ей и правда нужнее. Только мать поймёт мать. Что ещё? А, насчёт новой домработницы, тогда…»Отрывок из заметок на айфоне Чон Чонгука:
«…тогда они изменили сумму контракта. Казалось бы! Но, видимо, я всё же чего-то стою. Юнги Юнги Юнги Юнги Мне так жаль, что по имени назвал его лишь однажды. Оно ведь такое красивое, такое сильное и одновременно нежное, такое созвучное, такое идеальное… Ох, Юнги, если бы ты только знал, чего мне стоит не визжать от каждого твоего даже самого сухого сообщения. Я знаю, что ты не любишь переписки, и от этого все слова становятся слаще. Хотя бы здесь могу об этом сказать. Мои чувства не угасают, не увядают. Сейчас, когда я пашу, как проклятый, они словно добавляют мне сил. Я благодаря им живу. Благодаря им вижу смысл в том, что делаю. Корея мне подарила и любовь, и карьерный рост. Все те съёмки и правда выстрелили — меня сейчас многие хотят. В том числе и Ким Тэхён. Он продолжает общаться со мной так, будто ему никто не отказал, и я всё чаще ловлю себя на том, что с ним интересно. Чувствую себя на твоём месте, Юнги, знаешь, когда человек вроде и хороший, и приятный, но не твой. Я добился от него извинений за то похабное приглашение в номер. И он купил мне новый браслет. Да и чёрт с ним, забрал, грех такой красоте на витрине прозябать. Да и …»Октябрь.
Отрывок из заметок на айфоне Чон Чонгука:
«…и тогда Тэ пригласил меня на элитную тусовку от его агентства, это было просто крышесносно. Всё-таки надо пользоваться, пока мне открывают двери. Он меня на этой вечеринке убил. Ну, не серьёзно, конечно, а так, словесно. Когда я прервал его флирт, он снова спросил, почему я такой колючий. И я сказал. Сказал, что у меня есть любимый человек. И он сразу же: «А любящий?». Всё. Я хотел рассыпаться прямо там, потому что он ударил куда больнее, чем планировал. Но не могу себя заставить, не могу. Смотрю в его сияющие глаза, чувствую его вовсе не мимолетные касания, и мерзко, мерзко… Будто предаю того, кому ничего не должен. Он пишет реже. Может, замотался, а может я уже не так важен, как те, кто рядом. Стараюсь отвлекаться, работаю так усердно, как никогда не работал. Но мыслями всегда с ним. Написал отцу. Тяжело, но я…»Отрывок из дневника Мин Юнги:
«…я понял, что это он. А кто ещё? Коробка была такой легкой, что я подумал, будто там письмо. Нет. Упаковка семи граммов мази, которая, как я уже узнал у врача, действительно какая-то чудодейственная в плане заживления. Он даже не писал об этом. Не предупредил. Сделал — и всё. Это настолько в его стиле. Просто молча помогать, ничего не ожидая взамен. Я восхищаюсь его антимеркантильностью. И ещё скучаю, чёрт, я так скучаю! Ни дня без него в мыслях, ни дня без перечитывания переписки. К шраму привыкаю. Надеюсь, ненадолго. Уход за ним занимает много сил, но я каждый раз думаю, что делаю это не просто так. Ещё активно тренируюсь, вошёл в рутину, и мне уже странно представить свою жизнь без занятий. Всё-таки привычка — волшебная вещь. Сегодня снова был визит к Аёнг. Джун и правда смирился с тем, что она скоро его окончательно покинет. Но так больно смотреть на это его смирение. Конечно, рядом с ним Джин (кажется, я помешался и вижу меж ними нечто больше дружбы), это явно дарит ему силы. Столько лет он держался за воспоминания, которые ничего, кроме боли, не приносили. Надеюсь, он вернется к своей дочери, вернёт ей отца. У Соён уже виднеется животик. Просто с ума сойти! Беременность ей к лицу, расцвела. Хотя куда уж краше? Я всё не могу привыкнуть, что совсем скоро стану дедушкой. Судя по расчетам, успею ещё в сорок два. Ох, девочка моя…такая взрослая. У Виена участились приступы, и сейчас Хёрин не до меня, видимся мы мало. Жестоко, но я рад. Устал, уже просто хочется, чтобы всё закончилось. С ней удобно, но с каждым днём понимаю, что одному мне было бы сейчас куда комфортнее. Вернее, не так. Не одному, а без неё. Пока она всё глубже любит, я хочу всё дальше отойти. Не в сторону Лондона, нет. Это было бы слишком идеально…»Ноябрь.
Отрывок из заметок на айфоне Чон Чонгука:
«…идеально. Это было идеально. В следующий раз я хочу открывать их показ, хотя и пройтись здесь, по этой золотой дорожке, год назад казалось чем-то заоблачным. Тэ подарил мне сказочный букет на афтепати, и в этот раз он попал. Прекрасные альстромерии. Он так искренне радуется моим успехам, словно бы сам не звезда мирового уровня, это даже забавно. Но мне хочется одобрения от другого. Плевать на цветы, плевать на восторженные слова, если Юнги просто может написать «Образ к лицу», и этого хватит для того, чтобы не снимать с себя улыбку весь вечер. Крис говорит, я дурак. Он не знает личность моего возлюбленного, но почему-то твёрдо уверен, что с Ким Тэхёном мне было бы куда лучше. Я боюсь даже думать в эту сторону. Тэ меня хочет, но, боюсь, получив, станет другим. Нет, я не рассматриваю эту возможность, просто…просто устал быть один. Чувства — это прекрасно, но я так хочу тепла. Так хочу ощущать, что меня любят. Что я действительно нужен. Тэхён меня этим задаривает, его ухаживания идеальны, если бы не чернота глаз, когда он меня касается. На днях он перебрал, наверное, не помнит, но…я, кажется, стёр кожу на шее в кровь, смывая его пьяные попытки поцеловать. Сколько ни три, я навсегда помечен, и никакие духи не перекроют этот запах похоти. Хочу в объятия Юнги. Мне так не хватает пачули — на его теле этот аромат раскрывается по-особому, его не сымитировать, не подделать. Уже взял билеты. Меньше месяца ждать, а там — целых две недели рядом с ним в Сеуле, умело прикрытые празднованием Рождества. Конечно, я хочу увидеть и Соён с Чимином, и Туёна, и, чем чёрт не шутит, мать, но Мин Юнги… Он не просто на вершине всех списков, он — единственное моё настоящее желание, то, что мне жизненно необходимо. Пытаюсь работать, отвлечься, но продолжаю сходить с ума от своих чувств. Помешанный. Дурак. Глупец. Но лучше уж чувствовать, лучше проживать эти эмоции, чем искать лишь ночных приключений. Среди миллиардов людей для меня есть лишь его лицо, лишь его смех, лишь его голос я отличу с лёгкостью. Его образ отпечатан в памяти, его улыбку я навечно сохраню в сердце. Я научусь жить с этой любовью, даже если она останется невзаимной, найду способ быть счастливым в тени его счастья, даже если оно не со мной. Ведь я так хочу, чтобы ему было хорошо! Наивно ждать, что когда-то Мин Юнги по-настоящему увидит меня. Но я и не жду. Мне хватает того, что он не убегает от меня. Позволяет касаться его жизни».Отрывок из дневников Мин Юнги:
«Жизнь без него всё сильнее меня угнетает. Некому рассказать, некому раскрыть душу, и вот я снова здесь. Бумага ведь не способна разбалтывать секреты, верно? Хосок уверен, что я позабыл свою влюбленность в загадочную незнакомку, но ведь не расскажешь ему, что уже три недели мы с Хёрин не спим, потому что я просто не хочу. Не могу. Она разбита, ищет проблему в себе, и я кажусь себе самым ужасным человеком в мире, потому что не могу признаться. Может, стоит обсудить это с психологом? Я не знаю. Как будто, если скажу кому-то, что мне нравится мужчина, сломаю весь свой образ, подставлю всё своё прошлое под большое сомнение. Люди ведь не могут так кардинально измениться. Я такой был всегда или я такой только из-за и для него? Презираю порноиндустрию, но вчера поступился своими принципами. Открыл гей-порно с высоким рейтингом, и это не показалось мне совсем уж мерзким… Да, вопросики вызывает, мне сложно представить себя на любом из мест, но мужское тело тоже может быть привлекательным, не так уж это и отвратительно… Хотя женские изгибы мне всё ещё нравятся куда больше. Сложно представить себя в постели с ЧЧ. И не хочется. Я могу представить поцелуй, и даже от этой фантазии, если честно, мне хорошо. Кажется, я слишком долго смотрел на его губы, так хорошо могу их вспомнить. О тяжелом. Неделю назад Аёнг похоронили. Намджун плакал навзрыд, а Джин, тоже успевший похоронить свою мать, был его опорой, несмотря на собственное состояние. Не знаю, то ли я его заразил, то ли он меня, но Намджун, кажется, влюблен в Джина. Я тоже, признаться, выплакал в тот день все слёзы. С её смертью ожил мой друг. Уйти — это то, чего Аёнг хотела, то, чего её лишали многие годы. К самоубийству можно относиться по-разному. Кто-то считает это слабостью, кто-то считает эгоизмом, кто-то — сумасшествием. Я думаю, что это спасение. Если человек решает, что другого выхода нет, если ему настолько плохо, что «совсем не быть» кажется лучшим вариантом, никто не смеет его осуждать. Да, это больно, и больно до ужаса. Знать, что человек ушёл сам, для близких куда страшнее, чем потерять его из-за случайности или болезни. Потому что винить некого. Куда проще злиться на пьяного водителя или рак, чем на того, кого и так лишился. Мне жаль, что Аёнг не нашла другого выхода. Она была светлым человеком, очень добрым, но никогда я уже не узнаю, что на самом деле скрывалось за этой ширмой из радости. Чужие внутренние демоны порой бывают слишком пугающими…»Декабрь.
Реальность.
У Чонгука натурально (что для него не свойственно) трясутся руки. Он пытается сжать их в кулаки, но не получается. Все силы уходят на то, чтобы пытаться успокоить свои бушующие мысли. Конечно, он рад был видеть Туёна с матерью, и обед с ними был великолепен, но в разы важнее для него праздничный ужин, куда его пригласили, как только узнали дату его прилёта. Сейчас он становится куда популярнее, на улице к нему даже дважды в день подходят, прося сделать фото. Это так странно осознавать, ведь внутри вовсе ничего не меняется, не звучат фанфары, не раздувается эго. Он всё такой же Чон Чонгук, просто к гонорару прибавляется нолик, иногда не один, только и всего. Таксист будто намеренно слишком спешит, ускоряя встречу с неизбежным. Чонгук не хочет выходить из машины, он не готов, не готов! И вот, ему открывают дверь. Отступать некуда. Он ёжится, поправляя пальто, окидывает взглядом большой дом, сияющий праздничными огнями, и присвистывает. Не так Гук представлял себе загородную резиденцию Мин Юнги, ой, не так. Помпезно. Шикарно. Впечатляюще. Он ожидал увидеть просто стильный двухэтажный домик, но вынужден задрать голову, чтобы рассмотреть этот черновик дворца. Забавно вспоминать, как Юнги рассказывал ему, что не может починить здесь дурацкую лестницу. Столько сил и денег вложено в дом, но именно мелкий ремонт порой самый энергозатратный и невыполнимый. Как и самый счастливый, процветающий с виду человек неизбежно имеет внутри незалеченные раны. Машин во дворе не так много, кое-какие Чонгук даже узнаёт. Перед входной дверью он замирает, но в последний раз собраться с мыслями ему не дают. Чимин, увидевший подходящего друга через идеально вымытые окна, встречает его тёплыми, особенно на контрасте с декабрьским холодом, объятиями. Внутри дом куда уютнее, чем снаружи, Гук мгновенно чувствует себя на своём месте. Не всегда стоит судить книгу по обложке. Тёплые тона, мягкие углы, минимализм и сдержанность, но не холодная, а такая приятная, такая идеальная. В центре огромной гостиной стоит высокая ёлка, столь пышная и нарядная, что Чонгук приоткрывает рот. Чимин ловко передаёт ему в руку бокал с вином, и они чокаются, погружаясь в атмосферу праздника и первую стадию опьянения. Чимин и Соён собирают в доме у господина Мина своих близких людей, чтобы вместе отметить наступающее Рождество. Госпожу Чон тоже приглашали, но она, всё ещё имея старые обиды на мать Чимина, от визита отказалась (хотя на самом деле решающую роль сыграла неловкость после очередного неудавшегося флирта с неприступным Мин Юнги). Смотрит Чонгук лишь в лицо друга и иногда — под ноги, любуется красиво выложенной плиткой пола. Несколько товарищей подходят его поприветствовать, Гук тепло принимает их общество, всячески оттягивая момент, когда придётся взглянуть по сторонам и столкнуться с неизбежным. Чимин порхает к другим гостям, а Чонгук, оставив приятелей, подходит к шоколадному фонтанчику, поднимая голову и сразу же цепляясь за прекрасный образ в другом конце гостиной. Прицел работает отлично. Его смех он слышит сквозь пелену остальных звуков, а свет его глаз, кажется, соревнуется с яркостью многочисленных гирлянд. Гук зависает, не веря, что это реальность, что тот, кто занимает его мысли последние полгода, сейчас выглядит таким счастливым без него, таким лёгким, таким умиротворённым. Открытие и радует, и разбивает одновременно. Хёрин наконец сопровождает его в кругу знакомых, публично заявляет свои права, а не отсиживается дома, играя роль домашнего питомца (Холли вполне достаточно). Интересно, как реагирует на её присутствие Ким Джису? Больно. Чонгук думает, что, пожалуй, его снова может выдать взгляд. Он собирает остатки воли, не успевшие ещё раствориться в алкоголе, и отводит глаза.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!